Об И.Ратушинской

.


И. Геращенко
Предисловие к книге "ВНЕ ЛИМИТА"



О ИРИНЕ РАТУШИНСКОЙ

Ирина Ратушинская родилась 4 марта 1954 года
в Одессе в семье польских дворян, чудом уцелевших
при советской власти и хорошо к ней приспособившихся.
Детство и школьные года были для Ирины очень
тяжелыми. Очевидно, для нее от рождения был неприемлем
образ мыслей советского человека и коммунистическая
религия. Все попытки воспитать из нее строителя
коммунизма как со стороны родителей, так и со стороны школы
приводили к конфликтам, но, поскольку в школе Ирина училась
хорошо, эти конфликты не заходили слишком далеко.
С ранних лет Ирина верила в Б-га, и эта вера,
а не атеистическое семейное и школьное воспитание,
формировали и сохраняли ей душу.
В 1971 году она поступила в Одесский Университет.
Ее студенческие годы прошли мягко и радостно. С первого
курса Ирина стала зарабатывать себе на жизнь, и этот
конец финансовой зависимости от родителей облечил ее
существование.
На физическом факультете, где она училась, еще
сохрнялись остатки хоущевской оттепели, кроме того физика
и математика даже в СССР сравнительно независимы.
В 1976 году ласковые студенческие годы закончились,
и началась работа, сначала учителем физики и математики
в школе, затем ассистентом на кафедре физики в Одесском
пединституте.
Столкновения с КГБ начались рано. Еще в 1972 году
ее пробовали вербовать в осведомители КГБ и, получив
решительный отказ, долго пугали и угрожали, но тогда
дело кончилось только угрозами.
В 1977 году в одном из одесских театров состоялась
премьера спектакля. Ирина была одним из авторов этой
пьесы. После премьеры показ спектакля был запрещен,
а всех, кто был связан с ним - стали таскать в органы,
усмотрев в спектакле антисоветские настроения.
В то время Ирина уже работала в пединституте.
Ей предложили войти в состав экзаменационной комиссии,
объяснив, что к евреям-абитуриентам следует применять
особые требования. Ратушинская отказалась, и через
некоторое время была вынуждена уйти с работы.
Стихи Ирина начала писать рано, но сначала -
в основном шуточные, к которым серьезно не относилась.
Ощущение поэзии как призвания пришло к ней примерно
в 1977 году.
...В 1979 году Ирина стала моей женой и переехала
в Киев. Советский образ жизни был равно неприемлем для нас
обоих, и мы решили покинуть СССР. В 1980 году мы обратились
в ОВИР, но получили отказ.
Ни я, ни Ирина не хотели мириться с существующим
в СССР беззаконием. Первое правозащитное письмо, которое
мы написали, было обращено к советскому правительству
по поводу незаконной ссылки академика Сахарова.
В августе 1981 года Ирину и меня вызвали в КГБ,
где нам угрожали арестом в случае, если мы не прекратим
правозащитную деятельность. От Ирины потребовали, чтобы
она перестала писать стихи.
Вскоре последовали репрессии. 5 ноября 1981 года
меня уволили с работы и работать по специальности я уже
не смог. Наша семья оказалась лишенной средств
к существованию, зарабатывали на жизнь как придется:
ремонтировали квартиры, я подзарабатывал слесарной
работой.
10 декабря 1981 года во время демонстрации в защиту
прав человека на Пушкинской площади в Москве Ирину и
меня арестовали. Дали по десять суток. Первый срок Ирины -
в Бутырской тюрьме.
19 апреля 1982 года нас пытались отравить,
обрызгав двери нашей квартиры ядом. Нам повезло:
злоумышленников в штатском случайно спугнули. Ирина, я
и еще три человека отделались легким отравлением...
Когда в августе 1982 года нам предложили
батрачить на уборке яблок, мы согласились, нуждаясь в
заработке. О том, что это предложение исходит от КГБ,
я узнал уже потом, после ареста Ирины. Для КГБ эта
наша работа была очень удобной: мы работали в бригаде
шабашников, из которых планировали выжать нужные
показания под угрозой, что им не заплатят за работу.
Ирину арестовали утром 17 сентября 1982 года
и в наручниках отвезли в следственную тюрьму КГБ -
тюрьму, в которой в годы оккупации Киева фишистами
томились узники Гестапо.

----------------------------
* Публикуется с сокращениями
----------------------------


___________________________________________________


"...И Божья рука на плече..."
Юрий Кублановский
Послесловие к книге "ВНЕ ЛИМИТА"
Составитель - Юрий Кублановский
(c) Possev-Verlag, V. Gorachek KG, 1986
Frankfurt am Main
Printed in West Germany

ISBN 3-7912-2012-8



"...И Божья рука на плече..."

Послесловие к книге

Политическое судопроизводство
преступно само по себе; осуждение же
поэта есть преступление не только
уголовное, но прежде всего
атропологическое, ибо это преступление
против языка, против того, чем человек
отличается от животного. На исходе
второго тысячелетия после Рождества
Христова осуждение 28-летней женщины
за изготовление и распространение
стихотворений неугодного государству
содержания производит впечатление
дикого неандертальского вопля - точнее,
свидетельствует о степени озверения,
достигнутого первым в мире
социалистическом государстве.

Иосиф Бродский
(Ирина Ратушинская. СТИХИ. Издательство
"Эрмитаж" 1984 г. Предисловие И. Бродского)


Данное собрание Ирины Ратушинской мы предварили
текстом биографии поэтессы, написанным ее мужем
И. Геращенко СРАЗУ после того, как она была арестована.
А 3 марта 1983 года киевский суд приговорил Ратушинскую
к 7 годам лагерей и пятилетней ссылке.
Р. отбывает срок в Мордовии, поражая мир своим
мужеством: голодовки, карцер, тяжкий труд и болезни -
ничто ее не сломило.
Название "избранного" - "ВНЕ ЛИМИТА" - взято
не произвольно: именно так и назвала поэтесса свою
новую стихотворную сплотку, переправленную на свободу
из лагеря, большинство стихотворений которой (наряду
с более ранними, написанными еще на воле) - и составляют
содержание этой книги.
В небольшом автобиографическом эссе "Моя родина"
(1982) Р. рассказала: "Какой-то шок (ток-?) ... всегда, сколько
я себя помню."
Новейшая российская поэзия вновь выступила в
традиционной роли: повивальной бабки СВОБОДЫ.
Она наполняет легкие кислородом, пробивает беспросветную
непроницаемость советского мифа. Р. приняла поэзию
не как "игру", не как наинежнейшую область изящной
словесности и культуры, но как СЛУЖЕНИЕ, как исповедь,
проповедь, само бытие. Ее лирически требовательное отношение
к родине заставляет еще и вспомнить гневные филиппики Хомякова
("В судах черна неправдой черной и игом рабства клеймена")
Ведь попрек, обличение (когда оно носит "библейский",
религиозный характер) - полноправная часть взыскательной
конструктивной ЛЮБВИ.
Родная земля "злая", но:

Да зачтется ей боль моего поколенья,
И гордыня скитаний,
И скорбный сиротский пятак -
Материнским ее добродетелям во
искупленье -
Да зачтется сполна.
А грехи ей простятся и так.

Скорбный сарказм в отношении материнских
"добродетелей" родины целительно смягчен добровольной
жертвенностью.
Пророческий гнев диаметрально противоположен
равнодушному скептическому презрению: этот духовный урок
нашей поэзии Р. усвоила крепко.



Вторая часть книги - дневник хождения по кругам
ада: следственная тюрьма, суд, этап, лагерь. Но такова
феноменология творчества: хлебнув неволи и ГУЛаговского
мытарства, голос поэтессы окреп, в нем родились энергии,
"спровоцированные" на появление мужеством. Ибо:

В хлорном запахе, в простыне,
Рваных тряпках и грязных стенах,
Разве можно любить сильней,
Чем отсюда? Не на кресте, но
В тошной муке дверных глазков,
В утонченном хамстве допросов
(...)
Напряженней, святей - нигде
Невозможно любить, любимый!

Поэзия привела Ратушинскую в застенок, но она
же - и стала ее помощницей, целительницей, укрепляющей
силу духа.
Мужество лирики Ратушинской еще выпуклее на фоне
вдруг ощутившейся хрупкости, детскости, женственности -
все это проглядывает в ее тюремной лирике в трогательном,
вызывающем слезные спазмы единстве.
Форма, размер, рифмы - не выбираются: само
ВДОХНОВЕНИЕ диктует течение лирического повествования,
потому и мастерство определяется его интенсивностью:

В черно-белой гравюре зимы исчезают оттенки,
Громыхает глаголом суровое нищенство фраз.
Пять шагов до окна и четыре от стенки до стенки,
Да нелепо моргает в железо оправленный глаз.
(...)
Снежный маятник стерся: какая по счету неделя?
Лишь темнее глаза над строкою да лоб горячей.
Через жар и озноб - я дойду, я дойду до апреля!
Я уже на дороге.
И Божья рука на плече.

Многие ли из нас имеют счастье сказать о себе
такое?
Думаю, что менее всего согласилась бы Р. определить
поэзию как "опыт соединения слов посредством ритма".
Впрочем, история показывает, что поэзия формообразует драму
судьбы даже и самого отпетого формалиста. Поэзия свидетельствует
об онтологических корнях человека. Духовное здоровье
цивилизации, общества - проверяется степенью наличия
в ней свободной неверсификационной поэзии и готовности к ее
восприятию.
Поэзия - веское доказательство Божьего бытия.

_______________________________________________________

Не берись совладать,
Если мальчик посмотрит мужчиной —
Засчитай, как потерю, примерная родина-мать!
Как ты быстро отвыкла крестить уходящего сына,
Как жестоко взамен научилась его проклинать!
Чем ты солишь свой хлеб —
Чтоб вовек не тянуло к чужому,
Как пускаешь по следу своих деловитых собак,
Про суму, про тюрьму,
Про кошмар сумасшедшего дома —
Не трудись повторять.
Мы навек заучили и так.

Кто был слишком крылат,
Кто с рождения был неугоден —
Не берись совладать, покупая, казня и грозя!
Нас уже не достать.
Мы уходим, уходим, уходим...
Говорят, будто выстрела в спину услышать нельзя.

янв. 80 Киев


Государь-император играет в солдатики — браво!
У коней по-драконьи колышется пар из ноздрей...
Как мне в сердце вкипела твоя оловянная слава,
Окаянная родина вечных моих декабрей!
Господа офицеры в каре индевеют — отменно!
А под следствием будут рыдать и валяться в ногах,
Назовут имена... Ты простишь им двойную измену,
Но замучишь их женщин в своих негашёных снегах.
Господа нигилисты свергают святыню... недурно!
Им не нужны златые кумиры — возьмут серебром.
Ты им дашь в феврале поиграть с избирательной урной
И за это научишь слова вырубать топором.
И сегодня, и завтра — все то же, меняя обличья,—
Лишь бы к горлу поближе! — и медленно пить голоса,
А потом отвалиться в своём вурдалачьем величье
Да иудино дерево молча растить по лесам.

декабрь 1982
тюрьма КГБ Киев


Кому мечта по всем счетам оплатит,
Кому позолотит пустой орех...
А мне скулит про бархатное платье,
Вишнёвое и пышное, как грех.
О, недоступное? Не нашей жизни!
И негде взять, и некуда надеть...
Но как мне хочется!
Резонной укоризне
Наперекор — там, в самой тесноте
Сердечных закутков — цветёт отрава
Тяжёлых складок, тёмного шитья...
Ребяческое попранное право
На красоту! Не хлеба, не жилья —
Но королевских небеленых кружев,
Витых колец, лукавых лент — ан нет?
Мой день, как ослик, взнуздан и нагружен,
А ночь пустынна, как тюремный свет.
Но я в душе — что делать! Виновата! —
Все шью его, и тысячный стежок
Кладу в уме, застёгивая ватник
И меряя кирзовый сапожок.

ноябрь 1982
тюрьма КГБ Киев