ВЛАСТЕЛИНЫ ВРЕМЕНИ

В обвинительном заключении по делу Николая Заболоцкого утверждается, что в 1935 году в Ленинграде была создана право-троцкистская организация писателей. Цели организации - воспитание молодых советских писателей в право-троцкистском духе и публикация враждебных советскому строю произведений. Некоторые члены заводили разговоры и о терроре против советского руководства. Приказы организация получала из парижского троцкистского центра от некоего Кибальчича.
Следствием, пишут, доказано, что в 1931 году в организацию вступил обвиняемый Заболоцкий.
И ничего, посадили, отсидел.

В короткой мемуарной записке про арест и заключение Заболоцкий пишет, что очень растерялся, когда его в НКВД начали бить и пытать. Много думал и пришел к единственно возможному умозаключению: в самом центре Ленинграда, под носом у властей, НКВД захватили фашисты, с тем, чтобы убивать советских людей и дискредитировать советскую власть.
В камере обсудил открытие с неназываемым по имени "старым партийцем". Оказалось, что и тот иных объяснений происходящему не видит.
Святые были люди.

https://ivand.livejournal.com/1790551.html

ВЛАСТЕЛИНЫ ВРЕМЕНИ

В обвинительном заключении по делу Николая Заболоцкого утверждается, что в 1935 году в Ленинграде была создана право-троцкистская организация писателей. Цели организации - воспитание молодых советских писателей в право-троцкистском духе и публикация враждебных советскому строю произведений. Некоторые члены заводили разговоры и о терроре против советского руководства. Приказы организация получала из парижского троцкистского центра от некоего Кибальчича.
Следствием, пишут, доказано, что в 1931 году в организацию вступил обвиняемый Заболоцкий.
И ничего, посадили, отсидел.

В короткой мемуарной записке про арест и заключение Заболоцкий пишет, что очень растерялся, когда его в НКВД начали бить и пытать. Много думал и пришел к единственно возможному умозаключению: в самом центре Ленинграда, под носом у властей, НКВД захватили фашисты, с тем, чтобы убивать советских людей и дискредитировать советскую власть.
В камере обсудил открытие с неназываемым по имени "старым партийцем". Оказалось, что и тот иных объяснений происходящему не видит.
Святые были люди.

https://ivand.livejournal.com/1790551.html

ВЛАСТЕЛИНЫ ВРЕМЕНИ

В обвинительном заключении по делу Николая Заболоцкого утверждается, что в 1935 году в Ленинграде была создана право-троцкистская организация писателей. Цели организации - воспитание молодых советских писателей в право-троцкистском духе и публикация враждебных советскому строю произведений. Некоторые члены заводили разговоры и о терроре против советского руководства. Приказы организация получала из парижского троцкистского центра от некоего Кибальчича.
Следствием, пишут, доказано, что в 1931 году в организацию вступил обвиняемый Заболоцкий.
И ничего, посадили, отсидел.

В короткой мемуарной записке про арест и заключение Заболоцкий пишет, что очень растерялся, когда его в НКВД начали бить и пытать. Много думал и пришел к единственно возможному умозаключению: в самом центре Ленинграда, под носом у властей, НКВД захватили фашисты, с тем, чтобы убивать советских людей и дискредитировать советскую власть.
В камере обсудил открытие с неназываемым по имени "старым партийцем". Оказалось, что и тот иных объяснений происходящему не видит.
Святые были люди.

https://ivand.livejournal.com/1790551.html

Принято считать, будто русские поэты семнадцатого века любовных стихов не писали.
Ну, не знаю. Вот отличные, мне кажется, стихи о любви.

Море мысленное всегда волнуется,
И от волн его корабли сокрушаются.
Темность облачна закрывает свет сердечный,
Разлучение же от тебе наносит мрак вечный.
Огненный столп пути к тебе не являет,
Фараону подобно яко в мори потопляет.
Аще не приидеши ко мне в приятности,
Не смогу стерпети великия печальности.

Про автора не знаем ничего. Только имя - Митрофан (кстати, это акростих). Но какой финал.

(Библиотека литературы Древней Руси, том 18. СПб: Наука, 2014, с. 61)

https://ivand.livejournal.com/1790314.html

Принято считать, будто русские поэты семнадцатого века любовных стихов не писали.
Ну, не знаю. Вот отличные, мне кажется, стихи о любви.

Море мысленное всегда волнуется,
И от волн его корабли сокрушаются.
Темность облачна закрывает свет сердечный,
Разлучение же от тебе наносит мрак вечный.
Огненный столп пути к тебе не являет,
Фараону подобно яко в мори потопляет.
Аще не приидеши ко мне в приятности,
Не смогу стерпети великия печальности.

Про автора не знаем ничего. Только имя - Митрофан (кстати, это акростих). Но какой финал.

(Библиотека литературы Древней Руси, том 18. СПб: Наука, 2014, с. 61)

https://ivand.livejournal.com/1790314.html

Принято считать, будто русские поэты семнадцатого века любовных стихов не писали.
Ну, не знаю. Вот отличные, мне кажется, стихи о любви.

Море мысленное всегда волнуется,
И от волн его корабли сокрушаются.
Темность облачна закрывает свет сердечный,
Разлучение же от тебе наносит мрак вечный.
Огненный столп пути к тебе не являет,
Фараону подобно яко в мори потопляет.
Аще не приидеши ко мне в приятности,
Не смогу стерпети великия печальности.

Про автора не знаем ничего. Только имя - Митрофан (кстати, это акростих). Но какой финал.

(Библиотека литературы Древней Руси, том 18. СПб: Наука, 2014, с. 61)

https://ivand.livejournal.com/1790314.html

ЖАР


Темно.

Сначала бабушка пришла и говорит: - Ты чего-нибудь хочешь? А я хочу ничего. Тут у нас с родным языком спор: я знаю, что должен сказать "ничего не хочу", конечно. Но меня гипнотизируют двойные отрицания. "Не хочу ничего" значит "хочу всего", а я не хочу всего. Я хочу именно ничего. Чтобы ты не уходила, может быть.
Но не это главное. Главное, я обидеть ее не хочу. Ей же надо помочь мне. И я говорю: - Рисовой, наверное, каши. Она говорит: - Хорошо.
Ушла. Но лицо все время прятала. Отворачивалась как-то. Видел мельком. Страшно. Я же знаю, что она умерла. И оттуда, где она теперь, кто угодно может прийти. Про это миллион фильмов. Ну, не миллион, много. Не надо придираться к словам. Продираться когда к ним приходится – к нужным через ненужные – это еще можно понять. А придираться незачем.
И вот теперь я хочу. Я хочу попросить принести мне фотографию бабушки. В комнате у меня, в столе есть ее фотография. Мне надо посмотреть на фотографию, чтобы понять, она ко мне приходила, или все-таки не она. Я внутри головы не могу посмотреть. Там все плавится. Сверху вниз течет. Как пластмасса, если поджечь. Кусок пластмассы на палку и поджечь. Это называлось "капать". Ты бомбардировщик. Внизу пылают дома. Огненный дождь. Как в голове сейчас. Хотя там не дождь. Что-то вроде озера.
Но тут сложность: она ведь умерла. Как я объясню, зачем мне фотография? Если по-настоящему объяснять – подумают, что я сошел с ума, а я не сошел. Можно не по-настоящему, но ситуация сейчас не такая, чтобы тратить силы на ненастоящие дела. Сил нет.

Внутри горячо, а снаружи холодно. Накануне приснилось, что мы в Индии, но в Сочи, там Олимпиада, а сразу за стадионом, - поле, обнесенное забором. Солидные бревна, связанные веревками. И я ворота открыл, а оттуда на меня тигр. Черный тигр шестикрылый. Это у Некрасова, вот уж от кого не ждешь. А на меня обычный, в полоску. И я понимаю, что все. Но убегаю, а что делать-то, не стоять же. Он догоняет, конечно, легко, и начинает есть, не больно, кстати, совсем, а потом бросает почему-то. Встань и иди. Иди и смотри. Встаю, иду. Смотреть на прыгунов с трамплина. Трибуны дурацкие – много ярусов, крыши, все из каких-то палок. И нет никого. Ветер мусор гонит вдоль. Вдаль, ты хотел сказать. Нет, вдоль. Что хотел, то и сказал.

Я потом даже сонник читал. Пишут: на вас нападет опасный враг. Но если не съест вас тигр – значит, все хорошо кончится. Вот, может, теперь все и кончается. Черный, шестикрылый.

И кружит над ними с хохотом черный тигр шестокрылат. Это если быть точным. Сил нет быть точным. О Господствах, Силах и Властях. Псевдо-Дионисий. Слабо главу-то вспомнить? Седьмая или восьмая.




Господства, Силы, Власти и еще святые. Баба Поля, старушка, которую сидеть со мной оставляли, когда мне было года три. Таскала за руку по аллеям. Молча. Я любил со взрослыми обсуждать все, что вижу. А с ней не получалось. Ей нечего было мне сказать. Но зато она была богомольная. Бегала пешком каждое воскресенье в село, где церковь сохранилась. Пятнадцать километров. Приносила просвирки. Смешные такие булочки. Снизу- квадратные. Сверху – круглые. Крест и непонятные буквы. Пальцем гладить приятно. Совсем без вкуса. Но надо было есть – от них здоровье.
Сказать ей было нечего, но с ней и молчать получалось. Я ходил с ней и перечислял в голове все, что вижу. Наш дом. Соседский дом. Дерево. Дерево. Дерево. Кошка. Букашка.
А потом, когда мне было четырнадцать. Или пятнадцать. Я тогда думал, что в церкви что-то такое знают. Тайну, которая больше, чем буквы в Евангелиях. Настоящую правду. Все пробовал понять. Я взял здоровенный том "Истории византийской живописи", второй, где репродукции. Бог-слово сделался человеком, чтобы мы могли быть обожествлены. Темные лица. Страшные слова. Пантократор, например. Или Одигитрия. Я взял толстый том и пошел к ней. Она должна была мне сказать. Она знала. Она туда бегала пешком, всю жизнь. Пятнадцать километров. И обратно пятнадцать.
Она открыла и стала вдруг повторять: - Святые, святые! И заплакала.

Она неграмотная была. А готовила не керосинке. Жутко воняло у нее дома.

Теперь-то я и сам знаю тайну. Просто признаться боюсь, даже сам себе. Но ладно, раз такой день сегодня. Нет никакого специального смысла. Там, в этих тонких книжках, очень простые слова. Совсем простые. И вот как оно там написано – так все и есть. И, наверное, будет. Знать это страшно, вот я и боюсь.
Холодно, страшно. Снаружи холодно, а внутри жарко. И черный тигр шестокрылат.

Холодно, страшно. Это Варлам Шаламов. Нет, не пришел, никто сюда не возвращается ко мне, между прочим, где моя рисовая каша. Не пришел, а я просто про него подумал. Он ведь что объяснил? Тоже простые вещи. Когда тебе начнут ломать пальцы. Или там изощренно пытать. Или просто бить и не кормить. И вокруг мерзлая земля. Нет никаких гарантий, что ты сможешь остаться человеком. Это вообще ни от чего не зависит. Вроде лотереи. А главное, тем, кто ломает тебе суставы, скорее всего, наплевать, сможешь ты или нет. У них просто такая работа – ломать суставы.

Ломит, кстати, кости.

Ну и поэтому – я сейчас не знаю, он это сказал, или я так понял, - человеком надо оставаться хотя бы тогда, когда никто тебя выбирать не заставляет. Он думал, это просто. Я, собственно, потому и вспомнил, - он тоже ведь был святым.
Вот и говорил слова свои незаживающие. А стихи плохие писал. Но это между нами. Зря, конечно.

И вкушают ныне святые вечную сладость. Про сладость что-то еще. Да, про сладость. Чтобы про сладость – сначала надо пройти с бабушкой через садик. Это парк, который никто не называет парком. Деревья и вокруг забор. Гнилые штакетины. Старое все. Деревья тоже пахнут старостью.
Если пройти через садик и перейти улицу, окажешься как раз у магазина тети Мани. Беленый кирпич, внутри сыро и холодно. Всегда. Дверь аркой, тетя Маня – огромная в белом и шутит. И когда мы уходим уже – дает просто так несколько слипшихся карамелек в сахарной крошке. Это сладость и есть.
Там еще дверь здоровенная, железная. Сначала тетя Маня закрывает дверь. Потом – поверх – стальной запор. Черная полоса с пробоем. Из стены арматуры кусок маленькой ржавой дугой. Он и входит в пробой, а в него висячий замок.
Входит в пробой, но нет, я тогда и не думал, что здесь скрывается тайна любви. Это потом нас испортило чтение книжек.

То есть здесь бы о вас, подруги, но. Пусть остается но.

Бабушка или кто она там, так и не вернулась. Никакой мне рисовой каши. Ну, не очень-то и хотелось. Я хочу ничего. Внутри жарко, снаружи холодно. Темно, темно.

https://ivand.livejournal.com/1789962.html

ЖАР


Темно.

Сначала бабушка пришла и говорит: - Ты чего-нибудь хочешь? А я хочу ничего. Тут у нас с родным языком спор: я знаю, что должен сказать "ничего не хочу", конечно. Но меня гипнотизируют двойные отрицания. "Не хочу ничего" значит "хочу всего", а я не хочу всего. Я хочу именно ничего. Чтобы ты не уходила, может быть.
Но не это главное. Главное, я обидеть ее не хочу. Ей же надо помочь мне. И я говорю: - Рисовой, наверное, каши. Она говорит: - Хорошо.
Ушла. Но лицо все время прятала. Отворачивалась как-то. Видел мельком. Страшно. Я же знаю, что она умерла. И оттуда, где она теперь, кто угодно может прийти. Про это миллион фильмов. Ну, не миллион, много. Не надо придираться к словам. Продираться когда к ним приходится – к нужным через ненужные – это еще можно понять. А придираться незачем.
И вот теперь я хочу. Я хочу попросить принести мне фотографию бабушки. В комнате у меня, в столе есть ее фотография. Мне надо посмотреть на фотографию, чтобы понять, она ко мне приходила, или все-таки не она. Я внутри головы не могу посмотреть. Там все плавится. Сверху вниз течет. Как пластмасса, если поджечь. Кусок пластмассы на палку и поджечь. Это называлось "капать". Ты бомбардировщик. Внизу пылают дома. Огненный дождь. Как в голове сейчас. Хотя там не дождь. Что-то вроде озера.
Но тут сложность: она ведь умерла. Как я объясню, зачем мне фотография? Если по-настоящему объяснять – подумают, что я сошел с ума, а я не сошел. Можно не по-настоящему, но ситуация сейчас не такая, чтобы тратить силы на ненастоящие дела. Сил нет.

Внутри горячо, а снаружи холодно. Накануне приснилось, что мы в Индии, но в Сочи, там Олимпиада, а сразу за стадионом, - поле, обнесенное забором. Солидные бревна, связанные веревками. И я ворота открыл, а оттуда на меня тигр. Черный тигр шестикрылый. Это у Некрасова, вот уж от кого не ждешь. А на меня обычный, в полоску. И я понимаю, что все. Но убегаю, а что делать-то, не стоять же. Он догоняет, конечно, легко, и начинает есть, не больно, кстати, совсем, а потом бросает почему-то. Встань и иди. Иди и смотри. Встаю, иду. Смотреть на прыгунов с трамплина. Трибуны дурацкие – много ярусов, крыши, все из каких-то палок. И нет никого. Ветер мусор гонит вдоль. Вдаль, ты хотел сказать. Нет, вдоль. Что хотел, то и сказал.

Я потом даже сонник читал. Пишут: на вас нападет опасный враг. Но если не съест вас тигр – значит, все хорошо кончится. Вот, может, теперь все и кончается. Черный, шестикрылый.

И кружит над ними с хохотом черный тигр шестокрылат. Это если быть точным. Сил нет быть точным. О Господствах, Силах и Властях. Псевдо-Дионисий. Слабо главу-то вспомнить? Седьмая или восьмая.




Господства, Силы, Власти и еще святые. Баба Поля, старушка, которую сидеть со мной оставляли, когда мне было года три. Таскала за руку по аллеям. Молча. Я любил со взрослыми обсуждать все, что вижу. А с ней не получалось. Ей нечего было мне сказать. Но зато она была богомольная. Бегала пешком каждое воскресенье в село, где церковь сохранилась. Пятнадцать километров. Приносила просвирки. Смешные такие булочки. Снизу- квадратные. Сверху – круглые. Крест и непонятные буквы. Пальцем гладить приятно. Совсем без вкуса. Но надо было есть – от них здоровье.
Сказать ей было нечего, но с ней и молчать получалось. Я ходил с ней и перечислял в голове все, что вижу. Наш дом. Соседский дом. Дерево. Дерево. Дерево. Кошка. Букашка.
А потом, когда мне было четырнадцать. Или пятнадцать. Я тогда думал, что в церкви что-то такое знают. Тайну, которая больше, чем буквы в Евангелиях. Настоящую правду. Все пробовал понять. Я взял здоровенный том "Истории византийской живописи", второй, где репродукции. Бог-слово сделался человеком, чтобы мы могли быть обожествлены. Темные лица. Страшные слова. Пантократор, например. Или Одигитрия. Я взял толстый том и пошел к ней. Она должна была мне сказать. Она знала. Она туда бегала пешком, всю жизнь. Пятнадцать километров. И обратно пятнадцать.
Она открыла и стала вдруг повторять: - Святые, святые! И заплакала.

Она неграмотная была. А готовила не керосинке. Жутко воняло у нее дома.

Теперь-то я и сам знаю тайну. Просто признаться боюсь, даже сам себе. Но ладно, раз такой день сегодня. Нет никакого специального смысла. Там, в этих тонких книжках, очень простые слова. Совсем простые. И вот как оно там написано – так все и есть. И, наверное, будет. Знать это страшно, вот я и боюсь.
Холодно, страшно. Снаружи холодно, а внутри жарко. И черный тигр шестокрылат.

Холодно, страшно. Это Варлам Шаламов. Нет, не пришел, никто сюда не возвращается ко мне, между прочим, где моя рисовая каша. Не пришел, а я просто про него подумал. Он ведь что объяснил? Тоже простые вещи. Когда тебе начнут ломать пальцы. Или там изощренно пытать. Или просто бить и не кормить. И вокруг мерзлая земля. Нет никаких гарантий, что ты сможешь остаться человеком. Это вообще ни от чего не зависит. Вроде лотереи. А главное, тем, кто ломает тебе суставы, скорее всего, наплевать, сможешь ты или нет. У них просто такая работа – ломать суставы.

Ломит, кстати, кости.

Ну и поэтому – я сейчас не знаю, он это сказал, или я так понял, - человеком надо оставаться хотя бы тогда, когда никто тебя выбирать не заставляет. Он думал, это просто. Я, собственно, потому и вспомнил, - он тоже ведь был святым.
Вот и говорил слова свои незаживающие. А стихи плохие писал. Но это между нами. Зря, конечно.

И вкушают ныне святые вечную сладость. Про сладость что-то еще. Да, про сладость. Чтобы про сладость – сначала надо пройти с бабушкой через садик. Это парк, который никто не называет парком. Деревья и вокруг забор. Гнилые штакетины. Старое все. Деревья тоже пахнут старостью.
Если пройти через садик и перейти улицу, окажешься как раз у магазина тети Мани. Беленый кирпич, внутри сыро и холодно. Всегда. Дверь аркой, тетя Маня – огромная в белом и шутит. И когда мы уходим уже – дает просто так несколько слипшихся карамелек в сахарной крошке. Это сладость и есть.
Там еще дверь здоровенная, железная. Сначала тетя Маня закрывает дверь. Потом – поверх – стальной запор. Черная полоса с пробоем. Из стены арматуры кусок маленькой ржавой дугой. Он и входит в пробой, а в него висячий замок.
Входит в пробой, но нет, я тогда и не думал, что здесь скрывается тайна любви. Это потом нас испортило чтение книжек.

То есть здесь бы о вас, подруги, но. Пусть остается но.

Бабушка или кто она там, так и не вернулась. Никакой мне рисовой каши. Ну, не очень-то и хотелось. Я хочу ничего. Внутри жарко, снаружи холодно. Темно, темно.

https://ivand.livejournal.com/1789962.html

ЖАР


Темно.

Сначала бабушка пришла и говорит: - Ты чего-нибудь хочешь? А я хочу ничего. Тут у нас с родным языком спор: я знаю, что должен сказать "ничего не хочу", конечно. Но меня гипнотизируют двойные отрицания. "Не хочу ничего" значит "хочу всего", а я не хочу всего. Я хочу именно ничего. Чтобы ты не уходила, может быть.
Но не это главное. Главное, я обидеть ее не хочу. Ей же надо помочь мне. И я говорю: - Рисовой, наверное, каши. Она говорит: - Хорошо.
Ушла. Но лицо все время прятала. Отворачивалась как-то. Видел мельком. Страшно. Я же знаю, что она умерла. И оттуда, где она теперь, кто угодно может прийти. Про это миллион фильмов. Ну, не миллион, много. Не надо придираться к словам. Продираться когда к ним приходится – к нужным через ненужные – это еще можно понять. А придираться незачем.
И вот теперь я хочу. Я хочу попросить принести мне фотографию бабушки. В комнате у меня, в столе есть ее фотография. Мне надо посмотреть на фотографию, чтобы понять, она ко мне приходила, или все-таки не она. Я внутри головы не могу посмотреть. Там все плавится. Сверху вниз течет. Как пластмасса, если поджечь. Кусок пластмассы на палку и поджечь. Это называлось "капать". Ты бомбардировщик. Внизу пылают дома. Огненный дождь. Как в голове сейчас. Хотя там не дождь. Что-то вроде озера.
Но тут сложность: она ведь умерла. Как я объясню, зачем мне фотография? Если по-настоящему объяснять – подумают, что я сошел с ума, а я не сошел. Можно не по-настоящему, но ситуация сейчас не такая, чтобы тратить силы на ненастоящие дела. Сил нет.

Внутри горячо, а снаружи холодно. Накануне приснилось, что мы в Индии, но в Сочи, там Олимпиада, а сразу за стадионом, - поле, обнесенное забором. Солидные бревна, связанные веревками. И я ворота открыл, а оттуда на меня тигр. Черный тигр шестикрылый. Это у Некрасова, вот уж от кого не ждешь. А на меня обычный, в полоску. И я понимаю, что все. Но убегаю, а что делать-то, не стоять же. Он догоняет, конечно, легко, и начинает есть, не больно, кстати, совсем, а потом бросает почему-то. Встань и иди. Иди и смотри. Встаю, иду. Смотреть на прыгунов с трамплина. Трибуны дурацкие – много ярусов, крыши, все из каких-то палок. И нет никого. Ветер мусор гонит вдоль. Вдаль, ты хотел сказать. Нет, вдоль. Что хотел, то и сказал.

Я потом даже сонник читал. Пишут: на вас нападет опасный враг. Но если не съест вас тигр – значит, все хорошо кончится. Вот, может, теперь все и кончается. Черный, шестикрылый.

И кружит над ними с хохотом черный тигр шестокрылат. Это если быть точным. Сил нет быть точным. О Господствах, Силах и Властях. Псевдо-Дионисий. Слабо главу-то вспомнить? Седьмая или восьмая.




Господства, Силы, Власти и еще святые. Баба Поля, старушка, которую сидеть со мной оставляли, когда мне было года три. Таскала за руку по аллеям. Молча. Я любил со взрослыми обсуждать все, что вижу. А с ней не получалось. Ей нечего было мне сказать. Но зато она была богомольная. Бегала пешком каждое воскресенье в село, где церковь сохранилась. Пятнадцать километров. Приносила просвирки. Смешные такие булочки. Снизу- квадратные. Сверху – круглые. Крест и непонятные буквы. Пальцем гладить приятно. Совсем без вкуса. Но надо было есть – от них здоровье.
Сказать ей было нечего, но с ней и молчать получалось. Я ходил с ней и перечислял в голове все, что вижу. Наш дом. Соседский дом. Дерево. Дерево. Дерево. Кошка. Букашка.
А потом, когда мне было четырнадцать. Или пятнадцать. Я тогда думал, что в церкви что-то такое знают. Тайну, которая больше, чем буквы в Евангелиях. Настоящую правду. Все пробовал понять. Я взял здоровенный том "Истории византийской живописи", второй, где репродукции. Бог-слово сделался человеком, чтобы мы могли быть обожествлены. Темные лица. Страшные слова. Пантократор, например. Или Одигитрия. Я взял толстый том и пошел к ней. Она должна была мне сказать. Она знала. Она туда бегала пешком, всю жизнь. Пятнадцать километров. И обратно пятнадцать.
Она открыла и стала вдруг повторять: - Святые, святые! И заплакала.

Она неграмотная была. А готовила не керосинке. Жутко воняло у нее дома.

Теперь-то я и сам знаю тайну. Просто признаться боюсь, даже сам себе. Но ладно, раз такой день сегодня. Нет никакого специального смысла. Там, в этих тонких книжках, очень простые слова. Совсем простые. И вот как оно там написано – так все и есть. И, наверное, будет. Знать это страшно, вот я и боюсь.
Холодно, страшно. Снаружи холодно, а внутри жарко. И черный тигр шестокрылат.

Холодно, страшно. Это Варлам Шаламов. Нет, не пришел, никто сюда не возвращается ко мне, между прочим, где моя рисовая каша. Не пришел, а я просто про него подумал. Он ведь что объяснил? Тоже простые вещи. Когда тебе начнут ломать пальцы. Или там изощренно пытать. Или просто бить и не кормить. И вокруг мерзлая земля. Нет никаких гарантий, что ты сможешь остаться человеком. Это вообще ни от чего не зависит. Вроде лотереи. А главное, тем, кто ломает тебе суставы, скорее всего, наплевать, сможешь ты или нет. У них просто такая работа – ломать суставы.

Ломит, кстати, кости.

Ну и поэтому – я сейчас не знаю, он это сказал, или я так понял, - человеком надо оставаться хотя бы тогда, когда никто тебя выбирать не заставляет. Он думал, это просто. Я, собственно, потому и вспомнил, - он тоже ведь был святым.
Вот и говорил слова свои незаживающие. А стихи плохие писал. Но это между нами. Зря, конечно.

И вкушают ныне святые вечную сладость. Про сладость что-то еще. Да, про сладость. Чтобы про сладость – сначала надо пройти с бабушкой через садик. Это парк, который никто не называет парком. Деревья и вокруг забор. Гнилые штакетины. Старое все. Деревья тоже пахнут старостью.
Если пройти через садик и перейти улицу, окажешься как раз у магазина тети Мани. Беленый кирпич, внутри сыро и холодно. Всегда. Дверь аркой, тетя Маня – огромная в белом и шутит. И когда мы уходим уже – дает просто так несколько слипшихся карамелек в сахарной крошке. Это сладость и есть.
Там еще дверь здоровенная, железная. Сначала тетя Маня закрывает дверь. Потом – поверх – стальной запор. Черная полоса с пробоем. Из стены арматуры кусок маленькой ржавой дугой. Он и входит в пробой, а в него висячий замок.
Входит в пробой, но нет, я тогда и не думал, что здесь скрывается тайна любви. Это потом нас испортило чтение книжек.

То есть здесь бы о вас, подруги, но. Пусть остается но.

Бабушка или кто она там, так и не вернулась. Никакой мне рисовой каши. Ну, не очень-то и хотелось. Я хочу ничего. Внутри жарко, снаружи холодно. Темно, темно.

https://ivand.livejournal.com/1789962.html

(Вспомнил пароль неожиданно. Буду складывать сюда цитаты и стишки, здесь все-таки проще найти, чем в ФБ)

Вопрос об изучении Салтыкова не укладывается в академические рамки - он имеет крупный общественный смысл. Это объясняется тем, что его творчество не законсервировано временем, а поныне действует, как революционная сила. Использовать эту силу в нужном направлении, обратить ее с максимальной энергией против "ташкентцев", возродившихся в своих потомках - вредителях, против не ликвидированного еще до конца кулачества, против либералов-оппортунистов, "сидящих между двумя стульями", помпадуров-бюрократов, подавляющих творческую инициативу рабочего класса и широких трудящихся масс, проитив современных глуповцев, "тяпающих головами", - такова обязанность всех тех, что сознает огромную историческую важность развернутого социалистического наступления на ядовитые остатки старого, эксплоататорского общественного строя.

(Предисловие С.Барщевского в книге М.Е.Салтыков-Щедрин, Неизвестные страницы. М.-Л.: ACADEMIA, 1931, с.17)

https://ivand.livejournal.com/1789926.html

(Вспомнил пароль неожиданно. Буду складывать сюда цитаты и стишки, здесь все-таки проще найти, чем в ФБ)

Вопрос об изучении Салтыкова не укладывается в академические рамки - он имеет крупный общественный смысл. Это объясняется тем, что его творчество не законсервировано временем, а поныне действует, как революционная сила. Использовать эту силу в нужном направлении, обратить ее с максимальной энергией против "ташкентцев", возродившихся в своих потомках - вредителях, против не ликвидированного еще до конца кулачества, против либералов-оппортунистов, "сидящих между двумя стульями", помпадуров-бюрократов, подавляющих творческую инициативу рабочего класса и широких трудящихся масс, проитив современных глуповцев, "тяпающих головами", - такова обязанность всех тех, что сознает огромную историческую важность развернутого социалистического наступления на ядовитые остатки старого, эксплоататорского общественного строя.

(Предисловие С.Барщевского в книге М.Е.Салтыков-Щедрин, Неизвестные страницы. М.-Л.: ACADEMIA, 1931, с.17)

https://ivand.livejournal.com/1789926.html

(Вспомнил пароль неожиданно. Буду складывать сюда цитаты и стишки, здесь все-таки проще найти, чем в ФБ)

Вопрос об изучении Салтыкова не укладывается в академические рамки - он имеет крупный общественный смысл. Это объясняется тем, что его творчество не законсервировано временем, а поныне действует, как революционная сила. Использовать эту силу в нужном направлении, обратить ее с максимальной энергией против "ташкентцев", возродившихся в своих потомках - вредителях, против не ликвидированного еще до конца кулачества, против либералов-оппортунистов, "сидящих между двумя стульями", помпадуров-бюрократов, подавляющих творческую инициативу рабочего класса и широких трудящихся масс, проитив современных глуповцев, "тяпающих головами", - такова обязанность всех тех, что сознает огромную историческую важность развернутого социалистического наступления на ядовитые остатки старого, эксплоататорского общественного строя.

(Предисловие С.Барщевского в книге М.Е.Салтыков-Щедрин, Неизвестные страницы. М.-Л.: ACADEMIA, 1931, с.17)

https://ivand.livejournal.com/1789926.html

(Здесь просто легче искать, если вдруг понадобится)




История зайца Ульяна, рассказанная трем царям

Мне бы с ними,
Последним носильщиком в свиту,
По пустыне ночами синими,
Шаг подчиняя свету.

Хотя я никакой, конечно, не волхв,
Но один вопрос, который никем не задан,
Грызет меня изнутри, как волк:
Он же маленький, зачем Ему ладан?

Это после - крестного древа ствол,
И корона из терна, и царский сан,
А пока только ясли, и дремлет вол,
Его охраняя сон.

Это после - и тело мира,
И смерти жало, - все будет смолото,
А пока зачем ему ваше миро,
Тем более - ваше золото?

Я ведь к вам, цари, из другой пустыни,
Где деревья небо дерут перстами,
И глядят дома глазами пустыми,
А людей отливают из стали.
И поэтому спроса нет никакого с них,
И поэтому шире пустыни у них тоска.
А еще там, конечно, снег
(Это вместо песка).
А еще там, конечно, каждый себе не мил,
Если только не пьян.

Ну, так вот, цари, когда был я мал,
У меня был заяц Ульян.

Смешной, из клетчатой тряпки шитый,
С глазами-пуговицами, но именно
Он самою верною был защитой
От тех, которых нельзя по имени,
От тех, которые, в сон вползая,
Ночь начиняют колючим градом.

Но я ничего не боялся, когда мой трусливый заяц
Спал на подушке рядом.

И вот если на сердце не слишком ладно,
Если псицею жизнь огрызается, -
Сколько этого вашего ладана
Нужно отдать за такого зайца?

Я его давно потерял и дописан лист,
Но скажу вам, цари, пока звезды на небе недвижимы:
Мой Ульян у Него. Все, кого мы теряли, давно у Него нашлись.
Все у Него. И все у Него живы.




***
Душу тоска проест.
Лед с четырех сторон.
Передаем за проезд,
Говорит Харон.

А за окном лед.
Тысяча мертвых лет.
Нет, говорит, льгот.
Льгот, говорит, нет.

https://ivand.livejournal.com/1789593.html

(Здесь просто легче искать, если вдруг понадобится)




История зайца Ульяна, рассказанная трем царям

Мне бы с ними,
Последним носильщиком в свиту,
По пустыне ночами синими,
Шаг подчиняя свету.

Хотя я никакой, конечно, не волхв,
Но один вопрос, который никем не задан,
Грызет меня изнутри, как волк:
Он же маленький, зачем Ему ладан?

Это после - крестного древа ствол,
И корона из терна, и царский сан,
А пока только ясли, и дремлет вол,
Его охраняя сон.

Это после - и тело мира,
И смерти жало, - все будет смолото,
А пока зачем ему ваше миро,
Тем более - ваше золото?

Я ведь к вам, цари, из другой пустыни,
Где деревья небо дерут перстами,
И глядят дома глазами пустыми,
А людей отливают из стали.
И поэтому спроса нет никакого с них,
И поэтому шире пустыни у них тоска.
А еще там, конечно, снег
(Это вместо песка).
А еще там, конечно, каждый себе не мил,
Если только не пьян.

Ну, так вот, цари, когда был я мал,
У меня был заяц Ульян.

Смешной, из клетчатой тряпки шитый,
С глазами-пуговицами, но именно
Он самою верною был защитой
От тех, которых нельзя по имени,
От тех, которые, в сон вползая,
Ночь начиняют колючим градом.

Но я ничего не боялся, когда мой трусливый заяц
Спал на подушке рядом.

И вот если на сердце не слишком ладно,
Если псицею жизнь огрызается, -
Сколько этого вашего ладана
Нужно отдать за такого зайца?

Я его давно потерял и дописан лист,
Но скажу вам, цари, пока звезды на небе недвижимы:
Мой Ульян у Него. Все, кого мы теряли, давно у Него нашлись.
Все у Него. И все у Него живы.




***
Душу тоска проест.
Лед с четырех сторон.
Передаем за проезд,
Говорит Харон.

А за окном лед.
Тысяча мертвых лет.
Нет, говорит, льгот.
Льгот, говорит, нет.

https://ivand.livejournal.com/1789593.html

(Здесь просто легче искать, если вдруг понадобится)




История зайца Ульяна, рассказанная трем царям

Мне бы с ними,
Последним носильщиком в свиту,
По пустыне ночами синими,
Шаг подчиняя свету.

Хотя я никакой, конечно, не волхв,
Но один вопрос, который никем не задан,
Грызет меня изнутри, как волк:
Он же маленький, зачем Ему ладан?

Это после - крестного древа ствол,
И корона из терна, и царский сан,
А пока только ясли, и дремлет вол,
Его охраняя сон.

Это после - и тело мира,
И смерти жало, - все будет смолото,
А пока зачем ему ваше миро,
Тем более - ваше золото?

Я ведь к вам, цари, из другой пустыни,
Где деревья небо дерут перстами,
И глядят дома глазами пустыми,
А людей отливают из стали.
И поэтому спроса нет никакого с них,
И поэтому шире пустыни у них тоска.
А еще там, конечно, снег
(Это вместо песка).
А еще там, конечно, каждый себе не мил,
Если только не пьян.

Ну, так вот, цари, когда был я мал,
У меня был заяц Ульян.

Смешной, из клетчатой тряпки шитый,
С глазами-пуговицами, но именно
Он самою верною был защитой
От тех, которых нельзя по имени,
От тех, которые, в сон вползая,
Ночь начиняют колючим градом.

Но я ничего не боялся, когда мой трусливый заяц
Спал на подушке рядом.

И вот если на сердце не слишком ладно,
Если псицею жизнь огрызается, -
Сколько этого вашего ладана
Нужно отдать за такого зайца?

Я его давно потерял и дописан лист,
Но скажу вам, цари, пока звезды на небе недвижимы:
Мой Ульян у Него. Все, кого мы теряли, давно у Него нашлись.
Все у Него. И все у Него живы.




***
Душу тоска проест.
Лед с четырех сторон.
Передаем за проезд,
Говорит Харон.

А за окном лед.
Тысяча мертвых лет.
Нет, говорит, льгот.
Льгот, говорит, нет.

https://ivand.livejournal.com/1789593.html

Надеюсь, журналисты сегодня кое-чему научились, и таких, кто ждет от государя внятных ответов, не осталось вовсе. Поэтому в следующем году пресс-конференция пройдет интереснее, с учетом передового опыта кировчан.

- Владимир Владимирович, я Петр Петров, агентство РИА. Вопроса нет, просто машину продаю, "Форд Фокус" синий, пробег по России 400 тысяч, 2009 года, цена договорная, звонить 8 903...

- "Саратовский гармонист", Владимир Владимирович, дело такое — сауна на Кировском, круглосуточно, наш девиз — "Возможно все за ваши деньги", 8 927... Цены божеские, девочки ртищевские!

https://ivand.livejournal.com/1789291.html

Надеюсь, журналисты сегодня кое-чему научились, и таких, кто ждет от государя внятных ответов, не осталось вовсе. Поэтому в следующем году пресс-конференция пройдет интереснее, с учетом передового опыта кировчан.

- Владимир Владимирович, я Петр Петров, агентство РИА. Вопроса нет, просто машину продаю, "Форд Фокус" синий, пробег по России 400 тысяч, 2009 года, цена договорная, звонить 8 903...

- "Саратовский гармонист", Владимир Владимирович, дело такое — сауна на Кировском, круглосуточно, наш девиз — "Возможно все за ваши деньги", 8 927... Цены божеские, девочки ртищевские!

https://ivand.livejournal.com/1789291.html

В целом было живенько, опять же, квас, но я бы отметил два момента. Не то, чтобы ключевых, просто меня это заинтересовало:

1) Общее впечатление: представления президента о текущей ситуации в стране и мире вполне соответствуют тому, что внушает россиянам телевизор. Народ и вождь едины вполне.

https://ivand.livejournal.com/1789073.html

В целом было живенько, опять же, квас, но я бы отметил два момента. Не то, чтобы ключевых, просто меня это заинтересовало:

1) Общее впечатление: представления президента о текущей ситуации в стране и мире вполне соответствуют тому, что внушает россиянам телевизор. Народ и вождь едины вполне.

https://ivand.livejournal.com/1789073.html

В целом было живенько, опять же, квас, но я бы отметил два момента. Не то, чтобы ключевых, просто меня это заинтересовало:

1) Общее впечатление: представления президента о текущей ситуации в стране и мире вполне соответствуют тому, что внушает россиянам телевизор. Народ и вождь едины вполне.

https://ivand.livejournal.com/1789073.html