Кавказ


Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником - от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно, со словами:

- Я только на одну минуту...

Она была бледна прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины, голос у нее срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потрясало меня жалостью и восторгом.

- Мне кажется, - говорила она, - что он что-то подозревает, что он даже знает что-то, - может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу... Я думаю, что он на все способен при его жестоком, самолюбивом характере. Раз он мне прямо сказал: "Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!" Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!

План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, - молодой, одинокий, - на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у холодных серых волн... И она бледнела, когда я говорил: "А теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического моря..." В осуществление нашего плана мы не верили до последней минуты - слишком великим счастьем казалось нам это.

В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И был темный, отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в воротник пальто.

В маленьком купе первого класса, которое я заказал заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной толпы, взад и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряженнее - их все не было. Ударил второй звонок - я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана. Рядом был вагон второго класса - я мысленно видел, как он хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, - хорошо ли устроил ее носильщик, - и снял перчатку, снял картуз, целуясь с ней, крестя ее... Третий звонок оглушил меня, тронувшийся поезд поверг в оцепенение... Поезд расходился, мотаясь, качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах... Кондуктору, который проводил ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой сунул десятирублевую бумажку...

Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.

- Я совсем не могла обедать, - сказала она. - Я думала, что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, - сказала она, в первый раз говоря мне "ты". - Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Геленджике... Но Бог с ним, лучше смерть, чем эти муки...

Утром, когда я вышел в коридор, в нем было солнечно, душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги, арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в палисадниках... Дальше пошел безграничный простор нагих равнин с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо, подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на горизонте...

Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке, написала, что еще не знает, где останется.

Потом мы спустились вдоль берега к югу.

Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы...

Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор... Назад я проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верховых лошадей и осликов, - по утрам съезжалось туда на базар множество разноплеменных горцев, - плавно ходили черкешенки в черных длинных до земли одеждах, в красных чувяках, с закутанными во что-то черное головами, с быстрыми птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной закутанности.

Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака - все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты - в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, веселые полосы света.

Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.

На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели - и опять Москва!

Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой, заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто все одной и той же бесконечной песни.

Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна!

Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки... Раз к нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, - они всегда сбегаются в такие ночи к жилью, - мы открыли окно и смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и тявкали, просились к нам... Она радостно плакала, глядя на них.

Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.

12 ноября 1937
 

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита.

 

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой - золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду - лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом - иностранец.

* * *

... тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по Патриаршим прудам.

* * *

Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотой искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый - пустой и черный, вроде как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней. Лицо Воланда было скошено на сторону, правый угол рта оттянут книзу, на высоком облысевшем лбу были прорезаны глубокие параллельные острым бровям морщины. кожу на лице Воланда как будто бы навеки сжег загар.

* * *

Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится.

* * *

Правду говорить легко и приятно.

* * *

Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем. при первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с подножки и сел на остановке, потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют из трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив таким образом гривенник.

* * *

- Понял! - решительно заявил Иван, - прошу выдать мне бумагу и перо.
- Выдайте бумагу и коротенький карандаш, - приказал Стравинский толстой женщине, а Ивану сказал так: - Но сегодня советую не писать.
- Нет, нет, сегодня же, непременно сегодня, - встревожено вскричал Иван.
- Ну хорошо. Только не напрягайте мозг. Не выйдет сегодня, выйдет завтра... И помните, что здесь у нас вам всемерно помогут, а без этого у вас ничего не выйдет. Вы слышите?.. Вам здесь помогут... вы слышите меня?.. Вам здесь помогут... вам здесь помогут... Вы получите облегчение. Здесь тихо, все спокойно... Вам здесь помогут...

* * *

Поздравляю вас, гражданин, соврамши!

* * *

Это бы ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег

* * *

Люди, как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их...

* * *

Я знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик.

* * *

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!
Так поражает молния, так поражает финский нож!

* * *

Антракт, негодяи!

* * *

- Нет, нет, нет! Ни слова больше! Ни в каком случае и никогда! В рот ничего не возьму в вашем буфете! Я, почтеннейший, проходил вчера мимо вашей стойки и до сих пор не могу забыть ни осетрины, ни брынзы. Драгоценный мой! Брынза не бывает зеленого цвета, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть белой. Да, в чай? Ведь это же помои! Я своими глазами видел, как какая-то неопрятная девушка подливала из ведра в ваш громадный самовар сырую воду, а чай между тем продолжали разливать. Нет, милейший, так невозможно!

* * *

Вторая свежесть - вот что вздор! Свежесть бывает только одна - первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!

* * *

Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда возможны исключения. Среди лиц, садившихся со мной за пиршественный стол, попадались иногда удивительные подлецы!

* * *

Хамил, как умел, поглядывая на профессора нагло (про воробья)

* * *

За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!
За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!

* * *

Боги, боги мои! Что нужно было этой женщине?! что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами? Не знаю. Мне не известно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, в вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила его, она говорила правду.

* * *

...тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете...

* * *

Невидима и свободна! Невидима и свободна!

* * *

Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желаемых пределов. Скажу вам более, уважаемая госпожа, до черт знает каких пределов! Я, впрочем, - продолжал болтать Коровьев, - знавал людей, не имевших никакого представления не только о пятом измерении, но и вообще ни о чем не имевших никакого представления и тем не менее проделывавших совершеннейшие чудеса в смысле расширения своего помещения. Так, например, один гражданин, как мне рассказывали, получив трехкомнатную квартиру на Земляном валу, без всякого пятого измерения и прочих вещей, от которых ум заходит за разум, мгновенно превратил ее в четырехкомнатную, разделив одну из комнат пополам перегородкой.
Засим эту он обменял на две отдельных квартиры в разных районах Москвы - одну в три и другую в две комнаты. Согласитесь, их стало пять. Трехкомнатную он обменял на две отдельных по две комнаты и стал обладателем, как вы сами видите, шести комнат, правда, рассеянных в полном беспорядке по всей Москве. Он уже собирался произвести последний и самый блистательный вольт, поместив в газете объявление, что меняет шесть комнат в разных районах Москвы на одну пяти-комнатную квартиру на Земляном валу, как его деятельность по не зависящим от него причинам, прекратилась. Возможно, что он сейчас и имеет какую-нибудь комнату, но только, смею вас уверить, что не в Москве. вот-с, каков проныра, а вы изволите толковать про пятое измерение.

* * *

Штаны коту не полагаются, мессир, - с большим достоинством ответил кот, - уж не прикажете ли вы мне надеть и сапог? Кот в сапогах бывает только в сказках, мессир. Но видели ли вы когда-нибудь кого-нибудь на балу без галстуха? Я не намерен оказаться в комическом положении и рисковать тем, что меня вытолкают в шею!

* * *

Бритый кот - это действительно безобразие, тысячу раз согласен признать это.

* * *

Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволите выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго и сам Аристотель.

* * *

Убить упрямую тварь.

* * *

Я, откровенно говоря, не люблю последних новостей по радио. Сообщают о них всегда какие-то девушки, невнятно произносящие названия мест. кроме того, каждая третья из них косноязычна, как будто таких нарочно подбирают.

* * *

Что рубить дрова, - подхватил словоохотливый кот, - я хотел бы служить кондуктором в трамвае, а уж хуже этой работы нет ничего на свете.

* * *

-Королева... ухо вспухнет... Зачем же портить бал вспухшим ухом?.. Молчу, молчу... Считайте, что я не кот, а рыба, только оставьте ухо.

* * *

-Я в восхищении, - монотонно пел Коровьев, - мы в восхищении, королева в восхищении.
-Королева в восхищении, - гнусил за спиной Азазелло.
-Я восхищен, - вскрикивал кот.

* * *

Помилуйте, королева, разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

* * *

Ты еще винограду сверху положи.

* * *

- Вранье!
- И интереснее всего в этом вранье то, что он - вранье от первого до последнее слова.

* * *

Никогда и ничего не просите Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!

* * *

А я действительно похож на галлюцинацию. Обратите внимание на мой профиль в лунном свете, - кот полез в лунный столб и хотел что-то еще говорить, но его попросили замолчать, и он ответив: - Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией, - замолчал.

* * *

Рукописи не горят.

* * *

- Ну, теперь все ясно, - сказал Воланд и постучал длинным пальцем по рукописи.
- Совершенно ясно, подтвердил кот, забыв свое обещание стать молчаливой галлюцинацией, - теперь основная линия этого опуса ясна мне насквозь. Что ты говоришь, Азазелло? - обратился он к молчащему Азазелло.
- Я говорю, прогнусил тот, - что тебя хорошо было бы утопить.
- Будь милосерден, Азазелло, - ответил ему кот, - не наводи моего повелителя на эту мысль. Поверь мне, что всякую ночь я являлся бы тебе в таком же лунном одеянии, как и бедный мастер, и кивал бы тебе, и манил бы тебя за собою. Каково бы тебе было, о Азазелло?

* * *

Шипение разъяренной кошки послышалось в комнате, и Маргарита, завывая:
-Знай ведьму, знай! - вцепилась в лицо Алоизия Могарыча ногтями.
произошло смятение.
- Что ты делаешь? страдальчески прокричал мастер, - Марго, не позорь себя!
- Протестую, это не позор, - орал кот.
Маргариту оттащил Коровьев.

* * *

Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят ты, хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта.

* * *

- Сим удостоверяю, что предъявитель сего Николай Иванович провел упомянутою ночь на балу у сатаны, будучи привлечен туда в качестве перевозочного средства... поставь, Гелла, скобку! В скобке пиши "боров". Подпись - Бегемот.
- А число? - пискнул Николай Иванович.
- чисел не ставим, с числом бумага станет недействительной, - отозвался кот, подмахнул бумагу, откуда-то добыл печать, по всем правилам подышал на нее, оттиснул на бумаге слово "уплочено" и вручил бумагу Николаю Ивановичу.

* * *

У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, - ответил мастер, - ничто меня вокруг не интересует, кроме нее, - он опять положил руку на голову Маргарите, - меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

* * *

Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость.

* * *

... трусость, несомненно, один из самых страшных пороков... нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок.

* * *

Афранию показалось, что на него глядят четыре глаза - собачьи и волчьи.

* * *

Чтобы жениться, требуются деньги, чтобы произвести на свет человека, нужны они же , но чтобы зарезать человека при помощи женщины, нужны очень большие деньги...

* * *

-Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, - недружелюбно насупившись, проговорил кот, - и еще считаю своим долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное.

* * *

-Не постигаю! Сидели мирно, совершенно тихо, закусывали...

* * *

Ах, мессир, моя жена, если б только она у меня была, двадцать раз рисковала остаться вдовой! Но, по счастью, мессир, я не женат, и скажу вам прямо - счастлив, что не женат. Ах, мессир, можно ли променять холостую свободу на тягостное ярмо!

* * *

Я ведьма и очень этим довольна!

* * *

Вряд ли вы узнали бы Коровьева-Фагота, самозванного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанта, в том, кто теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда неулыбающимся лицом. Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею под собою, он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом.
- Почему он так изменился? - спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.
- Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, - ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом, - его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл!
Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла ее клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим в шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны.
Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, и косоглазие оказалось фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, пустые и черные, а лицо белое и холодное. Теперь Азазелло летел в своем настоящем виде, как демон безводной пустыни, демон-убийца.
Себя Маргарита видеть не могла, но она хорошо видела, как изменился мастер. Волосы его белели теперь при луне и сзади собрались в косу, и она летела по ветру. Когда ветер отдувал плащ от ног мастера, Маргарита видела на ботфортах его то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор. Подобно юноше-демону мастер летел, не сводя глаз с луны, но улыбался ей, как будто знакомой хорошо и любимой, и что-то сам себе бормотал.
И, наконец, Воланд летел тоже в своем настоящем обличье, Маргарита не могла бы сказать, из чего сделан повод его коня, и думала, что возможно, что это лунные цепочки и самый конь - только глыба мрака, и грива этого коня - туча, а шпоры всадника - белые пятна звезд.

* * *

- Слушай беззвучие, - говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, - слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, - тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придет те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

* * *

- Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? - спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.
- Нет, вы не ослышались, - учтиво ответил Берлиоз, - именно это я и говорил. [...]
- Изумительно! - воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: - Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? - он сделал испуганные глаза и прибавил: - Клянусь, я никому не скажу.
- Да, мы не верим в бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. - Но об этом можно говорить совершенно свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:
- Вы - атеисты?!
- Да, мы - атеисты, - улыбаясь, ответил Берлиоз [...]
- Ох, какая прелесть! - вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
- В нашей стране атеизм никого не удивляет, - дипломатически вежливо сказал Берлиоз, - большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.
Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:
- Позвольте вас поблагодарить от всей души! [...] За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, - многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.
Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

* * *

- Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?
- Сам человек и управляет, - поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
- Виноват, - мягко отозвался неизвестный, - для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, - тут неизвестный повернулся к Берлиозу, - вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого... [...] и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье - совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, - тут иностранец прищурился на Берлиоза, - пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет - поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? - и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.

* * *

Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!

* * *

Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится.

* * *

- Имейте в виду, что Иисус существовал. (Воланд)
- Видите ли, профессор, - принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, - мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
- А не надо никаких точек зрения! - ответил странный профессор, - просто он существовал, и больше ничего.
- Но требуется же какое-нибудь доказательство... - начал Берлиоз.
- И доказательств никаких не требуется.

* * *

Настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

* * *

Нет, погодите... Я знаю, на что иду. Но иду на все из-за него, потому что ни на что в мире больше надежды у меня нет. Но я хочу вам сказать, что, если вы меня погубите, вам будет стыдно! Да, стыдно! Я погибаю из-за любви!

* * *

Она несла желтые цветы! Нехороший цвет.

* * *

В нашей стране атеизм никого не удивляет.

* * *

…тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.

* * *

Факт - самая упрямая в мире вещь.

* * *

Вопросы крови - самые сложные вопросы в мире!

* * *

И еще: не пропустить никого. Хоть улыбочку, если не будет времени бросить слово, хоть малюсенький поворот головы. Все, что угодно, но только не невнимание.

* * *

Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят "ты", хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта.

* * *

Домработницы все знают, это ошибка думать, что они слепые.

* * *

Подкараулил этого кота гражданин в тот момент, когда животное с вороватым видом (что же поделаешь, что у котов такой вид? Это не оттого, что они порочны, а оттого, что они боятся, чтобы кто-либо из существ более сильных, чем они, – собаки и люди, – не причинили им какой-нибудь вред или обиду. И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой. Да, нет никакой!), да, так с вороватым видом кот собирался устремиться зачем-то в лопухи.

* * *

– Это водка? – слабо спросила Маргарита.
Кот подпрыгнул на стуле от обиды.
– Помилуйте, королева, – прохрипел он, – разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

* * *

…никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама.

LibClub

Мэнли П. Холл. Твой бог и мой бог


Это была одна из тех улочек Ист-Сайда, куда редко проникают лучи солнца, где облупившиеся фасады домов демонстрируют узким и мрачным улицам старую кирпичную кладку, а толпы оборванных ребятишек играют на тумбах или пускают бумажные кораблики по желобам. Суматоха и беспорядок — вечные спутники жизни низов большого города — правят бал. Порой старый доходный дом возвышается уныло над окружающими лачугами, переулки пересекают бельевые веревки, и на них флагами трепещет цветастая одежонка.

День был облачным, и одежда сохла плохо. И мятый, потрепанный вид отличал все, что попадало в поле зрения, включая и слонявшихся по улицам людей. Радовал только смех детей. Но они смеялись, потому что не осознавали убожества своей среды. Это было место впалых щек, запавших глаз и хмурых лбов, район, где живет отчаяние и нужда всегда скулит у дверей.

В этом грязном районе, приютившись между мрачным кирпичным домом и потогонной фабрикой, где трудящееся человечество продавало свою молодость и силы за кусок хлеба, стояла одноэтажная лачуга. Она вся рассыпалась от старости. Все знали, что здесь обосновался маленький буддийский храм, ради служения нуждам уроженцев Индии и Японии. Он совсем не походил на американскую церковь: у него не было ни шпилей, ни колокольни. Это был чужак на чужой земле, и бог Лотоса мало значил для голодных, кто с удовольствием продали бы свои души за корку хлеба.

Из-за синего Тихого океана, по долгим милям стальных рельсов, прибыл сюда человек с Востока, принеся с собой веру Востока и детскую простоту Востока — то, что очаровывает путешественника в восточных странах. Несколько одиноких в огромном городе призвали его от яркого солнца и зеленых гор Индии — послужить их нуждам, и он покинул свой храм с поющими священнослужителями. Окутанный в пурпурный фимиам и величие возвышенного, наименьший из учеников Непритязательного, он прибыл принести свет Азии своему народу в Америке.

Странный характер был у маленького буддийского священника. Несмотря на его чудных богов, многие обитатели этого мирка лачуг узнавали радушие его улыбки и странный ломаный английский. У него были большие черные глаза и доброе лицо, и, хотя годы обременяли его, самообладание буддиста производило впечатление детской простоты. Не было хитрости в его взгляде, обмана в улыбке, а кичливости в манерах. Нет, что-то бесконечно человеческое, глубоко трогательное, даже патетичное было в его храброй битве с религиями, которые противостояли ему. Буддисты любили его и приходили за много миль в округе в этот маленький храм. Они почтительно заходили, и, едва закрыв дверь, оказывались в другом мире, ведь странные восточные занавеси покрывали стены, а тонкий аромат горящего сандалового дерева и мускуса придавал всему атмосферу Востока. В небольшой нише, на которой любящие руки нарисовали цветы Будды, было маленькое святилище. И в нем сидел их бог и владыка, их посланник света, их утешитель в горе, их надежда искупления, их голос перед Всемогущим — бог Гаутама, великий Будда. Сюда они приходили и приносили свои приношения, здесь они молились и пели мантры, сюда шли они с горем и радостью, молодые и старые, здесь, вдали от богов их родины, они находили утешение.

Однажды маленький буддийский священник шел по улице и увидел, как ребенок играет в грязи с кусочком алебастра или мрамора.

Он остановился, и из грязи на него взглянуло грустное возвышенное лицо, раскрашенное какой-то дешевой, но стойкой краской. Буддийский священник долго разглядывал его, а когда ребенок убежал, наклонился и отчистил этот образ от земли. Что-то шевельнулось в его душе, ведь взгляд этого лица преследовал, притягивал его неодолимо. Буддист недолго вглядывался в него. Это была голова человека с длинными каштановыми волосами, которые сейчас были запачканы грязью. На голове оставался терновый венок с шипами, и тонкие струйки крови сочились вниз по искаженному мукой лицу, придавая тому странный, возвышенный взгляд, и он поразил священника прямо в сердце. Держа разбитую голову в ладонях, служитель другого бога, пройдя вниз по улице, остановился у двери дома, где проживала госпожа О'Флаерти, мягкосердечная старая ирландка, которая каждое утро неизменно улыбалась ему при встрече. Госпожа О'Флаерти часто говорила своему супругу, коверкая английские слова:

— Вера и молитвенность этого маленького язышника — одни из самых приятных человеков, кого я как-то встречала. Как меня огорчает, как жаль, что он — служака не нашего Бога, я хотела бы видеть, что он идет на небеса.

Госпожа О'Флаерти ждала на ступенях мелкого торговца, когда к ней подошел маленький буддист. Он вежливо снял шляпу, протянул образок и спросил у ирландки с доверчивой улыбкой, кто это и что это было. Госпожа О'Флаерти глянула и перекрестилась с почтением.

- Клянусь честью, добрый сэр, это — Сын самой Благодатной Девы.

- Так это Тот, кого Вы зовете Иисусом? — спросил буддист.

- Уж будьте уверены!

- Красивое лицо, — ответил священник, глядя в экстазе на образок. - Он был великий человек. В моем далеком краю мы слышали о нем. Говорят, он знал нашего Будду, и все еще он ходит с ним по горам, взявшись за руки.

- Клянусь, я и не знаю об этом ничего! Но не думаю, что он слоняется с каким-то язышником, — ответила госпожа О'Флаерти, опираясь на ручку метлы и вытирая лицо краем своего клетчатого передника. — Верно, если станет ишшо жарше, я подымусь сызнова на крышу, как делала в июле.

- Вы расскажете мне о вашем Учителе? — спросил буддийский священник, все еще держа образок в руке. — Я хотел бы узнать о нем побольше. Моя душа говорит, что он тоже был могущественным Буддой.

- Уж будьте... Садитесь-ка прямо на лестницу, и я расскажу вам о нем, пока не пришел человек с моей картошкой, а то потом вернется Микки со свалки, и мне надо кормить его обедом.

Старая заботливая госпожа О'Флаерти бросила якорь на верхней ступеньке, а маленький буддист сел ступенькой ниже, все так же глядя на разбитый образок. Потом госпожа О'Флаерти поведала свою версию жизни Учителя.

Картофель все не прибывал, и они проговорили часа два. Великий свет появился в глазах буддийского священника, что-то коснулось и госпожи О' Флаерти, детский покой и простота индийца тронули ее душу. Наконец ей пора было идти, а маленький буддист прижал разбитую голову к сердцу и мирно спустился по улице в вечерних сумерках. Вскоре он скрылся за дверцей в стене дома, куда приходили молиться его соплеменники.


Однажды ночью в декабре я проходил мимо маленького буддийского храма и на миг остановился в изумлении. Дверь висела на одной петле, ее панели были разрублены топором, окна разбиты, и сломанные рамы мрачно качались в воздухе. В тот день шел небольшой снежок, тротуары были скользкие, и спешившие прохожие не останавливались взглянуть на окна. Внутри все казалось темным, и я задался вопросом, что случилось с маленьким буддистским храмом. Когда я стоял в нерешительности — идти ли дальше или отодвинуть сломанную дверь и зайти, тишину вдруг нарушило сдавленное рыдание. Это был только одинокий душераздирающий плач, такой низкий, что едва был слышен, но он бил по самым глубочайшим чувствам. Я быстро отодвинул сломанную дверь и вошел в маленький храм. Все внутри было в беспорядке, драпировки, повешенные с такой любовью, сорваны, маленький хрупкий алтарь с цветами лотоса разбит, святилище опрокинуто, и на полу перед ним лежало сломанное тело Будды, разрубленное ударом топора. Горела лишь одна одинокая свечка, бросая слабые лучи на сцену погрома. На полу, в шаге от порушенного святилища и осколков позолоченной статуи, лежал буддийский священник. Из раны на лбу кровь капала на разбитую статую.

— Что случилось? — воскликнул я. — Как это произошло?

И опустившись на колени, я поднял обмякшее тело священника. Он взглянул на меня, и слезы хлынули заново. В западном мире люди не плачут, но на Востоке — все иначе. Я знал, что это были не слезы боли, но рыдала сама душа.

- Скажите мне, что случилось, — спросил я с сочувствием. И урывками я узнал историю, которая часто рассказывается в западном мире, хотя и не всегда теми же словами.

- О, как трудно было мне нести в вашу прекрасную землю свет нашего бога! Он — бог любви и света... если бы вы могли лучше узнать о моем боге, вы не убивали бы ваших братьев... будь у вас любовь к моему богу, это разрушение святилища было бы невозможно. Я — чужеземец на чужбине — прибыл из далекой Индии, выполняя волю своего наставника, пославшего меня служить моему народу здесь — здесь, в этой земле,
где люди думают только о себе. В мое маленькое святилище привык я приходить ночью и всегда находил любовь и свет в глазах моего Будды. В тишине слышал я его мягкий голос, который шептал мне о стойкости в моих трудах. Я никогда никому не причинял вреда. И ведь я никогда не стремился увести ваших людей от их богов — я только прибыл поддержать своего. Далеко за морем мне сказали, что это — свободная земля, где люди могут верить, во что захотят, и молиться любому Богу, в какого верят. Я прибыл — и пять лет я трудился ради моего народа. Я пытался служить ему с любовью и терпением.

Вчера вечером, когда все стихло, я пришел и, как обычно, встал на колени перед моим Буддой. Я сидел здесь и грезил о днях, когда мой бог ходил на земле, и о времени, когда Его благословение легло на меня, как вдруг резкий голос прервал мою медитацию. “Открывай дверь!” — сказал он. Я поднялся и открыл дверь: несколько белых людей стояли за ней. Один сказал мне: “Выходи, грязный язычник!” Другой сказал: “Мы не потерпим больше поклонников дьявола в нашем районе!” Третий сказал: “К черту тех, кто поклоняется дереву и камню!” И они вошли в мой красивый храм и разбили мебель, сорвали драпировки, а один из них взял большой топор и нанес удар моему бедному Будде, моему Будде, которого я принес с собой из далеких снежных пещер Ганга! Мой Будда был сделан в те времена, когда сам великий бог ходил по земле, и более двух тысяч лет он вдохновлял и вел мой народ. Я не выдержал этого! Я бросился между моим Буддой и топором — а потом все почернело. Сколько я пролежал здесь, я не знаю, но, должно быть, много часов. Когда я пришел в себя, вот что я увидел. Этому ли ваш бог учил вас? Разве тот, кому, вы молитесь, должен убивать веру других людей? Это почти сделано со мной — я не могу бороться с вашим миром. Я уже вижу мой дом, вижу в этих разрушенных стенах снежные пики моих гор. Много лет я служил моему богу верой и правдой... и теперь иду к нему — я вхожу в нирвану, в дом Будды. Но прежде чем уйти, я буду молиться Ему о погубителях его святилища, я буду молиться моему богу о его любви и его сострадании.

Убитый горем маленький священник приподнялся и положил руки на разбитое изображение своего Будды. Он перевернул статую и нашел позади тайничок, который часто встречается в восточных богах для хранения драгоценных амулетов или текстов мантр.

Сильный удар топора рассек тело бога надвое. И когда буддист поднял его, из сломанного отверстия упали два куска фаянса. Подняв их, я увидел, что, соединенные вместе, они создают лик Иисуса.

— Как они попали сюда? — спросил я.

Буддист ответил мягко:

— Много месяцев назад я нашел это лицо на улице, дети играли с ним в грязи. Его грустный взгляд тронул меня, я принес его в наш храм и положил в сердце моего Будды, чтобы сердце моего бога порадовало бы вашего бога, — он взглянул на куски. — Смотри! — прошептал он. — Удар, который разбил сердце моего Будды, уничтожил и лицо вашего бога — разве это не так, мой друг? Разве ваш бог не радовался вместе с моим богом? Разве он не печален, как и мой бог? — Буддист поднял разбитые куски алебастра. — Посмотри! Они разбили его лицо. Ударив моего бога, они сломали и своего, а я любил его лицо, оно было такое грустное. Но оно не может быть печальнее, чем его сердце сегодня. Я вижу лицо передо мной. Это... — и маленький буддист поднял свои ладони. — О Учитель в терновом венце, я вижу тебя. Ты идешь ко мне. Бог другого народа, я любил тебя, но убившие меня убили и тебя. Смотри! Я вижу гору в небе. Ом мани падме хум! Будда, я иду!

Тело обмякло, и трагедия была закончена. Разбитый бог и два маленьких кусочка алебастра лежали на полу.
/

Любовь? Это какая, когда держатся за руки? Нельзя всю жизнь держаться за руки,потому что рано или поздно руки затекут. Такая любовь всегда кончается,-сказал он,спрыгивая на песок.-Когда-нибудь да кончится. По-другому не бывает,иначе мы все поумирали бы.Но важнее любви то,что остается после нее.

* * *

Он не измерял время годами своей жизни. Он мерил его минутами своих переживаний. Они были для него моментами истины. Они были нужны ему, чтобы не сойти с ума и чтобы чувствовать, что вся эта суета имеет смысл.

* * *

То, что мы любим теперь кого-то другого, не означает, что мы должны сжечь все любовные письма, оставшиеся нам от прошлого.

* * *

Жестокость по отношению к обманутой женщине состоит не в том, что он прикоснулся губами к другой груди, вошел языком в другие уста, внедрил свой пенис в другую вагину. Гораздо более болезненно раскрытие тайны: как ты при этом говоришь, как дышишь, как пахнешь, как дрожишь, какой вкус у твоей кожи, твоего пота, твоей слюны. Именно в ее сохранении и состоит верность.

* * *

28 июня, в субботу, он раздел меня в первый раз. И долго смотрел на меня. А я смотрела на свое отражение в его глазах. Как принцесса в зеркало. Меня тогда нисколько не смущало, что он смотрит на меня как бы через линейки нотного стана…

* * *

У него было больное сердце.
Он скрывал это ото всех. И от меня тоже. Он стыдился этого так же, как взрослеющие мальчики стыдятся ломающегося голоса или прыщей на лице.

* * *

Он знал обо мне больше, чем мой отец, который пеленал меня, а между тем какието засранцы-врачи по всей Европе знали о нем больше, чем я! Хорош, ничего не скажешь! Я знаю вкус его спермы, но ничего не знаю о том, что пропускают ему через сердце примерно раз в шесть недель! Он молчал бы. Я кричала бы в трубку, а он бы в это время молчал. И только когда я начала бы плакать, он сказал бы: «Дорогая…Все не так. Просто я не хотел огорчать тебя. Это пройдет… Вот увидишь».

* * *

Через пять месяцев этот сукин сын кардиолог с прилизанными волосами и званием профессора, делавший ему абляцию, убил его во время пунктирования межпредсердной перегородки по пути катетера из правого предсердия в левое, проткнув ему сердце и вызвав кровотечение в околосердечную полость — перикард.
Убил его и как ни в чем не бывало поехал в отпуск. В Грецию. Через два дня после процедуры. Одной иголкой проткнул две жизни и спокойно полетел загорать.

* * *

Ее постель. Самое безопасное из всех известных ей мест…

* * *

Да. Некоторые книги пахнут своими историями. И океаном…

* * *

Она не видела никаких разумных причин, из-за которых надо лететь на другой конец света, чтобы поплакать. Лучше всего ей плакалось в собственной постели.

* * *

Улыбнулась сама себе. Положила голову на голубую подушку. Закрыла глаза и стала терпеливо ждать. Звонка в дверь, приятных сновидений, а может, любви…

* * *

Факт. Но чем дольше я живу на свете, тем меньшее значение имеет для меня красота. Самое главное в союзе двух — диалог.

* * *

Это будут по-старомодному, от руки написанные письма. На бумаге. В конвертах, края которых увлажнены моей слюной, с криво приклеенной маркой, за которой пришлось отстоять в очереди на почте, с нормальным адресом, в котором есть улица и номер дома, а не с идиотским названием какого-то сервера. Это будут настоящие письма, к которым в порыве нежности можно прикоснуться губами, а в приступе злобы порвать их в клочки, в страшном секрете поспешно спрятать ото всех в запираемом на ключик металлическом ящике в подвале или носить с собой и обращаться к ним, когда одолевает грусть и ускользает надежда.
Самые настоящие письма, которые в крайнем случае можно просто сжечь. А если не сжечь, то через много лет открыть их заново. Ведь у старых писем есть одно неоспоримое преимущество: на них не надо отвечать.

* * *

Влюбленность — это всего лишь трудноуправляемое раздражение, маниакальнонавязчивое помешательство, занимающее все время и все пространство. Хоть и гнездится в мозгу, но заполняет главным образом тело. Любовь, если вообще появляется, то появляется позже и поглощает человека по-другому. Это не сиюминутная страсть. Она смотрит в будущее.

* * *

Молодые женщины, впервые отдающиеся (так это, кажется, когда-то называлось?) мужчине, обожают быть обманутыми обещаниями любви. Любовь, сразу после алкоголя, пока остается самым сильным афродизиаком (во всяком случае для женщин).

* * *

Желание отомстить наверняка располагается перед ненавистью. Но на самом верху все же чувство унижения.

* * *

Для мужчин конец любви — это всего лишь конец любви. Для женщин это часто конец жизни.

* * *

Ненавидящий человек — это безумный глухой слепец в ярости.

* * *

Любовь — это больше, чем простой поцелуй, это больше, чем простое слияние тел. Любовь — это больше…

* * *

Я не настаиваю на том, чтобы он любил меня. Я хочу только, чтобы он больше не надевал резиновые перчатки на кухне и чтобы перестал меня ненавидеть.

* * *

Не знаю ничего прекраснее тебя.
Не знаю ничего…
Ich кеnnе nichts, das schönest ist wie du..
Ich kenne nichts..

LibClub

Одиноким бываешь только тогда, когда на это есть время.

* * *

Плакать надо, когда никто не мешает. Только тогда от этого получаешь радость.

* * *

Не может быть для женщины большей муки, чем мужчина, который так добр, так верен, так любит, такой неповторимый и который не ждет никаких клятв.

* * *

Женщины живут воспоминаниями. Мужчины тем, что они забыли.

* * *

В Интернете все «на расстоянии вытянутой руки». Надо только знать, как вытянуть руку.

* * *

Виртуальная реальность вовсе не так же «полна искушений», как реальная. В виртуальной их куда как больше.

* * *

Людям хочется иногда расстаться, чтобы иметь возможность тосковать, ждать и радоваться возвращению.

* * *

В Интернете все одинаково далеко или одинаково близко, что, в сущности, одно и то же.

* * *

Люди следуют по трассам, предуказанным судьбой или предназначением – неважно, как это называется. На какой-то миг трассы эти пересекаются с нашей и вновь расходятся. Только немногие и крайне редко выказывают желание идти по нашей трассе и остаются с нами чуть дольше. Однако бывают и такие, кто существует с нами достаточно долго, чтобы их захотелось удержать. Но и они уходят дальше.

* * *

Когда мужчина встречает женщину, случиться может все.

* * *

Неустанно напоминай мне, что мы только друзья. Ну, разве что и ты забудешься. Забыться могут даже самые лучшие друзья.

* * *

Это всего лишь Интернет…

* * *

Нет ничего несправедливей, чем скучать по кому-то без взаимности.

* * *

Она не хотела никакой любви. Любовь включает в себя страдание. И оно неизбежно, хотя бы при расставаниях. А они расстаются каждый день. Дружба — нет. Любовь может быть неразделенной. Дружба — никогда. Любовь преисполнена гордыни, эгоизма, алчности, неблагодарности. она не признает заслуг и не раздает дипломов. Кроме того, дружба исключительно редко бывает концом любви.

* * *

Из всего вечного самый краткий срок у любви.

* * *

Значения имеют только те дни, которых мы еще не знаем.

* * *

Указательные пальцы обеих рук два раза под ключицы, потом два раза в направлении собеседника. Это так просто…

* * *

О твоем существовании я узнала около 16.30. Сейчас в Варшаве всего 17.15, а ты уже сумел удивить меня, поразить, заинтересовать, растрогать, вызвать зависть, опечалить и обрадовать. В последнее время у меня мало переживаний, оттого я острей воспринимаю подобные чувства.

* * *

А какого цвета белье ты охотнее всего снял бы?

* * *

Впервые, сидя в этом кресле, она испугалась, что он может перестать быть частью ее жизни. Она уже не представляла себе такого. И задумалась, почему ощутила это именно сейчас, читая о синеве лабораторного зала, где машины занимались расшифровкой гена.

* * *

Вдруг так тихо сделалось в моем мире без тебя.

* * *

А знаешь ли ты, что до сих пор ты ничего не поведала мне о своем теле? А ведь мы разговариваем уже больше трех минут.

* * *

Якуб, я когда-нибудь говорила, как я люблю думать о тебе? Наверно, говорила, но мне нравится думать, будто еще не говорила. Сегодня я много раз думала о тебе.

* * *

Я ведь виртуальна. Как ангел. Ангелы тоже виртуальны. Они всегда были такие. Даже за тысячу лет до Интернета.

* * *

Тебе даже не представить, как безумно я радуюсь, что знаю тебя и могу сказать тебе об этом.

* * *

Якуб, я по тебе скучала.

* * *

Если людей действительно создал Бог, то на Якуба он потратил немножко больше времени.

* * *

Если бы влюбленность длилась слишком долго, люди умирали бы от истощения, аритмии или тахикардии, голода либо бессонницы. Ну а те, кто случайно не умер, в наилучшем случае кончали бы жизнь в сумасшедшем доме.

* * *

Когда от него ушла Наталья, больше всего он не мог смириться с тем, что на следующий день жизнь по-прежнему продолжалась. Как ни в чем не бывало. Тогда тоже мир не остановился. Даже на краткий миг. Бог опять ничего не заметил…

* * *

<…> переживания – это самое важное. Только ради переживаний и стоит жить. И ради того, чтобы потом можно было о них кому то рассказать.

* * *

Уже 3 дня я поразительно болезненно ощущаю, как прочно ты вошел в мою жизнь и что происходит со мной, когда ты эмигрируешь из нее.

* * *

Боже, помоги мне быть таким человеком, каким считает меня моя собака.

* * *

Знаешь ли ты, что письмо это я писала минимум тысячу раз?
Писала мысленно, писала на песке пляжа, писала на самой лучшей бумаге, какую только можно купить в Соединенном Королевстве, писала авторучкой у себя на бедре. Писала на конвертах пластинок с музыкой Шопена.
Я столько раз писала его…
Но так и не отослала.

* * *

Моя вечность длилась 88 дней и 16 часов.

* * *

Однажды он написал:
Я вчера был в парфюмерном магазине и видел, как женщины с удовольствием прыскали себе на внутреннюю часть запястья новые духи, а потом нюхали их. Глядя на них, я вдруг понял, с каким наслаждением я целовал бы твои запястья.
И он сразу же задал тот самый вопрос. Впервые он отважился на такое. До той поры он старательно обходил все темы, которые могли бы вынудить ее рассказать что-то о других мужчинах в ее жизни. Из прошлой или из нынешней. А тут он вдруг спросил:
Кто-нибудь целует тебе запястья?
Ей тогда стало так грустно. Она коснулась пальцами экрана монитора. И почувствовала, что должна ответить.
— Никто никогда не целовал и не целует мне запястья. Ни с какой стороны. До тебя никто даже на секунду не проявил интереса к моим запястьям. — И она тут же допечатала: — Когда мы встретимся, ты ведь будешь их целовать, да?
Тогда он ей ничего не ответил.

* * *

Еще раз благодарю тебя за все, а главное, за то, что ты есть.

* * *

Опасность для сердца представляешь ты.

* * *

Почему такое случилось с тобой? Почему она умерла? Ведь ангелы же не умирают…

* * *

Эта покорность была довольно-таки утонченным фрагментом системы, которую они выстроили на протяжении этой связи, хотя на самом-то деле Джим привязал к себе Ким совершенно другим. Он знал, где достать первоклассный кокаин, и прекрасно знал, как кокаин действует и что сделать, чтобы он подействовал еще лучше. Молекулы этого вещества быстрей всего попадают в кровь через слизистую оболочку, отчего большинство людей принимают его через нос.

Но у женщин самая большая площадь слизистой оболочки – во влагалище.

Там квадратные километры слизистой оболочки, сквозь которую в кровь может проникнуть любые частички с молекулярной массой, как у кокаина. Джим и это прекрасно знал. Иногда, лежа в постели с Ким, он намеренно сдерживался и не входил в нее, пока она не начинала стонать от нетерпения и умолять его взять ее. И если у Джима было достаточно кокаина в кармане брюк или в ночном столике, он вскрывал пластиковый мешочек с порошком и, прежде чем войти в Ким, старательно натирал член кокаином. Он знал, что кокаин действует анестезирующе. Поэтому во время акта он регистрировал гораздо меньше сигналов от фрикции и мог ждать, не опасаясь, что, несмотря на сильное возбуждение, утратит контроль и пройдет через точку, после которой поворота для мужчины уже нет.

Ему приходилось сдерживать себя около двух минут, что для большинства мужчин, как свидетельствует статистика, является проблемой. А Ким в это время переживала свои необыкновенные первые две минуты, которые для большинства женщин обычно оказываются последними, после чего испытывала настоящий kick и, по словам Джима, у которого была страсть к «поэтическим» и несколько безвкусным преувеличениям, «внезапно переносилась на другую планету, в совершенно иное измерение абсолютного безмерного наслаждения».

И хотя, если говорить по правде, Ким испытывала это благодаря своей слизистой оболочке, химическим свойствам и крохотным размерам молекулы кокаина, она была свято убеждена, что это следствие только и исключительно любви Джима.

* * *

Почему он так страшно опоздал, – подумала она, – так поздно появился в моей жизни? Опоздал всего на одно „да“.

* * *

«Возможно, – думала она, – так устроено в мире, что женщина, если у нее есть такой шанс, хотела бы быть самым главным в жизни как можно большего числа мужчин. Женщина может любить одновременно двух мужчин до тех пор, пока один из них не узнает об этом».

* * *

<…> вовсе не нужно начало, чтобы была середина, поскольку в конце трудно что либо предполагать <…>

* * *

Когда-то ты спросил, что значит «тосковать по тебе». Приблизительно это сочетание задумчивости, мечтательности, музыки, благодарности за то, что я это ощущаю, радости, оттого что ты существуешь, и волн тепла в районе сердца.

* * *

Наверное, причина в доступности. Все было на расстоянии вытянутой руки. Ни ради чего не надо было стараться. Они уже знали друг у друга каждый волосок, каждый возможный запах, каждый возможный вкус кожи, и влажной, и сухой. Знали все тайные уголки тел, слышали все вздохи, предвидели все реакции и давно уже поверили всем признаниям. Некоторые из них время от времени повторялись. Однако уже не производили впечатления. Они просто входили в сценарий.

* * *

Это место могло бы быть декорацией фильма, но обязательно черно-белого о бессмысленности, серости и мучительности жизни.

* * *

Он давал всё и ничего не хотел взамен. Совершенно ничего. Никаких обещаний, никаких клятв, что «только он и никто другой». Попросту ничего. Это был единственный ужасный недостаток. Не может быть для женщины большей муки, чем мужчина, который так верен, так любит, такой неповторимый и который не ждет никаких клятв. Он просто существует и дает уверенность, что так будет вечно. Вот только боишься, что вечность эта — без всяких стандартных обетов — будет короткой…

* * *

Интернет, он такой. Немножко напоминает исповедальню, а разговоры – нечто наподобие групповой исповеди. Иногда ты оказываешься исповедником, иногда – исповедующимся. Это результат расстояния и уверенности, что всегда можно вытащить штекер из гнезда.
А в Интернете? В Интернете все одинаково далеко или одинаково близко, что, в сущности, одно и то же.

* * *

Только ради переживаний и стоит жить. И ради того, чтобы потом можно было о них кому-то рассказать.

* * *

И здесь ничего не отвлекает внимание. Ни запах, ни внешность, ни слишком маленькая грудь. В Сети свой образ создаешь словами. Собственными словами. Никогда не известно, сколько времени штекер будет в гнезде, и потому сразу переходишь к главному и задаешь по?настоящему существенные вопросы. Но даже задавая их, кажется, не ждешь полной искренности. Впрочем, в этом? То как раз он не был уверен. И потому всегда отвечал искренне. «Если не знаешь, что сказать, говори правду».

* * *

Вызывающий облик, слишком яркая, не соответствующая времени дня косметика, демонстративное покачивание бедрами или чрезмерно глубокое декольте были заменены в Сети преувеличенной непосредственностью либо провокационными или слишком глубоко нацеленными и чересчур личными вопросами. Такое поведение очень часто прикрывает неуверенность, робость, страх, комплексы или простую впечатлительность.

* * *

Всего, что вечно, самый край. Нет ничего несправедливей, чем скучать по кому-то без взаимности. Это даже хуже, чем любовь без взаимности. Стократ хуже.

* * *

Ибо в Интернете самое главное – слова и воображение.

* * *

Мир ICQ, чата и Интернета только кажется тихим. Ведь звуки тоже лишь вопрос воображения. Звуки и голоса можно переживать, не слыша их.

* * *

Любовь включает в себя страдание. И оно неизбежно, хотя бы при расставаниях. А они расстаются каждый день. Дружба – нет. Любовь может быть неразделенной. Дружба – никогда. Любовь преисполнена гордыни, эгоизма, алчности, неблагодарности. Она не признает заслуг и не раздает дипломов. Кроме того, дружба исключительно редко бывает концом любви. Самый краткий срок у любви.

* * *

Плакать надо, когда никто не мешает. Только тогда от этого получаешь радость.

* * *

Виртуальная реальность вовсе не так же "полна искушений", как реальная. В виртуальной их куда как больше.

* * *

При их встречах в Интернете нежных прикосновений бывало куда больше, чем при свиданиях так называемых обычных парочек на парковой скамейке.

* * *

Люди следуют по трассам, предуказанным судьбой или предназначением – неважно, как это называется. На какой?то миг трассы эти пересекаются с нашей и вновь расходятся. Только немногие и крайне редко выказывают желание идти по нашей трассе и остаются с нами чуть дольше. Однако бывают и такие, кто существует с нами достаточно долго, чтобы их захотелось удержать. Но и они уходят дальше.

* * *

Ты не представляешь, как много ты значишь для меня. Я многим обязана тебе, и не только своими чувствами. Благодаря тебе я стала наполненней, лучше, чувствую себя исключительной и незаурядной. Может, чуточку менее умной (все так относительно), но уж совершенно бесспорно чудесным образом отличенной. Да, я чувствую, что сейчас живу полней и куда осознанней. Я обожаю все те мысли и размышления, которыми ты одариваешь меня. Ты даже не представляешь, как они меня радуют.
Разумеется, в голове у меня по-прежнему чудовищный беспорядок, до сих пор просто не было повода, стимула, чтобы мне захотелось дисциплинировать свои мысли. И если я путаюсь, когда говорю, то только поэтому. Ты принуждаешь меня мыслить, формулировать, хотя и очень неуклюже (не прекращай! через несколько лет у тебя будет в моем лице партнер для бесед, какого ты никогда не имел) свои беспорядочные мысли..

* * *

Указательными пальцами обеих рук два раза под ключицы.
Потом этими же пальцами дважды в направлении собеседника.
Два раза под ключицы.
Два раза в направлении человека.
Это так просто.
"Я люблю тебя".
Два раза под ключицы...

LibClub

Страх потерять тебя.
 

Он ждал ее.Она быстро прикурила тонкую сигарету,не потому что нервничала,а потому что сильно любила.Он подошел к ней сзади и закружил в воздухе от нахлынувших чувств родную фигуру крепко прижимая к себе,передавая все то что хранилось на расстоянии тоски прошлую неделю.Люди которые видели их,робко улыбались и не могли оторвать взгляд от счастливой пары.Наверно у каждого в молодости была своя маленькая радость,та что покоряла весь мир живя минутами или с пронзительным стоном от боли умирала лежа на застывшей земле.Она погрузилась в его объятия и стояла не двигаясь,пытаясь почувствовать что именно так сильно стучит внутри хрупкого тела,душа?или сердце?Глаза наполнились слезами-чистыми и ясными,словно капли первого осеннего дождя упавшие на теплую,мягкую ладонь.Тело задрожало от порыва резкого ветра,вторые руки заслонили холод.Глаза напротив спросили ее губы:В чем дело?Ее губы тихо прошептали:Это страх потерять тебя.