Я же, насколько мне помнится, вылез на трибуну в Союзе писателей только один раз — чтобы отвести кандидатуру детского писателя Вильяма Козлова. Про него мне стало известно, что он, мстя редакторам радио за отвергнутую повесть, написал донос в Обком, смешивая с грязью всех литераторов, сотрудничавших с радиовещанием для детей: Виктора Голявкина, Сергея Вольфа, Якова Длуголенского, Радия Погодина. Зал проголосовал за "отвести", после чего приятель Козлова, поэт Аквилёв, прокричал с рыданием — "Так продают Россию!" — и убежал обратно в буфет. Вскоре Козлова вознаградили за перенесённое унижение местом редактора в журнале "Аврора".


*

Мне запомнился один "раман", написанный от руки на тридцати тетрадных страницах, под названием "Эх, хороша ты, жизнь!". Начинался он с детства героя, который уже в дошкольные годы ухитрился изобретательно прикончить своего сверстника: столкнул его в колодец, предварительно укрепив на дне финский нож остриём кверху. Через две страницы нож снова всплывал — теперь уже в драке подростков. ""За что? За что он меня обидел?", — думал Николай, поворачивая финку в животе Ивана". В таком же духе действие развивалось до конца, завершаясь массовым отравлением детского сада. Герой высыпал яд в котёл с супом, но вы никогда не догадаетесь, дорогой читатель, какой ёмкостью он воспользовался для этой цели. Нет, не кружкой, не миской, не чашкой, не стаканом, не пригоршней, не бутылкой. Николай высыпал в суп полную кепку яда! В конце умиротворённый герой произносит загадочную сентенцию: "Эх, хороша ты жизнь простая, рабочая, если верно тебя понимать".

*

Обычно европейские и американские фильмы доставались Кириллу Косцинскому — всё же он и по возрасту был старше всех нас, и знал несколько иностранных языков. Мне же чаще приходилось работать с фильмами союзных республик. Но страсть к лингвистике обернулась у Косцинского тем, что он уже в лагере начал собирать коллекцию жаргонных и блатных слов, которая потом вылилась в его "Словарь ненормативного русского языка". Граница между цензурными и бранными словами в его сознании постепенно размывалась, и однажды это привело к микро-скандалу на студии дубляжа.

Я сидел в просмотровом зале и уныло подбирал слова для латышских крестьян XIX века, чьи страдания под гнётом царизма были чёрно-бело воссозданы Рижской киностудией. Вдруг из соседнего зала появляется режиссёрша и — да, читатель, я люблю вспоминать себя в роли спасителя! — кричит точно, как Павел Коган:

— Игорь, спасай! Кирилл, злодей, смену кончил и смылся, и погляди, что он мне оставил!

На экране начинает крутиться полуминутное кольцо из "Майерлинга". Снова и снова император Франц-Йозеф (актёр Джеймс Мейсон) уговаривает своего сына, кронпринца Рудольфа (актёр Омар Шариф), не жениться на незнатной чешке, снова и снова повторяет, что их дети будут не Габсбурги, а какие-то bastards! Эта губная "б" и следующая за ней "а" видны так отчётливо под усами Мейсона, что обойти их невозможно. И что же сделал злодей Косцинский? Вписал в текст слово из своего словаря: "выБльАдки".

— Я не могу выпустить ленту с таким словом! — стенает режиссёрша.

А и правда — что тут можно придумать? Сказать "бастарды"? Многомиллионный советский кинозритель не знает этого слова. "Незнатные, незаконнорожденные"? Не вмещается по длине, нет губных звуков. Поломав голову я совершаю очередную трусливую уступку цензуре и предлагаю слово "пàрии". Осчастливленная режиссёрша убегает. Кирилл при встрече обливает меня презрением и насмешками. Я принимаю их покорно. Разве могу я сердиться на человека, который, с риском для себя, месяц назад переправил на Запад с заезжим иностранцем рукопись "Практической метафизики"?

*

https://koznodej.livejournal.com/2225250.html