Оригинал взят у za_me4toj в Научиться рисовать до Нового Года? Да!

https://minothaurus.livejournal.com/6203.html

Песенко офисного планктона сотрудника
(исполняется на мотив "Губки бантиком" голосом Орбакайте)

Ой, а что это такое просыпается,
Кое-как на четвереньки поднимается?
И по стеночке туда, где уже шумит вода,
В ванной в зеркало глядит и удивляется:

Глазки-щёлочки, бровки хмурятся,
Похож на встрёпанную сонную курицу,
А в голове с утра - отчёты и звонки,
Да в спине хрустят и ноют позвонки.

На работе - суета, разброд, верчение,
Совещания, планёрки, обучение;
В почте триста три письма, я хочу сойти с ума,
Только кто потом оплатит мне лечение?

Бровки в складочку, ушки веером,
Опять программа зависает на сервере,
Цифры не сходятся, клиенты голосят,
Программист в нирване лет на стописят.

Ближе к вечеру приходит понимание,
Что начальству тоже дорого внимание -
Вызывают в кабинет: "Почему отчёта нет?
Может, штраф тебе впаять за опоздание?"

Глазки красные, лобик морщится,
Из кабинета выгоняет уборщица,
А в голове стучит: "Хочу сто грамм - и спать".
Завтра утром всё завертится опять.

https://minothaurus.livejournal.com/6068.html

Правила
Персонаж: Кощей Бессмертный
Место и время: замок графа Дракулы, полночь


Часы затейливой венцейской работы прозвонили двенадцать раз – полночь. Глухое, смутное время. В эту пору не открывают городских ворот, не пускают в дом случайных путников: того и гляди, черта приветишь. Вот и замок валашского господаря прикидывался темной неприступной скалой, но знающие люди умели находить потайные ходы в каменных стенах.

- Сударь, гонец от Иштвана Мареша! Захвачен турецкий лазутчик! Вы велели доставить немедля…

- Пускай готовят малую пыточную да принесут вина. Скоро буду.

Жаровня давала слишком мало света. Распорядившись зажечь светильники, Влад Цепеш Дракула опустился на стул с резной спинкой и принялся рассматривать пленника, распятого на дыбе. Тот был высок, тощ и невообразимо грязен – кровь и глина сплошной коркой покрывали лицо.

- Эй, Мирча, облейте-ка его водой. Хочу поглядеть, что за птичка попалась Иштвану в силки.

Двое прислужников немедленно кинулись выполнять указание. Поток ледяной воды обрушился на лазутчика, но тот лишь запрокинул голову, будто только что выскочил из парной и холодная купель ему в радость. Еще два ведра – и пленник стал, наконец, походить на человека, а не на потешную харю, в которую рядятся парни на святки, пугая случайных прохожих и требуя отступного. Влад сделал знак, и подручные мигом сгинули в тень, оставив господаря наедине с несчастным. В чем – в чем, а в горькой участи пленника никто не сомневался.

- Ну, нехристь, отвечай: как звать, какого роду-племени, кому служишь?

- Крещеный я. Служить никому не служу, из османского полона бежал. А что до имени… Турки Кощеем* звали, и ты так зови.
(*кощей - от тюркского kоsci «невольник»)

Лазутчик изъяснялся по-мадьярски и ничуть не походил на турка. Длинные слегка вьющиеся волосы потемнели от воды и пыли, но было видно, что они куда светлее, чем у османов. Разрез прозрачных, как вода, глаз, черты худого лица – резкие, но крупные – говорили о славянской крови. Впрочем, это ничего не значило. Мало ли у турков полонянок из северных краев, да и предателей-перебежчиков хватает… ой, хватает!

Влад оскалился и, поигрывая кривым кинжалом, подошел к Кощею. Полоснув лезвием по лохмотьям, составлявшим одежду пленника, он внимательно оглядел тело мужчины. Несмотря на худобу, в нем чувствовалась порода – длинные руки и ноги, широкие плечи, крепкие и сухие мышцы воина, а не земледельца или купца. Дворянская косточка. На шее на кожаном гайтане висел простой крестик и еще какой-то кругляш. Не раздумывая, Влад срезал непонятную штуку и поднес поближе к огню. Кругляш оказался старой серебряной монетой. С одной стороны был изображен некий князь в окружении неразборчивых значков, а с другой стороны – двузубец, левый конец которого завершался крестом.

- Что это? – Влад ткнул монетой пленнику в лицо. – Зачем носишь?

- Русинская куна. Пожаловали за службу.

- Так ты русич? Как к туркам попал? Откуда мадьярский знаешь?

- Родичи женины у меня под Букарештом. Там и жил, когда в полон угодил.

- Бежал с Руси-то? Убил кого?

- Убил, - впервые голос пленника прозвучал глухо и невыразительно. Видать, господарь задел-таки говорливого русича (или кто он там на самом деле) за живое.

- Ладно, в душегубстве попам каяться будешь. Ежели все расскажешь, что про осман знаешь, да не солжешь – умрешь быстро и с исповедью. А станешь запираться – на кол посажу и стану кожу с живого по кусочкам обдирать. Запоешь, да поздно будет.

Хриплый смех прозвучал настолько неожиданно и не к месту, что Цепеш с трудом подавил желание оглянуться – не пробрался ли в допросную кто чужой.

- Что смеешься, Кощей? Или мук не боишься, или бессмертный ты? Я ведь вижу – ни царапин на тебе, ни синяков, ни шрамов, ни клейма рабского, кожа белая, что у боярской дочери нецелованной. Не такими из турецкого плена выходят. А я за ложь дорогую плату беру.

Отхлебнув из кубка с вином, Влад повернул колесо дыбы. Руки и ноги пленника вытянулись, напряглись, но усмешка не пропала с бледного лица.

- Сам ты не знаешь, что сказал сейчас. Правда твоя – нет на мне шрамов, нет и клейма. И мук тяжких я не ищу. Только смерть моя не во власти твоей. А про турок слушай: идет на тебя Махмуд-паша, и янычар с ним тридцать тысяч. Они сперва за Дунаем встанут, а к тебе пошлют Юнус-бея да Хамза-пашу, чтоб выманить из крепости в поле да и подрезать валашскому соколу крылья. Думай, господарь, решай – верить ли. Только знай, на янычарских пиках Раду Красавчик в Валахию въехать мечтает.

Имя Раду подействовало на Цепеша как удар плети. Дрогнули крылья орлиного носа, сузились глаза, искривились губы. Подойдя к жаровне, Влад натянул рукавицу, схватил загодя раскаленный прут за деревянную рукоять и приблизился к русичу.

- Складно поешь, птичка. Только откуда бы тебе все это знать? Или ты у султана на военных советах штаны просиживал, пока в плену был?

Пышущий жаром кончик прута покачивается в опасной близости от глаз пленника. Тот следит за ним, как завороженный, изредка облизывая запекшиеся губы. Глаза… не сейчас. Рано. Шипение, смрад паленой плоти – человек кричит и выгибается дугой, рискуя вывихнуть запястья и лодыжки. Багровый дымящийся ожог под ребрами уродует совершенную белизну – правильно, как и должно быть.

- Ну? Говори!

- На военных советах у султана сиживать не доводилось, - голос пленника ничуть не изменился. – Зато в гаремах можно всякого наслушаться, особенно когда у особо ретивых языки развязываются.

- Как же ты в гарем пробирался? Ты ж не евнух, чтобы тебя в цветники пускать.

Взгляд Цепеша уперся Кощею в пах – там все было на месте, как и полагается мужчине, а не среднеполому недоразумению.

- Почему же? Евнух. Был.

Влад хотел было сменить прут на клещи – авось больше толку будет – но замер, не в силах отвести глаз от бледной груди бывшего евнуха. Свежий ожог стремительно светлел, рубцевался… вот от него осталась только полоска розовой кожи… вот и она исчезла, как не бывало. Дракула поднял было руку для крестного знамения, но в этот миг раздался пронзительный скрип и скрежет. Пленник, страшно оскалившись, выдирал железные кандалы из дубовой доски. Лопались скобы, вылетали клинья, по пыточному столу пробежала уродливая трещина.

Как завороженный, Влад смотрел на Кощея: вот он встал, гремя обрывками цепей; вот походя прихватил недопитый кубок с вином, осушив его одним глотком; вот с интересом оглядел арсенал палаческих приспособлений… и вдруг – рывок, и валашского господаря сковало железными обручами поперек груди: ни выдохнуть, ни вздохнуть. Светлоглазый русич прижимался к нему сзади – тесно, будто к жене, – и Цепеш чувствовал, как набухает чужое мужское естество. Кровь стучала в висках, мутная пелена застила взор, внизу живота шевелилось кубло разбуженных змей. Все знали – ежели Дракула уличал кого в мужеложстве, то виновному отрезали уд, а после протыкали железной спицей от глотки до паха.

Чужой шепот пролился водой на раскаленные угли:

- Бешеный волк, душегубец… Никого не щадишь – ни себя, ни врагов, ни народ свой. Хозяина бы тебе хорошего с твердой рукой, да знать не судьба… Слушай, Влад, не убью тебя, и без того много крови на мне. А ты запомни: умрешь без покаяния, со злобой в сердце – не видать твоей душе покоя. На луну выть будешь, землю жрать, да поздно. Проклятий на тебе, как блох на собаке, глядишь – какое и сбудется. Знаю, о чем говорю.

Валясь в беспамятство от удара в висок, Цепеш все еще чувствовал на себе чужую хватку, как ошейник… ошейник…

Кощей немного постоял над беспамятным телом, потом переложил его на пыточный стол, где недавно лежал сам. Снял с воеводы рубаху, штаны, сапоги – не ходить же по замку голым. Оделся – к счастью, сапоги оказались впору, – допил оставшееся в кувшине вино. Еще раз посмотрел на бесчувственного господаря – с жалостью? Потом нагнулся и поднял с пола оброненную куну, прошептал: «Святополк на престоле, а се его серебро». Он сам чеканил эти монеты четыре с лишним века назад. Пожалуй, давно пора забыть об удельном киевском князьке. Святополк умер – да здравствует Кощей. Куна полетела в огонь. В следующую секунду допросная зала опустела, только одинокая летучая мышь бестолково металась под потолком.

Святополк Окаянный - князь туровский и великий князь киевский. «Повесть временных лет» обвиняет Святополка в убийстве трех его братьев: Бориса, муромского князя Глеба и древлянского князя Святослава. Борис и Глеб при Ярославе были прославлены как святые мученики. В битве на реке Альте с варяжской дружиной Ярослава Святополк получил рану и был вынужден бежать. Смерть его наступила в дороге где-то между Чехией и Польшей.

https://minothaurus.livejournal.com/5713.html

Правила
Персонаж: Штирлиц
Место и время: США времен "сухого закона"

Штирлиц наотрез отказался со мной сотрудничать, увы.

«Юстасу. По нашим сведениям в Нью-Йорке велись переговоры между боссом мафии Сальваторе Маранзано и членами национал-социалистической немецкой рабочей партии. Достигнуто соглашение о финансировании деятельности НСДАП со стороны «семьи». Необходимо устранить Маранзано и сорвать договоренности. Алекс.»

Человек шел по городу. Прямые, как стрела, улицы пересекались со своими копиями, образуя некое подобие шахматной доски, расчерченной на клетки-кварталы. Здания, высившиеся вдоль тротуаров, походили друг на друга как две капли воды. Порой человеку казалось, что он движется по кругу: небоскреб, затем старый кирпичный особнячок, небоскреб, бакалейный магазин, небоскреб, аптека, почтамт, перекресток, и все по новой. В нормальном городе просто не может быть столько почтамтов.

Человек ощущал себя слоном. Не громадиной с хоботом и ушами, а шахматной фигурой, офицером с перетянутой в рюмочку талией. До окончания хода слону оставалась всего одна клетка: место пересечения Пятой авеню и Пятьдесят второй западной улицы было, как флажком, отмечено иглой Рокфеллер-центра. Над средним Манхэттеном сгущались сумерки, город наполнялся дрожащим электрическим светом. Пахло сиренью и бензином. Здесь, в сердце Большого Яблока, Великая депрессия отступала перед гламурной роскошью Бродвея. Рестораны и мюзик-холлы, распахнув челюсти дверей, поджидали свою добычу, но тот, кто ощущал себя шахматной фигурой, не годился им в пищу. Не сегодня.

Вполне соответствуя окружающему блеску – модный костюм в тонкую полоску, шляпа, лаковые штиблеты, – человек выбрал своей целью неказистую дверь темного дерева. Постучав или, скорее, погладив ее костяшками пальцев, он замер в ожидании. Через несколько минут некто невидимый впустил визитера внутрь.

- Меня ждут, - негромко обронил вошедший и проследовал за служащим в смокинге куда-то в недра помещения. За пирамидой из пустых картонных коробок обнаружилась еще одна дверь, на косяке которой человек отбил сложный ритм. На сей раз дверь распахнулась сразу и так широко, что чуть было не стукнула обладателя полосатого костюма по носу.

- Айзек! – донеслось изнутри. – Заходи скорее, сукин ты сын!

У того, кого назвали Айзеком, было много имен, хотя сам он предпочитал называть себя Штирлицем. Имя звучало чуждо, оставляя кислый привкус на языке. Человек точно знал, что он – агент русской разведки, настоящая его фамилия Исаев, оперативный псевдоним – Юстас, а здесь он известен как Айзек Николз. Откуда взялся Штирлиц? Память молча крутила кукишем у человека под носом – он не помнил ничего из собственного прошлого. Детство, семья, учеба, переезд в Штаты (или он родился здесь? да нет, вряд ли) – сплошное слепое пятно. Его нынешнее существование началось примерно год назад. Он поступил на службу в ФБР и стал не последним человеком в империи Джона Гувера. Перед глазами тут же побежал текст, будто титры немого кино:
«Джон Эдгар Гувер, родился 1 января 1895 года, работал помощником министра юстиции Палмера,, с 1924 года возглавляет Федеральное Бюро расследований. Раздражителен, упрям, недоверчив, честолюбив. Не женат, любовницы нет. Ходят слухи о гомосексуальной связи Гувера с его заместителем, Клайдом Толсоном, но точные сведения отсутствуют».

Штирлиц тряхнул головой и перевел взгляд на громогласного толстяка, восседавшего в глубоком кресле возле камина. В одной руке толстяк держал сигару, в другой – стакан, наполненный, по-видимому, отнюдь не чаем, несмотря на «сухой закон». На низеньком столике стояла початая четырехугольная бутылка и пепельница. Это был не кто иной, как Джимми Уолкер – мэр Нью-Йорка, записной пьяница и взяточник, с потрохами продавшийся итальянской мафии, завсегдатай клуба «21», в котором у него имелся персональный кабинет для встреч с «неудобными» людьми и дегустации контрабандного пойла.

- Выпьешь, Айзек? Это тебе не поганый moonshine – настоящий скотч!

- Спасибо, не откажусь.

Тот, кто называл себя Штирлицем, поддернул безупречно отглаженные брюки и присел на край второго кресла по другую сторону от столика. Взял предложенный стакан, чуть пригубил янтарную жидкость и покатал ее на языке, прикрыв глаза.

- Какого черта ты притащил свою задницу в Нью-Йорк, парень? Не сидится в Вашингтоне, а? Поразвлечься приехал? Небось, все еще не женат? Я знаю тут одно местечко…

- Послушайте, Уолкер, я по делу. Прошел месяц с тех пор, как Маранзано прикончил Джо Массерию и объявил себя боссом боссов. Сицилийские падальщики рвут Нью-Йорк на части, вы наливаетесь скотчем, ваш начальник полиции разводит руками и регулярно уезжает из города на уикэнд в машине, полной верещащих девиц. Вам не кажется такое положение вещей не совсем нормальным?

Толстяк сощурился и грохнул стаканом по столу.

- Что я могу, Айзек? Ты прекрасно знаешь, что у меня связаны руки.

- Да, постоянно пополняющимся банковским счетом. Вам назвать номер?

- Прекрати свои ФБР-овские штучки, щенок!

- Перестаньте, Уолкер. Будем откровенны: четверти вашего досье хватит на то, чтобы со свистом вылететь из мэрского кресла и примерить тюремную робу. Поэтому я вам искренне советую не огрызаться, а оперативно организовать мне встречу с…

«Кого же выбрать? Кто из глав семейств способен перевернуть ситуацию?
Вито Дженовезе. Родился в 1897, сидел за незаконное ношение оружия. Курирует рэкет, занимается организацией заказных убийств, дьявольски хитер и изворотлив. На первый взгляд, идеальный кандидат. Однако, поговаривают, что Вито потерял голову от любви к Анне Петильо и целыми днями торчит в кофейне напротив ее дома. Не подходит.
Фрэнк Костелло, прозвище Премьер-министр. Родился в 1891, сидел за участие в бандитском налете. Занимается игорным бизнесом, вращается в политических кругах Нью-Йорка. Предпочитает обходиться переговорами там, где остальные хватаются за оружие. Не подходит.
Сальваторе Лючано, прозвище Счастливчик. Родился в 1897, сидел за наркотики. Был правой рукой Джо Массерии. Люди Маранзано пытали Лючано в надежде выйти на тайник с героином, а потом выбросили умирать в сточную канаву. Говорят, этих людей нанял сам Джо, который почуял в Лючано соперника. Счастливчик выжил и помог Маранзано устранить своего бывшего босса в обмен на титул subcapo. Обожает женщин и азартные игры. Не простил Маранзано изуродованного лица, лишившего его второго прозвища – Денди. Пожалуй, он».

- …с Лючано.

Уолкер побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

- Счастливчик Лючано? Зачем он вам?

- Это вас не касается. И не вздумайте даже намекнуть, что я из ФБР, иначе тюрьмой не отделаетесь. Завтра, Уолкер, вам ясно?

- Да где я тебе до завтра возьму этого макаронника? За кого ты меня принимаешь?

- За человека, который каждую пятницу встречается со Счастливчиком и с Вито Дженовезе в подпольном карточном клубе на углу авеню Америкас и сорок девятой. Сегодня пятница, Уолкер.

Толстяк крепко выругался и с ненавистью уставился на Айзека.

- За горло берете, гады.

- Бросьте, Уолкер. Считайте, что вас слегка пощекотали.

- Что мне ему сказать?

- Счастливчику? Скажите, что с ним хочет встретиться герр фон Штирлиц по вопросу немецких инвестиций. Думаю, этого будет достаточно.

Человек в полосатом костюме поднялся и шагнул за дверь в непроглядную черноту, внезапно затопившую коридор и пирамиду картонных коробок.

***
- Что вы тут наворотили?! – начальственный рык разносился по небольшой комнатушке, отскакивая от стен, которых не было видно под слоем картинок из журналов и почерканных невнятных схем на больших листах. – Вы бы еще эмулятор президентских выборов туда впихнули!

- А что, - оживился один из присутствующих, взлохмаченный молодой человек в летнем костюме. На шее у него болталась целая связка разноцветных бус и амулетов вкупе с наушниками. – Было бы здорово. Как пойдет развитие Америки, если Рузвельт не станет президентом? Когда закончится Великая депрессия? Отменят ли сухой закон, наконец?

- Прекратите дурацкие шуточки! – взорвался первый, вытирая со лба пот. – Это, по-вашему, можно продать? Это, по-вашему, остросюжетная игра с элементами боевика и триллера? Эстеты недоделанные! Ваш Штирлиц должен пить водку, играть на балалайке, стрелять направо и налево и травить анекдоты, а не изображать из себя помесь английской королевы и университетского профессора! И этот еще… мэр Нью-Йорка. Что, думали, я не замечу?! Шаржи на начальника рисуем? В общем так, «пилот» вы просрали. У вас неделя на то, чтобы переписать сценарий, иначе пеняйте на себя. Все.

***

Штирлиц шел по городу. Он знал, что должен встретиться с главарями нью-йоркской мафии и устранить ее нынешнего босса, остальное его волновало мало. Потом можно зайти в один бар, где подают настоящую русскую водку, если назовешь верный пароль. Дома ждет радистка Кэт с кастрюлей наваристого борща… Жизнь была простой и понятной.

«Маранзано был убит людьми Лючано через полгода после смерти Массерии. Вместе с Маранзано на тот свет отправилось, часто после изощренных пыток, около сорока его приспешников. Резня, продолжавшаяся несколько дней, получила название Ночь длинных ножей».

https://minothaurus.livejournal.com/5507.html

Правила
Жанр: любовный роман
Персонажи: архангел, невротичная брюнетка с тявкающим чихуа-хуа
Слово: Никарагуа


У него были потные ладони. В списке мужских смертных грехов, составленном Энн на пороге совершеннолетия, потные ладони занимали не последнее место наряду со скупостью, занудством, усиками а-ля Кларк Гейбл и нелюбовью к животным. Энн едва удержалась от гримасы отвращения.

- Майкл Боунс, - представился он и нервно облизал узкие губы. – Первый раз в Бразилию?

- Нет, - процедила Энн и отвернулась.

Сосед слева был куда более интересным объектом для наблюдения. Платиновые волосы до плеч, слегка вьющиеся на концах, классический нос, волевой подбородок… Жаль, цвет глаз рассмотреть не удавалось – красавчик отвернулся к иллюминатору и, похоже, собирался просидеть в такой позе весь рейс. «Красив как архангел», - подумала Энн и сама удивилась пришедшему на ум сравнению. В добрых католичках она не числилась да и воскресную школу посещала из рук вон плохо.

От религиозных размышлений ее отвлек Майкл. «Назойлив», - появилась галочка напротив очередного пункта списка.

- Хотите, я уберу Ваш багаж на верхнюю полку? Мне совсем не трудно!

Он протянул было руку к ярко-голубой сумке, которая лежала у Энн на коленях, как та разразилась возмущенным тявканьем. Разумеется, звуки издавала сумка, а не девушка, впрочем, последняя недолго оставалась в стороне.

- Вы с ума сошли? Кэнди, мою Кэнди – на багажную полку?! Да как у вас язык повернулся?!

Майкл рассыпался в извинениях, но Энн не слушала, извлекая из переноски возбужденно повизгивающий комок рыжего меха.

- Тише, моя маленькая, успокойся. Мамочка никому не позволит обижать свою принцессу…

Бормоча эту чепуху, Энн краем глаза следила за красавцем-блондином, не повернется ли тот полюбоваться на умилительную картину. Ей говорили, что мех любимицы удивительно подчеркивает темные волосы и глаза хозяйки. К тому же, женщина с собачкой – это почти мадонна с младенцем, только лучше, ведь младенцы так надоедливы и шумны.

Сосед справа и впрямь повернул голову на звук – глаза у него оказались очень насыщенного зеленого цвета, что наводило на мысль о контактных линзах – и вдруг скривился, как от зубной боли. Через минуту подошла стюардесса.

- Чем могу помочь, мистер?.. – обратилась она к блондину.

- Хель. Алан Хель, - буркнул тот. – Скажите, разве правила воздушных перевозок допускают присутствие животных в салоне самолета?

- Да, сэр. Небольшие животные весом до семнадцати с половиной фунтов могут лететь в салоне вместе с хозяевами при наличии специального контейнера для транспортировки. Если вас раздражает такое соседство, я могу подыскать вам другое место после того, как самолет наберет необходимую высоту.

Красавчик дернул плечом и опять отвернулся к окну, наградив Энн ненавидящим взглядом. Та в долгу не осталась. Кэнди приглушенно всхрапнула – будто хихикнула.

- Мэм, - теперь стюардесса обращалась к ней. – Пожалуйста, уберите ваше животное на место, мы готовимся к взлету.

- Кэнди – не мусор, чтобы ее «убирать»! Она, между прочим, живое существо!

Стюардесса отошла, сверкнув напоследок дежурной улыбкой. Энн возмущенно посмотрела ей вслед и излишне резко застегнула «молнию» на переноске.

- Какой породы ваш питомец? – снова Майкл.

- Чихуахуа.

- О, священная индейская собака! А вы верите, что…

- Уважаемые пассажиры, просим вас занять свои места, пристегнуть ремни безопасности, привести спинки кресел в вертикальное положение и отключить электронные приборы, - перебил надоеду голос стюардессы.

Авиалайнер начал разбег. Чтобы пересечь дальнейшее общение, Энн уткнулась в книгу. Но популярный любовный роман «Страсть в Акапулько» почему-то не мог увлечь девушку. Для вида она иногда переворачивала страницы, а сама думала об Алане. Почему он так отреагировал на пушистого ангелочка? Возможно, у него была возлюбленная, с которой ему пришлось расстаться. Может быть, она даже умерла? И у нее, наверное, была такая же собачка. И теперь Кэнди напомнила Алану о его жизненной драме…

Расчувствовавшись, Энн полезла было за платком, но тут самолет ощутимо тряхнуло. И еще раз. Инстинктивно вцепившись в подлокотники кресла – книга полетела на пол, – Энн бросила взгляд на иллюминатор. Снаружи буйствовала чернота, озаряемая всполохами молний. Было ощущение, что кто-то взбивает миксером черничный мусс в огромной чаше неба. Сердце то подпрыгивало к горлу, то проваливалось в желудок. Но страшнее всего было смотреть на Алана. От его лица исходило синеватое трупное свечение, особенно заметное в темноте салона. Глаза и рот зияли черными провалами в белой маске, скрюченные пальцы рвали ворот рубашки. Энн в ужасе отшатнулась, и очередной толчок чуть не сбросил сумку с ее колен. Кэнди залилась лаем. Чья-то рука поддержала переноску, и Энн вцепилась в эту руку изо всех сил, как в спасательный круг. Включилась громкая связь, но треск помех не давал расслышать слова капитана. «Уважаемые пассажиры… грозовой фронт… вынужденная посадка в аэропорту Манагуа… сохраняйте спокойствие…»

- Прекрати это! Прекрати!!! Ты же можешь, я знаю! Заклинаю тебя во имя Рахмана, Ха-Кадош барух ху!

Рёв Алана заполнил собой всё пространство, не оставляя места другим звукам. Блондина выгнуло дугой, изо рта пошла пена, глаза закатились… Больше Энн ничего не видела.

Придя в себя от резкого запаха нашатыря, девушка обнаружила, что она по-прежнему в самолете, который, слава богу, больше не болтается из стороны в сторону наподобие собачьего хвоста. Перед ней появился стакан с водой. Энн отхлебнула и закашлялась.

- Где мы? – кое-как выдавила она.

- Не волнуйтесь, мы приземлились в Манагуа. Вам лучше? – участливо поинтересовалась стюардесса.

- Манагуа… это где?

- Это столица Никарагуа, Центральная Америка, - ответил мужской голос.

Энн опустила руку на колени и не обнаружила переноски.

- Где моя Кэнди? Где моя девочка?! С ней что-то случилось, да? Она пострадала?! Боже, нет…

- Успокойтесь, с вашей подружкой все в порядке.

Энн рывком выпрямилась в кресле. Голова слегка закружилась. Ее малышка сладко спала на руках у Майкла (на правой отчетливо виднелись синяки от пальцев), а тот улыбался милой и смущенной улыбкой.

- Извините, что позволил себе… ей было одиноко, она скулила и тявкала, я всего лишь хотел успокоить…

Энн не дала ему договорить и крепко обняла мужчину, стараясь не потревожить сопящую Кэнди. Поцелуй вышел неловким, но искренним. Следующий получился гораздо лучше. Об Алане Энн даже не вспомнила.

***
Михаил с удовольствием потянулся и пошевелил крыльями. Все-таки пребывание в малом теле утомляет. Но, надо признаться, оно того стоило. И идея вселиться в собаку (как ее там, Кэнди, кажется?) тоже была хороша – следов присутствия божественной сущности почти не остается. А ведь он фактически вмешался в ход событий и спас эту летающую лоханку от падения. Но Ал так умолял… Смешно – Алфофаниэш, Меч Асмодея, и впрямь до истерики боится самолетов, Гавриил не соврал. Но карточный долг – дело святое даже для князей преисподней. Ох и припомнит ему Ал этот проигрыш на следующей игре в покер. Ничего, так даже интересней! Только бы Гур не проведал, что Михаил ужасно не любит ездить в метро…

https://minothaurus.livejournal.com/5274.html

Монада

Монада – излучение Божества, живое зеркало Вселенной.
Г.В. Лейбниц

Глава 1.

Сегодняшний день решительно ничем не отличался от невесть какого количества предыдущих, и не было надежды, что дни будущие не окажутся похожими на этот, как близнецы-братья. Конечно, полной идентичностью дни не страдали. Вчера, например, он заказывал на обед пиццу с острыми перчиками, как игриво было написано в меню, а сегодня обошелся рыбным супом и гречневой кашей. Вчера его любимые джинсы оказались по колено в грязи, потому что сильнейший ливень прихватил его по дороге от метро, но ожидание окончания разгула стихий под козырьком ближайшей «стекляшки» показалось ему столь же бессмысленным, как и перспектива промокнуть насквозь. Вот он и промок, а джинсы не высохли за ночь, и на работу пришлось топать в старых нелюбимых брюках (ух, как тяжело было загладить на них стрелку!). А позавчера ошалевшее солнце чуть не прожгло дыру на спине его рубашки, как назло, с длинными рукавами. Рукава очень хотелось закатать, но не приходить же в контору помятым и пожеванным? И он мужественно терпел солнечные укусы, пока шел по пыльной кривой улочке (в горку, конечно, в горку) к месту ежедневного трудового подвига.

Оное место находилось в небольшом полуподвальчике в подворотне. Маленькая комнатушка с одним столом, на котором похрюкивал старенький ноутбук, двумя пожилыми стульями, облупленным сейфовым ящиком и вентилятором, который, надсадно гудя, гонял по помещению теплый и вязкий, как овсяный кисель, воздух, носила громкое имя «офис». И, пятью ступеньками ниже, – склад, где стояла полутьма, пахло бумагой и пылью, и кривоватыми рядами высились картонные коробки с невнятной маркировкой, скрывающие от любопытных глаз свое содержимое.

Клиенты появлялись здесь не часто, но и не так чтобы уж совсем редко. Крупные покупатели (а были и такие), как правило, делали предварительные заказы с подробной спецификацией, так что его роль сводилась к сверке бумаг, начертанию своей подписи в паре-тройке мест и выдаче курьеру оплаченного груза. На более мелких клиентов он мог потратить до двух часов (а с одним просидел три, но это был рекорд), показывая им каталог, объясняя особенности разных видов и марок товара, производя демонстрацию. Кстати, увлекаться последним не рекомендовалось – товар для стенда выдавали скупо и неохотно.

Остальное время он проводил, тупо глядя в грязноватое окошко на уровне земли, или читая какие-то старые журналы, непонятно откуда появлявшиеся в самых неожиданных местах, или без особого аппетита жевал доставленную прямо в офис еду, так как отлучаться с рабочего места запрещалось. Интернета, конечно же, не было – еще бы, зачем это его работодателю могло понадобиться подключать к Сети захудалую точку. В общем, описать все это можно было одним словом – «прозябание».

Но, кажется, пришла пора немного подробнее рассказать о главном герое, а то все «он» да «он», будто и имени у него нет. Знакомьтесь: Владимир Сергеевич Петров, 28 лет, холост, два образования – филологическое и юридическое (второе, впрочем, незаконченное). Внешность вполне среднестатистическая: серовато-зеленоватые глаза, темно-русые волосы ежиком, овал лица стремится больше походить на круг, нос, губы, уши – все на отведенных природой местах. Из особых примет можно упомянуть разве что родинку возле правого глаза. Смешная она была, родинка эта, напоминала костяшку домино – «дубль два».

Имя свое по молодости Владимир не очень-то любил, затертое оно какое-то было, моментально выветривалось из памяти новых знакомых. Поэтому, представляясь в первый раз, особенно девушкам, он выдумывал что-нибудь экзотическое и заковыристое, например, Казимир, Илларион или Ксенофонт (в последнем случае он предлагал ласково называть себя Ксеня). Кстати, реакция на подобное представление позволяла произвести первичный отбор особей женского пола на предмет возможности дальнейшего общения. Да, и еще родился он 29 февраля. Видимо, сдав младенцу такую карту – день рождения раз в четыре года, – судьба глубоко вздохнула и решила этим ограничить исключительность нового человека.

Впрочем, обстоятельства его смерти тоже отличались необычностью, хотя эта необычность была сродни тому разделу «Книги рекордов Гиннеса», где помещены истории о самых дурацких способах ухода из жизни. Да, да, вы не ослышались, на момент нашего повествования герой был уже пару лет как мертв.

Собственно, Вова Петров, или Лама, как звали его друзья, никак не мог предположить, что стерва-судьба будет выделывать такие лихие виражи, да и кто бы мог? С момента рождения он четко вписывался во все графики и таблицы роста, веса и развития младенцев, причем всегда в середину шкалы. В школе был устойчивым хорошистом, никаких особых талантов не проявлял, но и провалов у него не было. Точные науки усваивал он без заметного напряжения, но лавры великого физика или математика были для него недостижимы. Химия, биология, астрономия – все это были просто названия предметов в школьной программе, не находящие специального отклика в душе.

Литература… Да, читать он любил, и читал много и с удовольствием, но внешних проявлений эта любовь избегала. Сочинения из-под его пера выходили вполне себе крепкие, показывая знание материала и зачатки литературного анализа, но серенькие, без огонька. Пописывал и стихи в свое время, рифма там периодически хромала то на одну, то на другую ногу, а действо разворачивалось вокруг несчастной любви, смерти и описаний природы. Бросил. В старших классах вдруг увлекся буддизмом, размышлял над коанами, садился иногда на переменах в позу лотоса, дабы помедитировать без помех (лукавил, конечно же, без помех ни разу не получилось). Именно тогда он и заработал свое прозвище, частенько обсуждая с приятелями фантастические планы насчет поездки в Тибет за просветлением.

Со спортом особой любви как-то не сложилось – походил он в волейбольную секцию, на плаванье, даже в кружке по спортивной гимнастике полгода «срок мотал». Записался было на каратэ, но после рассеченной брови, сломанного носа и выбитого зуба (зуб пострадал вовсе не на татами, а в раздевалке – Вова банально споткнулся и приложился о скамейку) мама встала Берлинской стеной: никаких боевых искусств, иначе вместо сына она рискует получить обмотанную бинтами мумию. Конечно, по-хорошему следовало бы проявить характер, настоять на своем, найти какие-то рычаги давления, но… Вот это самое «но» изрядно портило Вове жизнь. Настойчивости в подобных ситуациях ему не хватало категорически, а как восполнить эту недостачу он не представлял.

Так что все пошло своим чередом, «школьные годы чудесные» неумолимо близились к концу, что означало необходимость задуматься о выборе высшего учебного заведения и, соответственно, дальнейшего жизненного пути. Тут-то вышеупомянутое «но» проявило себя во всей красе. Он решительно не знал, чего бы ему хотелось в этой жизни. Перебирая названия институтов как бусины четок, он уже склонялся к тому, чтобы довериться проверенному веками «методу тыка», однако мама имела на этот счет свое мнение.

Папа у Вовы тоже имелся и исправно занимался сыном, когда ему поручалась такая почетная обязанность, но основную роль в жизни отпрыска играла мама. Нет, ее нельзя было назвать наседкой, которая на каждый чих обожаемого чада заготавливает по десять носовых платочков. Не была она и тюремщицей-надсмотрщицей, любое несанкционированное движение тела и мысли воспринимающей как попытку к бегству. И вовсе не лелеяла Вовина мама проработанные во всевозможных деталях далеко идущие планы на будущее своего сына. Но ей нравилось думать, что она имеет на мальчика влияние, тем более что мать дурного не посоветует, ведь правда? На выбор предлагалось два варианта: иностранные языки (грезилась ей смутно некая дипломатическая карьера, заграничные командировки и прочие жизненные блага) либо инженерно-строительный институт, так как там имелись кое-какие связи, способные подвести прочный фундамент под зыбкую надежду на поступление.

Хотя Вова конкретных идей не имел, он впервые решительно воспротивился чужому решению, скорее из чувства противоречия и осознания, что «надо же когда-нибудь начинать вести себя как мужчина», чем реально отстаивая собственную точку зрения. И поступил в литературный институт учиться на критика. Видимо, любовь к изящной словесности, не ответившей юноше взаимностью, породила в нем желание разобрать предмет любви на составные части и «алгеброй гармонию поверить». А может быть, приписываем мы ему то, чего и не было никогда, и выбор этот стал чистой и незамутненной случайностью.

В конце концов высшее образование было получено и потребовало своей реализации. Проще говоря, работу надо было искать. Естественно, в студенческие годы он брался за разные подработки, не сидеть же было у родителей на шее, клянча деньги на кино и мороженое. Но время шло, а солидной и высокооплачиваемой работы на горизонте не появлялось, и его все так же кормили ноги. Корректуры, рефераты, мелкая литературная поденщина – вот что служило ему пастбищем. Крупные издательства и толстые журналы манили к себе глянцем обложек, но в руки не давались.

Он и не унывал поначалу, считая, что судьба-индейка просто обязана рано или поздно упасть к нему в руки аппетитной жареной тушкой. Но бесплодное слюноотделение попусту раздражало желудок, а все индейки косяком тянулись куда-то в дальние страны, опровергая обывательское мнение о том, что эти птицы, дескать, не летают. Серая паутинка тоски начала исподволь появляться в углах его не бог весть как устроенной жизни. Институтское общежитие сменилось съемными углами, которые мелькали, как в калейдоскопе. Ну не везло ему с жильем, причем упорно и систематически. Стоило найти приличную квартирку по приемлемой цене, как через пару месяцев на голову сваливались родственники хозяев, потенциальные покупатели или даже милиция с ордером, требуя освободить площадь в кратчайшие сроки. А потом и вовсе цены на аренду подскочили так, что ему нужно было либо искать компаньона, либо возвращаться к родителям.

Конечно, логичнее всего было подыскать милую девушку, с которой стоило бы разделить кров, постель и бюджет, но здесь Ламе тоже везло, как утопленнику. Он не был ни болезненно застенчив, ни нагло развязен с противоположным полом, избегая крайностей, как, впрочем, и во всем остальном. Он мог поддержать интересную беседу, к месту ввернуть умную цитату или фривольный комплимент, дарил цветы и мягкие игрушки, поначалу даже стихи посвящал некоторым из своих пассий, но вкус, незаметно привитый стараниями институтских преподавателей, подсказывал ему, что этим лучше не злоупотреблять. Проходили два-три месяца (нет, его явно кто-то сглазил, ну что за проклятая периодичность!), и очередное «чудное виденье» заявляло, что им лучше остаться друзьями или вовсе исчезало с его горизонта без объяснений.

Оказавшись вновь под родительским кровом, Вова настроился на вялотекущую, но спокойную и предсказуемую жизнь с добавочной долей бытового комфорта от близости матери и душевного дискомфорта от того же самого фактора. Но все опять повернулось иначе, чему он уже и не удивлялся вовсе, а просто покорно вздрагивал под ударами судьбы. Из дома ушел отец. Не такая уж редкая ситуация, скажете вы, и будете правы, хотя после тридцати лет совместной жизни это происходит все же реже, чем после трех. Но особую остроту этому событию придавало то, что ушел он не просто так, и не к любовнице, а к другому мужчине, что и само-то по себе было дико и не желало укладываться в голове, а уж мать такая новость совершенно оглушила и выбила из колеи напрочь. Вся эта ситуация произвела эффект подрыва фундамента дома – жизнь ее начала рассыпаться на фрагменты, собрать которые она уже не могла и не хотела. Конечно, Вове досталось и за себя, и за отца, и за отцовского любовника. Он по очереди слушал обвинения в том, что они с отцом загубили ее молодость, причитания из серии «меня-никто-не-любит-лучше-бы-мне-умереть», подозрения в собственной нетрадиционной ориентации – «тебе уже столько лет, а девушки у тебя нет, небось в отца пошел, у-у-у, проклятая порода, скоро тоже мужика в дом приволочешь, а я так мечтала о внуках».

Лама даже пошел получать второе высшее, лишь бы поменьше бывать дома. Помочь он матери не мог – не знал как, да и не горел желанием, если быть откровенным с самим собой. Зачем ему понадобилось идти на юридический? Романтики, что ли, захотелось? Да только какая может быть романтика в громоздящихся до потолка томах законов, указов и прочих подзаконных актов? Если этим шагом он надеялся изменить вектор своей жизни, подставить новые переменные в ее уравнение, то этой цели он не достиг. Удручающие мелкие неприятности сыпались как из рога изобилия. Квартиру обворовали, выломав дверь. У них и брать-то было особо нечего, но воры не погнушались даже ополовиненным мешком картошки (которая, к слову, уже начинала прорастать). Свои места покинули телевизор, магнитофон, маленькая шкатулка с материнскими побрякушками: там не было решительно ничего ценного, но… Через неделю мать увезли на «Скорой» с сердечным приступом. Через три – выяснилось, что ей нужна операция, причем срочная, а медикаментов, конечно, нет, их нужно приобрести, и стоят они как запчасти к «Мерседесу».

Деньги он достал (собрал по знакомым), но согласия на хирургическое вмешательство мать не давала – она посерела, осунулась, враз постарела на десять лет, мелко дрожала, кутаясь в больничное одеяло, и ни в какую не желала ложиться под нож. Он уговаривал ее несколько дней, приносил шоколад и клубнику, сам при этом питаясь исключительно «Дошираком», но очередной провал жизненной синусоиды не заставил себя долго ждать.

Средства, собранные на операцию, памятуя о происшествии с ворами, он положил в банк. При этом, не мудрствуя лукаво, просто зашел в ближайшее к дому отделение, где и открыл счет. Возвращаясь после очередного посещения больницы, он увидел толпу народа возле дверей упомянутого финансового учреждения. Нехорошее предчувствие, проявившееся в виде тошноты и сосущего ощущения в районе желудка, погнало его на разведку. Поскольку выкрики в толпе сливались в нечто нечленораздельное, он выудил из монолитной массы человеческое существо более-менее вменяемого вида (им оказался молодой парень лет двадцати) и стал добывать информацию. Полученные сведения перекатывались внутри разом опустевшего черепа как стальные шарики, больно ударяя в виски. Банк закрылся на неопределенное время, сейчас вклад получить нет никакой возможности, а что будет потом – знает только милосердный Кришна, поскольку держит весь мир в своем сознании (у парня в голове, видать, тоже творилось что-то не то).

Первая мысль, пробившаяся сквозь хаос и разруху, наведенные в мозгу стальными шариками, была информационно бессодержательной и абсолютно непечатной, но она явно органично вливалась в ментальное поле собравшейся здесь толпы. Вторая мысль, видимо, сформировалась также под давлением местного эгрегора, а может, пришла из глубин коллективного бессознательного и была емкой и простой: «напиться».

Очевидно, это было написано у Вовы на лице такими большими буквами, что правоверный кришнаит (или какие они там бывают) молча взял его за локоть и потащил в сторону ближайшего магазина. Видимо, эти действия были сродни какой-то ритуальной магии, потому что вечер ударился в галоп, время танцевало джигу на причинно-следственных связях, вокруг возникали то незнакомые, но дружелюбные до отвращения физиономии, то какие-то подворотни и подъезды, то облупленная скамейка в анонимном сквере, то набережная реки, где сильно пахло тиной и мазутом. Этот запах почему-то будил острое желание утопиться, но сил на это попросту не было.

https://minothaurus.livejournal.com/4924.html

Эксод. Минотавр.

Смерть – такая смешная штука. Поначалу. Потом становится скучно. Трясешься над воспоминаниями, перебираешь их в горсти, изучаешь оттенки и переливы, будто ювелир на грани разорения, рассматривающий жемчужины из заветного ларца. Жемчуг любит утренний свет – прямой взгляд Гелиоса для него губителен. Руками лишний раз тоже лучше не трогать, от этого «слезы моря» тускнеют. Излишняя сухость – ни в коем случае. Необходима чуть влажная льняная ткань, и – никаких других украшений рядом. Дети перламутровых раковин нежны и ревнивы.

Вот голубоватые шарики неправильной формы: мелкий речной жемчуг ценится не слишком высоко, зато он хорош для незамысловатых украшений, а за оттенок накинем монетку-другую…

Лабиринт располагает к бесплодным размышлениям. Почему я решил, что Тесей убьет меня непременно сегодня? Он вполне может это сделать лет через двадцать, наскучив навязчивым любовником (если будет приезжать на Крит достаточно часто). Глупо себя обманывать, конечно, но… умирать не хочется. Совсем. Поэтому, петляя привычными коридорами, я представляю себе несбыточное: раннее пробуждение в одной постели, чтобы успеть вытолкать трезенца к нему в комнату до того, как придет прислуга. Но этот соня только отмахивается и крепче вцепляется в одеяло, так что я, наконец, начинаю ревновать – неужели обниматься с куском ткани приятнее, чем со мной? За выяснением важного вопроса утро пролетает незаметно…

Крупные капельки розового перламутра – подойдут для наряда невесты из богатой семьи. Жемчуг любит греться на женской груди, только не стоит злоупотреблять благовониями, если на тебе жемчужное ожерелье. Любовь здесь – самый подходящий аромат.

Взаимная страсть – паршивая штука, и до недавнего времени никому бы не удалось меня в этом переубедить. Два человеческих существа превращаются в неизлечимых идиотов со слюнявыми ухмылками. Их мысли постоянно витают где-то в облаках. С ними невозможно иметь дела и не о чем разговаривать. Разве нужны еще доказательства? Даже на пресловутом Олимпе нет ни одной счастливой семейной пары – вечная любовь слишком отвлекает от божественных обязанностей.

Я твержу все это про себя, стоя у алтаря в ожидании гостей, бездумно поглаживая пальцами собственное плечо с отпечатками чужих зубов – две ночи назад некий афинянин в порыве страсти был очень несдержан. Руки приходится сложить на груди (во избежание), но на лицо моментально выползает неуместная улыбка – и где она пряталась все это время? Тот «порыв» стоил трезенцу небольшой виры… и будь я проклят, если он не подумывал укусить меня еще разок-другой. Впрочем, я и так проклят. Ожидание изводит, и спокойствие дается все труднее…

Белая, полупрозрачная, идеально ровная поверхность с готовностью впитывает окружающие цвета и оттенки, искажая, преломляя, изменяя по собственной прихоти. Оценить качество такого жемчуга особенно трудно – нужен наметанный глаз, чтобы отличить наносное от внутренне присущего.

Он ожидал спектакля, разученных слов и выверенных жестов, и теперь стоит напротив – и не понимает, а я не знаю, как ему объяснить. Про предсказание. Про свое проклятие. В происходящем сейчас виноват только я, я один – не удержался, поддался искушению, но я готов благословлять небеса за свою ошибку. Вот только сердце рвется от боли и жалости – уж очень гадко быть орудием судьбы, врагу не пожелаешь, не то, что любовнику. Пытаюсь его напугать, разозлить, вывести из себя – ведь он боец, он бросится в драку очертя голову, и мне останется только…

«Ты и в самом деле так думаешь, дружок?» - проснувшийся зверь лениво потягивается, щуря желтые глаза. – «Не ждал меня, верно? Ну-ка, подвинься, я хочу взглянуть на добычу». Не-е-е-ет!!! Откуда? Почему? Я не звал тебя, убирайся! «Ну-ну, перестань. Ты – не звал, это правда, но меня позвал другой, и я никуда не уйду. Не сопротивляйся, я все равно сильнее». Другой? Какой еще другой? Мимолетная боль на окраине сознания позволяет встряхнуться, отрешиться от тягучего голоса, стиснув пальцы на чужом горле. Это не задержит зверя надолго, но вдруг я успею понять, что случилось… и, сжалившись над глупцом, понимание приходит.

Золотистые жемчужины – одна к одной. Редкий оттенок, царское украшение. Вообще-то, мужчины не носят жемчуг – он для изнеженных и слабых духом, – но перед такой роскошью тяжело устоять.

Кто пробовал приручить чужое безумие? Чудовище со свалявшейся шерстью и текущей из пасти слюной, убивающее не из-за голода или страха, а из минутной прихоти? Приручить – значит понять. Я пытался научиться держать его в узде, сломать, стать вожаком в нашей маленькой стае, но безуспешно. А вот Минос…

Сын Зевса и Европы унаследовал трон от приемного отца, которого, кстати, звали Астерием. Меня всегда интересовало: мое имя – это издевка над ним или надо мной? Царство должно было быть поделено на части между тремя отпрысками финикийской царевны, но Минос рассудил иначе. Стравив братьев из-за смазливого мальчика, он под шумок прибрал все земли к рукам, заодно заработав титул миротворца. Радаманту и Сарпедону пришлось покинуть Крит – для блага государства.

Минос внимательно изучал повадки моего зверя. В это растянувшееся мгновение я припомнил сотню мелочей, на которые раньше не обращал внимания. Осторожные расспросы. Случайные жертвы моих приступов, имевшие ранее неосторожность прогневать царя. Парочка намеренно спровоцированных вспышек – например, когда мне на несколько дней запретили покидать подземелья, не объясняя причин.

И теперь внезапно обострившимися чувствами я слышу-вижу-обоняю действо, происходящее где-то не слишком далеко. Голос отца выпевает слова священного гимна, а на алтаре в ужасе корчится человек, предназначенный в жертву. Мне. Невидимые нити тянутся от обреченного, пульсируя, вливая силу, позволяя отодвинуться от пропасти на полшага… еще на шаг… позволяя поверить в то, что все обойдется, все будет хорошо, еще немного и… Обсидиановый нож падает, пронзая чужое сердце, и зверь внутри встает в полный рост, нервно втягивая ноздрями запах льющейся крови.

Черные горошины на фоне белой ткани смотрятся особенно эффектно. Не всякий, ох, не всякий решится носить жемчуг цвета покрывала Нюкты и крыльев Танатоса. Это – привилегия жриц Гекаты, убивающих в полночь на перекрестках неосторожных путников. Такие украшения пьют силу своего хозяина, но при этом дают защиту от порождений тьмы.

Темно. Душно. Я заперт в лабиринте собственной плоти без надежды отыскать дверь наружу. Бьюсь в невидимые стены, пытаюсь оборвать несуществующие цепи – без толку. Черное «нигде» безразлично взирает на мои метания. Нет голоса. Нет зрения. Нет тела. Зато есть отчаяние, бессилие и страх – хорошая компания для одинокого выродка, не правда ли?

Тонкая полоска света… померещилось? Но свет обрушивается со всех сторон разом, превращаясь в жидкое пламя, и я впервые чувствую ужас своей твари, ее агонию. Она не хочет, не желает умирать! Она кричит и корчится, щелкает оскаленной пастью, пытаясь вцепиться неведомому убийце в глотку, но я падаю сверху и придавливаю ее к земле собственным весом. Сдохни уже наконец, чудовище! Кажется, она кусает меня. Кажется, я ломаю ей хребет. Кажется…

Кипящее озеро света съеживается до размеров чаши на алтаре. Знакомый зал проступает из тьмы. Глаза напротив – шалые, почти черные. Все в порядке, Тесей, ты убил зверя, теперь не страшно… только почему-то очень холодно. Ничего, ерунда, согреюсь. Стоять… трудно… ноги подгибаются… надо отдохнуть, я просто устал… Что-то мешает в груди, шершавая рукоять, задевать больно… больно… вытащить? Нет, нельзя, я чувствую… сердце не бьется... молчит… громко… пустая клетка… труп твари… такой тяжелый… прости меня… я не могу… про…сти…


Вообще-то, мертвые ничего не помнят. Вода из Леты очень быстро смывает воспоминания о прошлом – так правильно, так должно быть. Тени не нужна былая боль – дергающая, саднящая, зовущая прочь. Тени не нужно ничего, а я ведь теперь – тень? Я же умер? Вот только моей памяти плевать на эти глупые условности, она не желает засыпать, хоть всю Лету выхлебай. Я – Астерий, сын Миноса и Пасифаи, и я не в силах забыть ни единой минуты своей жизни. Понятия не имею, что мне с этим делать.

Мертвые не умирают. Мертвые не испытывают голода и жажды (за редким исключением, но ведь и я – не Тантал). Мертвые не сходят с ума. Мертвые – не существуют. Нет ничего ужаснее небытия и одиночества – мне страшно, мама, забери меня отсюда! Я буду хорошим мальчиком! Мама, пожалуйста… почему ты не слышишь меня, мама?! Багровое – черное – багровое – серое – багровое… Взгляду не за что зацепиться. Слуху тоже не находится работы: река течет совершенно бесшумно, ветер не колышет головки асфоделей, тени бесплотны. Аид, где же ты? Царь загробного мира, неужели ты не видишь непорядка в своих владениях? Сделай же что-нибудь, прекрати это, я больше не выдержу!

Порой я чувствую себя опальным титаном. Правда, в недрах Тартара нет даже того, что есть у меня: лугов, поросших дикими тюльпанами, медленно текущей черной воды… времени. Крон, прошлый владыка, каково тебе пребывать в опале? Мой дед, мог ли ты вообразить в сиянии славы, как будешь прозябать безгласным мороком на самом донышке мира? Это твоя кровь не позволяет мне отдаться забвению? И однажды ответ приходит.

- Ты… можешшшшь…

Этот неживой шелест не похож ни на что на свете. Наверное, это и вовсе не звук, но я цепляюсь за него, вслушиваюсь до звона в ушах.

- Что? Что я могу? Ты кто?

- Ты способен отдать себя реке… если захочешшшь…

- Как?! Я не могу больше, я устал, я…

- Ты… можешшшь… Однажды он придет, и ты его удержишшшь…

- Кто придет? Тесей?!

- Он придет к тебе по доброй воле, и пути мертвых будут закрыты для него. Или не придет. Не дождешься – не узнаешшшшь…

- Я ничего не понимаю! Слышишь, ты, кто бы ты ни был!!! Я…

- Чшшш… Хочешшшь стать тенью – отдай себя реке, она возьмет, ей не впервой… Или жди. Он придет сам и сможет остаться. Или умрет, как все, и ты никогда не найдешь его на том берегу…

- Разве возможно – остаться, не став тенью?!

- Глупый мальчишшшка, посмотри на себя! Ты – тень? Ты думаешь, чувствуешь и помнишшшь… он – сможет, если с тобой… Я, Крон, Повелитель времени, говорю тебе – твоя кровь заставит его разделить с тобой вечность. Хватит пары глотков. Но помни, если он устанет, река не примет его…

- А… много здесь таких как я?

Хриплый смех переходит в кашель… или наоборот – не разобрать.

- Никого... Никто не дождался…

Было? Не было? Мертвые не сходят с ума… мертвые… Я стискиваю зубы и твержу эту фразу вместо молитвы. Помогает плохо.

Однажды он действительно приходит. Помню, меня тогда словно на веревке притянуло. Двое мужчин в дорогой одежде, вооруженные – что они надеются здесь найти? Но когда тот, что ближе ко мне, поднимает голову… ощущение, будто в грудь ударил стенобитный таран. Этот взгляд-копье ни с чем не перепутать. Я стою и смотрю, как Тесей вдвоем с неизвестным мне спутником осторожно идет по каменному коридору. Ну да, для него здесь – темень непроглядная. Сердце, которого вроде бы нет, пытается выпрыгнуть наружу от волнения. Пришел! Он пришел! Мы наконец-то встретимся! Ну же, давай, еще немного, и я смогу подойти к тебе, прикоснуться, обнять… я так долго ждал!

Мучительно медленно, как сквозь толщу воды… неслышно переговариваются… Тесей нервно оглядывается по сторонам, будто ищет что-то… или кого-то? Опять наклоняется к спутнику. Я складываю движения губ в слова: «Ты уверен?» Внезапно второй мужчина срывается с места и стремительно бросается вперед. Он что-то кричит… кажется, женское имя, но я не уверен… Тесей несется за ним… Куда, дурак, там берег Ахерона, сплошные скалы, ты же себе все ноги переломаешь! Кричу, надсаживая горло – бесполезно, он не слышит! Незнакомец уже скрылся в темноте, а трезенец, споткнувшись, со всего размаху валится на землю и больше не шевелится.

Я думал, что хуже, чем тогда, в Лабиринте, быть не может. Ошибался. Абсолютное бессилие: вот он, совсем рядом, но не дотронуться – рука натыкается на невидимую преграду. Некого позвать на помощь. Я даже воды не могу принести, потому что вода из Ахерона – не для живых. Остается сидеть возле неподвижного тела и звать, все время звать его по имени. Бессмысленно, но это все, что мне осталось.

Проходит пара-тройка вечностей, и тело на камнях оживает, пытается приподняться, опираясь на дрожащие от усилия руки. Рассеченная бровь, взгляд плывет… только бы не вздумал пойти к реке умыться! Хорошо, что кровь уже запеклась. На всякий случай встаю между ним и берегом – вряд ли поможет, конечно. Он что-то говорит сам себе, озираясь по сторонам. Ищет спутника? Пытается вспомнить, как сюда попал? Проклятая глухота!

В конце концов он все-таки уходит. Пошатываясь, хватаясь за стены, поминутно оборачиваясь – возвращается в мир живых. Все правильно, так и должно быть. Тогда почему я падаю на то место, где лежал он, и вою, как собака, у которой умер хозяин? Лета… мне надо туда… ждать больше нечего, нечего! Я сейчас встану, вот только полежу еще немного… чуть-чуть… торопиться теперь тоже некуда.

А потом была страшная боль, и голод, и тепло огня, и чужие руки, и кровь, стекающая по подбородку. И невозможные серые глаза напротив.

Время – лекарь, палач, предатель – есть даже здесь. Его не замечаешь, им не интересуешься, а оно тихонько посмеивается над тобой, трепеща раздвоенным языком. Сворачивается в петли, в замысловатые узлы, затягивается удавкой на шее. Я благодарен тебе, время. Должно быть, благодарен. За то, что все-таки дождался – нелепо, случайно, невзначай. Я ненавижу тебя, время. Вот он, выбор, явившийся второй раз вопреки всему, лежит у меня на коленях и говорит, говорит без остановки, крепко вцепившись в мою ладонь.

- Я согласился пойти в Аид с Пейрифоем. Можешь обозвать меня круглым дураком, я не обижусь. Почему-то я думал, будто смогу отыскать тебя… взглянуть хоть краешком глаза… но там не было ничего. Холод, темнота и камни. А потом Пейрифой увидел… ему показалось, наверное, я никого не заметил… В общем, он увидел свою Гипподамию и бросился за ней. Я побежал следом, упал, потом… не помню. Мне чудилось, что кто-то звал меня, просил вернуться… и я ушел. Зря.

- Почему же зря? – Я подаю голос в первый раз с момента нашей встречи. Тесей даже вздрагивает от неожиданности, но продолжает.

- Долго. Меня не было слишком долго. Братья Елены, Кастор и Полидевк, разграбили Аттику. Афины открыли им ворота. Девчонку вместе с моей матерью Диоскуры забрали в Спарту, посадив на афинский трон какого-то Менесфея. Вроде бы, мой отец когда-то изгнал его отца… темная история. Этот Менесфей начал подлизываться к потомкам древних родов, суля им власть и почести, мутил умы простых горожан… Меня там не ждали. Я стал чужаком, приблудой, проходимцем. Спасибо, хоть камнями не побили. И тогда я решил попробовать еще раз.

- Что попробовать?

- Найти тебя. Поговорить. Ты прости, что я вот так… набросился. Я могу поехать на Крит – Девкалион обещал дать мне приют. Или на Скирос – был у меня там клочок земли. Я, в общем, сам не знаю, зачем пришел. Мне казалось, достаточно просто увидеться и я пойму, что делать дальше. А теперь… запутался совсем. Наверное, нужно время… и мать в Спарте, один я ее не спасу, надо искать союзников.

Он поднимается с моих колен, встает и протягивает мне руку. Я принимаю ее – тело с непривычки затекло… давно забытое ощущение. Мы молча смотрим друг другу в глаза. В его зрачках плещется штормовое море под свинцовыми тучами, скалы сотрясаются под ударами волн. А потом холеная пухлая кисть, унизанная аляповатыми перстнями, толкает в плечо, и соленая вода меняется с небом местами. Старая знакомая, смерть – она ничуть не изменилась с нашей последней встречи.

- Я… скоро уйду, не буду тебя мучить. Глупо как-то вышло, да? Просто… да в Тартар это все!!! Я скучал, понимаешь?! Я пытался, изо всех сил пытался жить, и ни хрена у меня не получалось! По-человечески, как все – не умею. Лучше бы я вместо тебя…

Я делаю шаг вперед и накрываю его рот поцелуем – неловким, болезненным. Головокружительно сладким. Кривой бронзовый нож, подхваченный с алтаря, ждет своего часа. Я не знаю, дождется ли. Я не уверен в том, что хочу обрекать этого усталого немолодого человека на вечность в обществе одного проклятого неудачника. Я боюсь взваливать на него бремя выбора, который гнет меня к земле не хуже могильной плиты. Я… закрываю глаза. Время стискивает костлявые пальцы на моем горле, но ему придется потерпеть еще немного. Уж на один-то поцелуй терпения у времени точно хватит.

https://minothaurus.livejournal.com/4702.html