Перекличка двоих... С выводом. На все века.

 

Умерь свой бесконечный бег,

Эпохи зумеров человек!

Прислушайся и вслушайся...

...

Это ОНИ говорят.

Меж собой. И тебе.

Остановись и вдумайся.

Может, было так и в твоей судьбе

А что и как - ДАЛЕЕ...

И музыка, слегка касаясь личного...

 

Каждое утро начинается у меня с этого священнодейства. Щёлкает никелированный замочек на чемоданчике, появляется из конверта, в угольно-антрацитовом мерцании, волшебство, реальное, ощутимое, опускается на его  крутящийся диск игла и... И музыка, слегка касаясь личного, на клавишах души моей играет... Утро  начинает Нино Рота. Его неповторимая, щемящая, пронзающая сердце каждым аккордом  мелодия из "Крестного отца". "My life is yours, and all because..." Сами собой проговариваются слова. Интересно, сколько же раз звучала эта божественная музыка с моего магнитофона в 70-е, как я ловила ее по радио...

Разбирая пластинки, неожиданно обнаружила маленький раритет, про который и не ведала, что он у меня есть, думаю, чья-то, кто-то у меня  оставил. Орэра поет in English своими бархатно-кавказскими воркующими голосами: "Скажи, что любишь...", так указано на пластинке, (Нино Рота),в скобках. Ставлю, включаю... Конечно, английский вариант Love theme, с впечатавшимися в мою память словами:"Speak softly, Love, and hold me warm... "  Название фильма тогда старались не писать, на большой моей  пластинке  изображено: "Говорите тише", а исполняет культовый оркестр нашего времени, кумира наших сердец,  Поля Мориа. 

Переворачиваю  диск-гигант, это сейчас именуем эту антрацитовую красоту сокращенно-небрежно: винил. Тогда произносили с пиететом... На обороте еще две мелодии, вынимающие сердечко и опускающие его в бурные воды шальной юности. Love Story и Шербурские зонтики. Френсис Лэй и Мишель Легран.  И опять выныривают из  мелодий слова. Все оттуда. Скажите, откуда мы всё это знали?! Без интернета, практически без упоминания в тогдашних радио и телепередачах! Но тексты этих песен разбросаны по всем моим инязовским конспектам, песню "What is a youth" из "Ромео и Джульетты"  мы пели на занятиях, на фонетической зарядке.  Записи ловили на радиостанции "Юность", в передачах Виктора Татарского, мой маг был всегда подключен к радиоле, только клавишу записи нажать. Ну и друг у друга переписывали, мой "Романтик" был переносной, куда только ни сопровождал хозяйку. А в институте преподаватели, выговаривали нам, нерадивым, для чего вам магнитофоны, just to impress your visitors?! 

Можно вернуться на первую сторону пластинки, там помимо "Крестного отца", мелодия из фильма "Мужчина и женщина" и  "Мельницы моего сознания" Мишеля Леграна. А диск этот, Поля Мориа, купила в обычном киоске Союзпечати, напротив площади Декабристов, просто стоял себе на полке и ждал... меня. В студенческом кошельке нашлись 2 руб.15 коп. Немало, кстати, по тем временам.

К утренней "зарядке" добавила сегодня "Nie spoczniemy". Северин Краевский. Тоже не помню, чтоб покупала сама  эту пластинку, кто-то подарил, привезя из командировки, припоминаю, но кто... Утеряно в веках. Слова Агнешkи Осецкой, конечно, сшибают с ног наповал. Уже полвека... "Czy warto bylo kochaс nas?.. Moze warto, lecz  tа kartа zle gral czas"... (Закорючки польских букв неведомы лирушному редактору)

Пластинки с дарственными подписями, со стихотворными строками Константы Галчинского. Кое-что стерлось с глянца обложек за полвека, с того 1975-го. Все эти слова-стихи, как песни. Из уголков памяти, которая хранит все.  А  помогает оживлять вот этот чёрный чемоданчик. Проигрыватель. Случайно попался в каталоге Озона. По приемлемой цене, винил со всеми прибамбасами сейчас не дешев. Заказали, получили.

Старший сын принес, заходит с этим маленьким чемоданчиком, до боли мне знакомым. У отца, для его ревизорской работы, был точно такой, только коричневый, называли тогда "балеткой". А если еще добавить, что мой первенец -копия его деда, моего отца(даже "характер нордический" унаследовал, родовой), то сердечко екнуло от одного вида этих никелированных уголков и замочка в руках сына, с  бесконечно родными чертами в облике. Вот такой щемящей нотой и началась музыкальная  жизнь проигрывателя в нашем доме. Так и продолжается. Держа уровень высот воспоминаний. Но ведь так и было, каждая пластинка - это пласт моей жизни, что ни происходило в те годы, все сопровождалось мелодиями, падавшими на сердце и там оставшимися.

Чемоданчик откроется...ДАЛЕЕ

Город Уфа. Круиз на теплоходе "Юрий Никулин". Мои фотографии.

Продолжаю свои путевые заметки.
Тёплый, солнечный вечер 5 мая, наш теплоход "Юрий Никулин" идёт по реке Белая и приближается к городу Уфа. Столица Республики Башкортостан, основанная в 1574 году, расположена на живописных холмах у слияния рек Белой и Уфы.


Теплоход пришвартовался к набережной города Уфа.


На набережной многолюдно, люди прогуливаются по набережной, а некоторые отдыхают на скамейках, смотрят на реку и встречают солнечный закат.

Сразу по прибытию у нас вечерняя автобусно-пешеходная обзорная экскурсия по городу. Очень быстро стемнело. Я даже переживала, что мы увидим в темноте и фотографии будут тёмные. Но на следующий день с утра я пошла по этому же маршруту и фотографировала уже днём. Так что фотографии будут вечерние и дневные.

Читать далее

Серия сообщений "теплоход Ю.Никулин":

Часть 1 - Объявление для друзей: Я отправляюсь в речной круиз "Пять рек" на теплоходе Юрий Никулин.
Часть 2 - Круиз на теплоходе "Юрий Никулин". Город Сарапул. Мои фотографии.
...
Часть 11 - Круиз на теплоходе "Юрий Никулин" до Уфы. Знакомство с теплоходом. Мои фотографии
Часть 12 - Круиз на теплоходе "Юрий Никулин". Река Белая - Агидель. Мои фотографии.
Часть 13 - Город Уфа. Круиз на теплоходе "Юрий Никулин". Мои фотографии.

С любовью для Любови lakti17 к дню рождения

 

Мои искренние солнечные поздравления

рожденной в июне подруге Любушке.

Пусть пришедший июнь постарается  угодить родственной натуре,  соответствовать желаниям да и просто радовать. Что при нашей жизни уже немало.

Сложилась из всего читанного-виданного на грани весны/лета вот такая подборка, которую дарю от всей души. 

С тем же июньским настроем и с романсом - ДАЛЕЕ

Багульник! И этим ВСЁ сказано...

Помните, на советском ТВ были циклы передач, типа "Удивительное рядом" и "Очевидное - невероятное". То, что пришло сейчас в Читу, - из этой серии. Когда сам себе не веришь, что ЭТО наяву, что до НЕГО можно дотронуться, можно взять в руки и... даже пожевать, ощутив сладковатую приятную нежность с легким лесным ароматом. Те, кто давно уже прИникся душой к Забайкалью, кто прОникся его мистической небывальщиной(с т.зр. общепринятой нормы), конечно, поняли, к чему это вступление. Для тех, кто не понял, японцы в помощь:

 

О' ханами...

Когда слова бессильны, эмоции через край,

а водоворот чувств низвергается на тебя

водопадом похлеще Ниагары.

 

Чита. Просека за спорткомплексом ЦСКА.

16 мая 2026.

Такого обильно изобильного великолепия  давно не знали здешние места...

Вот из таких чудиночек состоят те розовые облачка среди сосен. 

Багулово следуем - ДАЛЕЕ

ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ



1.





ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ

Несколько дней лил, не переставая, холодный дождь. В саду шумел мокрый ветер. В четыре часа дня мы уже зажигали керосиновые лампы, и невольно казалось, что лето окончилось навсегда и земля уходит все дальше и дальше в глухие туманы, в неуютную темень и стужу.

Был конец ноября – самое грустное время в деревне. Кот спал весь день, свернувшись на старом кресле, и вздрагивал во сне, когда темная вода хлестала в окна.

Дороги размыло. По реке несло желтоватую пену, похожую на сбитый белок. Последние птицы спрятались под стрехи, и вот уже больше недели, как никто нас не навещал: ни дед Митрий, ни Ваня Малявин, ни лесничий.

Лучше всего было по вечерам. Мы затапливали печи. Шумел огонь, багровые отсветы дрожали на бревенчатых стенах и па старой гравюре – портрете художника Брюллова. Откинувшись в кресле, он смотрел на нас и, казалось, так же как и мы, отложив раскрытую книгу, думал о прочитанном и прислушивался к гудению дождя по тесовой крыше.

Ярко горели лампы, и все пел и пел свою нехитрую песню медный самовар-инвалид. Как только его вносили в комнату, в ней сразу становилось уютно – может быть, оттого, что стекла запотевали и не было видно одинокой березовой ветки, день и ночь стучавшей в окно.

После чая мы садились у печки и читали. В такие вечера приятнее всего было читать очень длинные и трогательные романы Чарльза Диккенса или перелистывать тяжелые тома журналов «Нива» и «Живописное обозрение» за старые годы.

По ночам часто плакал во сне Фунтик – маленькая рыжая такса. Приходилось вставать и закутывать его теплой шерстяной тряпкой. Фунтик благодарил сквозь сон, осторожно лизал руку и, вздохнув, засыпал. Темнота шумела за стенами плеском дождя и ударами ветра, и страшно было подумать о тех, кого, может быть, застигла эта ненастная ночь в непроглядных лесах.

Однажды ночью я проснулся от странного ощущения. Мне показалось, что я оглох во сне. Я лежал с закрытыми глазами, долго прислушивался в наконец понял, что я не оглох, а попросту за стенами дома наступила необыкновенная тишина. Такую тишину называют «мертвой». Умер дождь, умер ветер, умер шумливый, беспокойный сад. Было только слышно, как посапывает во сне кот.

Я открыл глаза. Белый и ровный свет наполнял комнату. Я встал и подошел к окну – за Стеклами все было снежно и безмолвно. В туманном небе на головокружительной высоте стояла одинокая луна, и вокруг нее переливался желтоватый круг.

Когда же выпал первый снег? Я подошел к ходикам. Было так светло, что ясно чернели стрелки. Они показывали два часа.

Я уснул в полночь. Значит, за два часа так необыкновенно изменилась земля, за два коротких часа поля, леса и сады заворожила стужа.

Через окно я увидел, как большая серая птица села на ветку клена в саду. Ветка закачалась, с нее посыпался снег. Птица медленно поднялась и улетела, а снег все сыпался, как стеклянный дождь, падающий с елки. Потом снова все стихло.

Проснулся Рувим. Он долго смотрел за окно, вздохнул и сказал:

– Первый снег очень к лицу земле.

Земля была нарядная, похожая на застенчивую невесту.

А утром все хрустело вокруг: подмерзшие дороги, листья на крыльце, черные стебли крапивы, торчавшие из-под снега.

К чаю приплелся в гости дед Митрий и поздравил с первопутком.

– Вот и умылась земля, – сказал он, – снеговой водой из серебряного корыта.

– Откуда ты это взял, Митрий, такие слова? – спросил Рувим.

– А нешто не верно? – усмехнулся дед. – Моя мать, покойница, рассказывала, что в стародавние годы красавицы умывались первым снегом из серебряного кувшина и потому никогда не вяла их красота. Было это еще до царя Петра, милок, когда по здешним лесам разбойники купцов разоряли.

Трудно было оставаться дома в первый зимний день. Мы ушли на лесные озера. Дед проводил нас до опушки. Ему тоже хотелось побывать на озерах, но «не пущала ломота в костях».

В лесах было торжественно, светло и тихо.

День как будто дремал. С пасмурного высокого неба изредка падали одинокие снежинки. Мы осторожно дышали на них, и они превращались в чистые капли воды, потом мутнели, смерзались и скатывались на землю, как бисер.

Мы бродили по лесам до сумерек, обошли знакомые места. Стаи снегирей сидели, нахохлившись, на засыпанных снегом рябинах.

Мы сорвали несколько гроздей схваченной морозом красной рябины – это была последняя память о лете, об осени.

На маленьком озере – оно называлось Лариным прудом – всегда плавало много ряски. Сейчас вода в озере была очень черная, прозрачная, – вся ряска к зиме опустилась на дно.

У берегов наросла стеклянная полоска льда. Лед был такой прозрачный, что даже вблизи его было трудно заметить. Я увидел в воде у берега стаю плотиц и бросил в них маленький камень. Камень упал на лед, зазвенел, плотицы, блеснув чешуей, метнулись в глубину, а на льду остался белый зернистый след от удара. Только поэтому мы и догадались, что у берега уже образовался слой льда. Мы обламывали руками отдельные льдинки. Они хрустели и оставляли на пальцах смешанный запах снега и брусники.

Кое-где на полянах перелетали и жалобно попискивали птицы. Небо над головой было очень светлое, белое, а к горизонту оно густело, и цвет его напоминал свинец. Оттуда ими медленные снеговые тучи.

В лесах становилось все сумрачнее, все тише, и наконец пошел густой снег. Он таял в черной воде озера, щекотал лицо, порошил серым дымом леса.

Зима начала хозяйничать над землей, но мы знали, что под рыхлым снегом, если разгрести его руками, еще можно найти свежие лесные цветы, знали, что в печах всегда будет трещать огонь, что с нами остались зимовать синицы, и зима показалась нам такой же прекрасной, как лето.

Константин Паустовский, 1940г.
Художник Сергей Волков - «К вечеру снежок»


2.

Прикреплю сюда еще картинку из коллажа.

Моему Октябрю. От нас с Татушиком.
 

Ну что, октябрь, подошло прощание.

Было у меня такое   стихотворение, году в 13-м. Моему Октябрю. Тогда он был ласков, нежен и мил. Но вот уже третий год подряд - Снежен. И сего, 31-го, дня идет снег. В прогнозе ливневый, за окном метельный, по дорогам-тротуарам слякотный...

А я хочу проститься с октябрем  коллажем, подаренным мне нерчинской подружкой Танюшкой из Екатеринбурга. Очередное ее поэтическо-фотографическое чудо. Начало - в унисон  погоде  в Чите, вот прямо так и хочется включить: "Ман-чес-тер-Лиивер-пуль...", помните тот ТВ прогноз погоды?

И да, как бы ни относились к стихам, наберитесь терпения, прочтите полностью...понимаю, букофф много, но строчек-то поменьше...читаются легко, это ж КЛАССИКА.

Но  ты, октябрь,  еще ОСЕНЬ, которая хоть и явится - не спросит, но прекрасна, спору нет, а сколько чувств-эмоций ей в ответ... И даже дождь осенний не докучлив, еще разгонит солнце тучи...под музыку осеннего дождя...

А какую, услышим - ДАЛЕЕ

У рябины Октябрины

Рябина рясная, прекрасная - ДАЛЕЕ

Елизаве́та Константи́новна Стюа́рт ( 1906 — 1984) Подборка стихотворений



1.




Елизаве́та Константи́новна Стюа́рт ( 1906 — 1984)
___________________________________________

๑ ๑ ๑

На старой фотокарточке
Далёких детских лет
Стоит девчушка в фартучке,
Глядит на белый свет.
Пять лет. Дорога начата.
Жизнь будет впереди
То матерью,
то мачехой
Без жалости в груди.
Но в небе солнце ясное
Ещё идёт в зенит.
В цвету земля прекрасная,
Тропинка вдаль манит.
И, как на малом скворушке,
Что вылетел
впервой,
Ерошит ветер пёрышки
Над детской головой…

1973

๑ ๑ ๑

Быть может, оттого, что ни глотка
Мне в молодости счастья не досталось,
Та молодость со мною оставалась,
Пока я не состарилась.
Пока
Не поняла, что счастья и не будет,
Которое она одна сулит,
Что дали мне иное счастье люди,
Не меньшее…
Так что же здесь болит?..

1956

๑ ๑ ๑

Войди в мой мир — и ты его полюбишь:
Он полон той особой тишины,
Когда видны невидимые глуби
И шорохи неслышные слышны.
И если ты уловишь отзвук смеха
Иль отзвук боли в лиственной глуши,
То — жизнь моя откликнулась, как эхо,
На зов чужой, но пристальной души…

๑ ๑ ๑

Времена года

У зимы особый счёт:
Время медленно течёт —
От метели до метели
Семь метелей на неделе.
Счёт особый у весны:
В нём предчувствия и сны.
За окошком два сугроба
Ручейками стали оба.
А у лета счёт иной:
Щебетание и зной.
И цветенье. И смятенье.
Свет и тени.
Свет и тени.
Счёт у осени такой:
Говорят, она — покой…
Но покоя нет на свете.
Листья падают.
И ветер.

๑ ๑ ๑

Я стану портретом
и тоненькой книжкой стихов.
Без этого лета.
Без крика ночных петухов.
Не будет подсолнух
отвешивать солнцу поклон.
Не будет бессонниц —
так крепок мой будущий сон.
Но все, чем прекрасно
земное мое бытие,
совсем не напрасно
наполнило сердце мое.
И все перельется
в те строки негромких стихов —
от скрипа колодца
до крика ночных петухов,
от вольного поля
до ласточки возле стрехи…
От счастья до боли
вся жизнь перельется в стихи.

๑ ๑ ๑

«За всё спасибо, добрый друг…»

За всё спасибо, добрый друг,
За то, что был ты вправду другом,
За тот, в медовых травах луг,
За месяц тоненький над лугом.

За то селенье над рекой,
Куда я шла, забыв про усталь,
За чувства, ставшие строкой,
За строки, вызванные чувством.

За нити лёгкого дождя,
Пронизанные солнца светом,
За то, что даже уходя,
Ты всё же был со мной… За это…

За всё тебя благодарю,
За блеск реки, за скрип уключин,
За позднюю мою зарю,
На миг прорезавшую тучи.

За то, что мне любовь твоя
Была порой нужнее хлеба…
За то, что выдумала я
Тебя таким, каким ты не был!»

А. И. Куприн. Осенние цветы



1.




А. И. Куприн. Осенние цветы

Мой милый, сердитый друг! Я потому пишу — сердитый, что заранее воображаю себе: сначала ваше изумление, а потом негодование, когда вы получите это письмо и узна́ете из него, что я не сдержала слова, обманула вас, уехав внезапно из города, вместо того чтобы ждать вас завтра вечером, как это было условлено, в моей гостинице. Дорогой мой, я просто-напросто бежала от вас, или нет, вернее — от нас обоих, бежала от того мучительного, неловкого и ненужного, что неминуемо должно было произойти между нами.
И не торопитесь с едкой улыбкой на губах обвинять меня в спасительном благоразумии: ведь вам больше всех на свете известно, как оно покидает меня в самых нужных случаях! Бог свидетель, до последней минуты я не знала, поеду ли я на самом деле, или не поеду. Вот и теперь я совсем не уверена в том, что до конца устою против нестерпимого соблазна еще один раз, хоть мельком, хоть издали взглянуть на вас.
Я даже не знаю, удержусь ли я от того, чтобы не выскочить из вагона после третьего звонка, и потому, окончив это письмо (если только мне удастся его окончить), я отдам его носильщику и прикажу ему опустить письмо в ящик в тот самый момент, когда поезд тронется. А я буду из окна следить за ним и чувствовать, точно при прощании с вами, как тоскливо, тоскливо сожмется мое сердце.
Простите меня: все, что я говорила вам о лиманах, о морском воздухе и о докторах, будто бы уславших меня сюда из Петербурга, все это было неправдой! Я приехала только потому, что меня вдруг неудержимо потянуло к вам, потянуло снова изведать хоть жалкую частицу того горячего, ослепительного счастья, которым мы когда-то наслаждались расточительно и небрежно, точно сказочные цари.
Я думаю, из моих рассказов вы могли составить себе довольно ясное понятие об образе моей жизни среди того громадного зверинца, который называется петербургским обществом. Визиты, театры, балы, обязательные четверги у нас, благотворительные базары и т. д. и т. д., и во всем этом я должна участвовать в качестве красивой вывески над служебными и коммерческими делами мужа. Только, пожалуйста, не ждите от меня избитой тирады о мелочности, пустоте, пошлости, лживости, — я уж не помню, как это говорится в романах, — нашего общества. Я втянулась в эту жизнь, полную комфорта, приличных манер, свежих новостей, связей и влияний, и у меня никогда бы не хватило сил от этой жизни отказаться. Но сердце мое не участвует в ней. Мечутся предо мной какие-то люди, говорят какие-то слова, и сама я что-то делаю, что-то говорю, но ни люди, ни слова не затрагивают моей души, и мне минутами кажется, что все это происходит где-то в страшном отдалении от меня, точно в книге или на картине, точно «понарочку», как выражалась когда-то моя нянька — Домнушка.
И вдруг среди этой тусклой и равнодушной жизни меня, точно волной, взмыло наше милое, сладкое прошлое. Случалось ли вам когда-нибудь проснуться под впечатлением одного из тех странных снов, которые так радостны, что после них целый день ходишь в каком-то блаженном опьянении, и в то же время так бедны содержанием, что если их рассказать не только постороннему, но даже самому близкому человеку, — выйдет ничтожно и плоско до смешного. Рассказывающие хорошо свои сны часто лгут, говорит у Шекспира Меркуцио, и — боже мой, какая в этом глубокая психологическая правда!
Ну, так вот и я однажды проснулась утром после такого сна. Я видела себя в лодке вместе с вами где-то далеко-далеко в море. Вы сидели на веслах, а я лежала на корме и глядела в голубое небо. Вот и все. Лодка тихонько покачивалась, а небо было такое глубокое, что мне временами казалось, будто я гляжу вниз в бездонную пропасть. И какое-то непостижимое, радостное чувство так нежно, так гармонично овладело моей душой, что мне захотелось в одно и то же время заплакать и засмеяться от избытка счастья. Я проснулась, но этот сон остался в моей душе, точно прирос к ней. Небольшим усилием воображения мне часто удавалось вызывать его в памяти и вместе с этим вновь испытать слабую тень той радости, которая его сопровождала.
Иногда это случалось в гостиной, во время какого-нибудь пустого разговора, который слушаешь не слыша, и тогда я должна была закрывать на несколько мгновений руками глаза, чтобы не выдать их неожиданного сияния. О, как сильно, как неотступно повлекло меня к вам. Точно живая, воскресла предо мной пленительная волшебная сказка, в которой промелькнула шесть лет тому назад под ласковым южным небом наша любовь. Все мне вдруг вспомнилось: внезапные ссоры, с нелепой ревностью и смешными подозрениями, и веселые примирения, после которых наши поцелуи приобретали новую прелесть первого поцелуя; нетерпеливые ожидания в условленном месте; чувство тоскливой пустоты в те минуты, когда мы, расставшись вечером, чтобы сойтись опять на другой день утром, по многу раз оборачивались одновременно назад и издали, из-за плеч разделявшей нас толпы, розовой от пыльного солнечного заката, встречались глазами; вспоминалась мне вся эта сверкающая жизнь, полная могучего, неудержимого счастья!
Мы не могли усидеть на месте. Нас жадно тянуло к новым местам и новым впечатлениям. Как хороши были наши далекие поездки в этих допотопных, душных дилижансах, завешанных грязной парусиной, в обществе хмурых немцев, с жилистыми красными шеями, с лицами, точно вырезанными грубо из куска дерева, и чинных тощих немок, которые делали широкие, изумленные глаза, прислушиваясь к нашему сумасшедшему хохоту. А эти случайные завтраки у какого-нибудь «доброго, старого, честного колониста», под тенью цветущей акации, в глубине маленького, чистенького дворика, обнесенного белой низкой стеной и усыпанного морским песком? С каким невероятным аппетитом набрасывались мы на жареную скумбрию и на местное мутное и кислое вино, не переставая делать тысячи нежных и смешных глупостей, вроде того исторического дерзкого поцелуя, который заставил всех дачников в негодовании обернуться к нам спинами. А теплые июльские ночи на тонях?.. Помните ли вы этот удивительный лунный свет, который был так ярок, что казался преувеличенным, неправдоподобным; это спокойное озаренное море, играющее переливами серебристого муара, а на его блестящем фоне темные силуэты рыбаков, которые, выбирая сети, однообразно и ритмично, все сразу наклоняются в одну и ту же сторону?
Но иногда нами овладевала потребность в городском шуме, в сутолоке, в чужих людях. Затерявшись в незнакомой толпе, мы бродили, прижавшись друг к другу, и еще теснее, еще глубже сознавали нашу взаимную близость. Помните ли вы это, дорогой мой? Что касается меня, я помню каждую мелочь и болею этим. Ведь это все мое, оно живет во мне и будет жить всегда, до самой смерти. Я никогда, если бы даже хотела, не в силах отделаться от него... Понимаете ли, — никогда; а между тем его на самом деле нет, и я терзаюсь сознанием, что не могу еще раз по-настоящему пережить и перечувствовать его. Бог или природа, — я уж не знаю, кто, — дав человеку почти божеский ум, выдумали в то же время для него две мучительные ловушки: неизвестность будущего и незабвенность, невозвратность прошедшего.
Получив мою короткую записочку, которую я послала вам из гостиницы, вы тотчас же поспешили ко мне. Вы торопились и были взволнованы: это я узнала издали по вашим скорым, нервным шагам и по тому еще, что, прежде чем постучаться, вы довольно долго стояли в коридоре около моего номера. Я сама взволновалась в эту минуту не меньше вас, представляя себе, как вы стоите там, за дверью, всего в двух шагах от меня, бледный, крепко притиснув руку к сердцу, глубоко и трудно переводя дыхание... И почему-то в то же время мне казалось невозможным, несбыточным, что я сейчас, через несколько секунд, увижу вас и буду слышать ваш голос. Я испытывала настроение, похожее на то, которое бывает в полусне, когда довольно ясно видишь образы, но вместе с тем, не просыпаясь, говоришь себе: это неправда, это — сон.
Вы изменились за это время, возмужали и как будто бы выросли; черный сюртук идет к вам гораздо больше, чем студенческий мундир, манеры у вас стали сдержанней, глаза смотрят уверенней и холодней, модная остроконечная бородка положительно красит вас. Вы нашли, что я тоже похорошела, и я охотно верю, что вы сказали это искренно, тем более что я прочла это в вашем первом, беглом и несколько удивленном взгляде. Ведь каждая женщина, если она не безнадежно глупа, никогда не ошибется насчет того впечатления, которое произвела ее наружность...
Когда я ехала сюда, то всю дорогу, сидя в вагоне, старалась представить себе нашу встречу. Признаюсь, я никак не думала, что она выйдет такой странной, напряженной и неловкой для нас обоих. Мы обменивались незначительными, обыденными словами о моей дороге, о Петербурге, о здоровье, но глазами мы пытливо всматривались в лица друг друга, ревниво отыскивая в них новые черты, наложенные временем и чужой, незнакомой жизнью... Разговор у нас не вязался. Начав его на «вы», в искусственно-оживленном тоне, мы оба скоро почувствовали, что нам с каждой минутой становится все тяжелее и скучнее его поддерживать. Между нами как будто бы стояло какое-то постороннее, громоздкое, холодное препятствие, и мы не знали, каким образом удалить его.
Весенний вечер тихо угасал. В комнате сделалось темно. Я хотела позвонить, чтоб приказать принести лампу, но вы попросили меня не зажигать огня. Может быть, темнота способствовала тому, что мы решились, наконец, коснуться нашего прошлого. Мы заговорили о нем с той добродушной и снисходительной насмешкой, с какой взрослые говорят о своих детских шалостях, но, странно, чем больше мы старались притворяться друг перед другом и сами перед собой — веселыми и небрежными, — тем печальнее становились наши слова... Наконец мы и совсем замолчали и долго сидели — я в углу дивана, вы — на кресле, — не шевелясь, почти не дыша. В открытое окно к нам плыл смутный гул большого города, слышался стук колес, хриплые вскрикивания трамвайных рожков, отрывистые звонки велосипедистов, и, как это всегда бывает весенними вечерами, эти звуки доносились до нас смягченными, нежными и грустно-тревожными. Из окна была видна узкая полоса неба — цвета бледной вылинявшей бронзы, — и на ней резко чернел силуэт какой-то крыши с трубами и слуховой вышкой, чуть-чуть сверкавшей своими стеклами. В темноте я не различала вашей фигуры, но видела блеск ваших глаз, устремленных в окно, и мне казалось, что в них стоят слезы.
Знаете ли, какое сравнение пришло мне в голову в то время, когда мы молчали, перебирая в уме наши милые, трогательные воспоминания? Мы точно встретились с вами после многих лет разлуки на могиле человека, которого мы оба любили когда-то одинаково горячо. Тихое кладбище... весна... везде молодая травка... сирени цветут, а мы стоим над знакомой могилой и не можем уйти, отряхнуться от объявших нас смутных, печальных, бесконечно милых призраков. Этот покойник — наша старая любовь, дорогой мой!
Вы вдруг прервали молчание, вскочив с кресла и резко его отодвинув.
— Нет, так нельзя! Мы совсем измучим себя! — воскликнули вы, и я слышала, как тоскливо задрожал ваш голос. — Ради бога, пойдемте на воздух, потому что иначе я расплачусь или сойду с ума!..
Мы вышли. В воздухе была уже разлита полупрозрачная, мягкая, смуглая тьма весеннего вечера, и в ней необыкновенно легко, тонко и четко рисовались углы зданий, ветки деревьев и контуры человеческих фигур. Когда мы прошли бульвар и вы подозвали коляску, я уже знала, куда вы хотите меня повезти.
Там все по-прежнему. Огромная площадка, плотно утрамбованная и усыпанная крупным желтым песком, яркий голубой свет висячих электрических фонарей, резвые, бодрящие звуки военного оркестра, длинные ряды легких мраморных столиков, занятых мужчинами и женщинами, стук ножей, неразборчивый и монотонный говор толпы, торопливо снующие лакеи, — все та же подмывающая обстановка дорогого ресторана... Боже мой! Как быстро, безостановочно меняется человек и как постоянны, непоколебимы окружающие его места и предметы. В этом контрасте всегда есть что-то бесконечно печальное и таинственное. Знаете ли, попадались мне иногда дурные квартиры, даже не просто дурные, а отвратительные, невозможные и притом связанные с целой кучей неприятных событий, огорчений, болезней. Переменишь такую квартиру, и прямо кажется, что в царство небесное попал. Но стоит через неделю-другую проехать случайно мимо этого дома и взглянуть на пустые окна с приклеенными белыми билетиками, и — душа сожмется от какого-то мучительного, томного сожаления. Правда, было здесь гадко, было тяжело, но все-таки здесь как будто бы осталась навеки целая полоса твоей жизни, — невозвратимая полоса!
Так же, как и раньше, у ворот ресторана сидят девушки с корзинами цветов. Помнишь, ты всегда выбирал для меня две розы: темно-карминную и чайную? Когда мы проходили мимо, я по внезапному движению твоей руки заметила, что ты и теперь хочешь сделать то же самое, но ты вовремя остановился, и как я тебе за это благодарна, милый!
Под сотнями любопытных взглядов мы прошли в легкую беседку, которая так дерзко повисла со страшной высоты над морем, что когда глядишь вниз, перегнувшись через перила, то не видишь берега и кажется, что плаваешь в воздухе. Под нашими ногами шумело море; сверху оно казалось таким черным и жутким! Недалеко от берега торчат из воды большие, черные, угловатые камни. На них то и дело набегали волны и, разбившись, покрывали их буграми белой пены; когда же волны уходили назад, то отшлифованные прибоем мокрые бока камней блестели, как лакированные, отражая свет электрических фонарей. Иногда налетал легкий ветерок, насыщенный таким крепким, здоровым запахом морских водорослей, рыбы и соленой влаги, что от него сама собой расширялась грудь и вздрагивали ноздри...
А нас все сильнее, все тягостнее сковывало что-то нехорошее, скучное, принужденное... Когда принесли шампанское, ты, наливая мой бокал, сказал с мрачной шутливостью:
— Попробуем хоть искусственно приподнять себя. Выпьем этого храброго, доброго вина, как говорят пылкие французы.
Нет, нам все равно не помогло бы и храброе, доброе вино. Ты сам понимал это, потому что сейчас же прибавил с длинным вздохом:
— А помните, как мы с вами бывали от утра до вечера пьяны без вина, одной нашей любовью и радостью существования?
Внизу, в море, около камней показалась лодка. Большой, белый, стройный парус красиво раскачивался, опускаясь и подымаясь на волнах. В лодке слышался женский смех, и кто-то, должно быть, иностранец, насвистывал очень верно вместе с оркестром мелодии вальдтейфелевского вальса.
Ты тоже следил глазами за парусом и, не отрываясь от него, произнес мечтательно:
— Хорошо было бы теперь сесть в такую шлюпку и уехать далеко-далеко в море, так, чтоб берега не было видно... Помните, как в прежнее время?
— Да, умерло наше прежнее время...
Я сказала эту фразу совсем нечаянно, отвечая вслух на свои мысли, и тотчас же испугалась того неожиданного действия, которое произвели на тебя мои слова. Ты вдруг так сильно побледнел и так быстро откинулся на спинку стула, что мне казалось, будто ты падаешь... Через минуту ты заговорил глухим, точно сразу охрипшим голосом:
— Как странно сошлись наши мысли! Я только что думал о том же самом. Мне представляется чем-то диким, невероятным, невозможным, что именно мы с вами, а не какие-то двое совсем посторонних нам людей шесть лет тому назад так безумно любили друг друга и так полно, так красиво наслаждались жизнью. Тех двоих давно нет на свете. Они умерли... умерли...
Мы поехали обратно в город... Дорога шла все время через дачные поселки, застроенные виллами местных миллионеров. Мимо нас проходили изящные чугунные решетки и высокие каменные стены, из-за которых свешивалась на улицу густая зелень платанов; огромные, все в резьбе, точно в кружевах, ворота; сады, увешанные гирляндами разноцветных фонарей; ярко освещенные роскошные веранды; экзотические растения в цветниках перед дачами, похожими на волшебные дворцы. Белые акации пахли так сильно, что их сладкий, приторный, конфетный аромат чувствовался на губах и во рту. Иногда откуда-то нас вдруг обдавало на несколько секунд сыроватым холодком, но тотчас же опять мы попадали в душистую теплоту тихой весенней ночи.
Лошади быстро бежали, звучно и равномерно стуча подковами. Мы плавно покачивались на рессорах и молчали. Когда мы были уже недалеко от города, я почувствовала, что твоя рука осторожно, медленно обвивается вокруг моей талии и тихо, но настойчиво привлекает меня к тебе. Я не сопротивлялась, но не отдавалась этому объятию. И ты понял, тебе стало стыдно. Ты оставил меня, и когда я, отыскав в темноте твою руку, признательно пожала ее, твоя рука ответила мне дружеским, извиняющимся пожатием...
Но я знала, что в тебе все-таки заговорит оскорбленное мужское самолюбие. И я не ошиблась. Перед тем как расстаться, у подъезда гостиницы, ты попросил позволения навещать меня. Я назначила день, и вот... прости меня... я тайком убежала от тебя. Дорогой мой! Если не завтра, то через два дня, через неделю в нас вспыхнула бы просто-напросто чувственность, против которой бессильны и честь, и воля, и рассудок. Мы обокрали бы тех двух умерших людей, устроив тайком фальшивый и смешной подлог под прежнюю любовь. И мертвецы жестоко отомстили бы нам за это, поселив между нами ссору, недоверие, холодность и — что всего ужаснее — постоянное, ревнивое сравнение настоящего с прошлым.
Прощайте. Сгоряча я и не заметила, как перешла в письме на «ты». Я уверена, что через несколько дней, когда утихнет у вас первая боль оскорбленного самолюбия, вы согласитесь со мною и перестанете сердиться на мой неожиданный отъезд.
Сейчас в дверь вошел швейцар и прозвонил первый звонок. Но теперь я уже уверена, что устою от искушения и не выскочу из вагона...
И все-таки наша короткая встреча уже начинает в моем воображении одеваться дымкой какой-то нежной, тихой, поэтической, покорной грусти. Знакомо ли вам это чудное стихотворение Пушкина: «Цветы осенние милей роскошных первенцев полей... Так иногда разлуки час живее самого свиданья...»?
Да, мой дорогой, именно осенние цветы! Приходилось ли вам когда-нибудь поздней осенью, в хмурое, дождливое утро, выйти в сад? Деревья — почти голые, сквозят и качаются, на дорожках гниют опавшие листья, везде смерть и запустение. И только на клумбах, над поникшими, пожелтевшими стеблями других цветов ярко цветут осенние астры и георгины. Помните ли вы их острый травяной запах? Стоишь, бывало, в странном оцепенении около клумбы, дрожа от холода, слышишь этот меланхолический, чисто осенний запах, и тоскуешь. Все есть в этой тоске: и сожаление о быстро промелькнувшем лете, и ожидание холодной зимы со снегами и с воем в печных трубах, и грусть по своему собственному, так быстро пронесшемуся лету... Милый мой, дорогой, единственный! Совершенно такое же чувство владеет теперь моей душой. Пройдет еще немного времени, и воспоминание о нашей последней встрече станет и для вас таким же нежным, сладким, печальным и трогательным. Прощайте же. Целую вас в ваши умные красивые глаза.

Ваша З.

Константин Георгиевич Паустовский Поэзия дождя...



1.






Константин Георгиевич Паустовский
______________________________

Поэзия дождя...

Должно быть у каждого человека случается свое счастливое время открытий. Случилось и у меня одно такое лето открытий в лесистой и луговой стороне Средней России — лето, обильное грозами и радугами.
В это лето я узнал наново — на ощупь, на вкус, на запах — много слов, бывших до той поры хотя и известными мне, но далекими и непережитыми. Раньше они вызывали только один обычный скучный образ. А вот теперь оказалось, что в каждом таком слове заложена бездна живых образов.
Какие же это слова? Их так много, что трудно решить даже, с каких слов начинать. Легче всего, пожалуй, с «дождевых».



2.





Я, конечно, знал, что есть дожди моросящие, слепые, обложные, грибные, спорые, дожди, идущие полосами — полосовые, косые, сильные окатные дожди и, наконец, ливни (проливни).
Но одно дело — знать умозрительно, а другое дело — испытать эти дожди на себе и понять, что в каждом из них заключена своя поэзия, свои признаки, отличные от признаков других дождей.
Тогда все эти слова, определяющие дожди, оживают, крепнут, наполняются выразительной силой. Тогда за каждым таким словом видишь и чувствуешь то, о чем говоришь, а не произносишь его машинально, по одной привычке.
Но вернемся к дождям. С ними связано много примет. Солнце садится в тучи, дым припадает к земле, ласточки летают низко, без времени голосят по дворам петухи, облака вытягиваются по небу длинными туманными прядями — все это приметы дождя. А незадолго перед дождем, хотя еще и не натянуло тучи, слышится нежное дыхание влаги. Его, должно быть, приносит оттуда, где дожди уже пролились.
Но вот начинают крапать первые капли. Народное слово «крапать» хорошо передает возникновение дождя, когда еще редкие капли оставляют темные крапинки на пыльных дорогах и крышах.
Потом дождь расходится. Тогда-то и возникает чудесный прохладный запах земли, впервые смоченной дождем. Он держится недолго. Его вытесняет запах мокрой травы, особенно крапивы.
Характерно, что независимо от того, какой будет дождь, его, как только он начинается, всегда называют очень ласково — дождиком. «Дождик собрался», «дождик припустил», «дождик траву обмывает».
Разберемся в нескольких видах дождя, чтобы понять, как оживает слово, когда с ним связаны непосредственные впечатления, и как это помогает писателю безошибочно ими пользоваться.
Чем, например, отличается спорый дождь от грибного? Слово «спорый» означает — быстрый, скорый. Спорый дождь льется отвесно, сильно. Он всегда приближается с набегающим шумом. Хорош спорый дождь на реке. Каждая его капля выбивает в воде круглое углубление, маленькую водяную чашу, подскакивает, снова падает и несколько мгновений, прежде чем исчезнуть, еще видна на дне этой водяной чаши. Капля блестит и похожа на жемчуг.



3.




При этом по всей реке стоит стеклянный звон. По высоте этого звона догадываешься, набирает ли дождь силу или стихает.
А мелкий грибной дождь сонно сыплется из низких туч. Лужи от этого дождя всегда теплые. Он не звенит, а шепчет что-то свое, усыпительное, и чуть заметно возится в кустах, будто трогает мягкой лапкой то один лист, то другой.
Лесной перегной и мох впитывают этот дождь не торопясь, основательно. Поэтому после него начинают буйно лезть грибы — липкие маслята, желтые лисички, боровики, румяные рыжики, опенки и бесчисленные поганки. Во время грибных дождей в воздухе попахивает дымком и хорошо берет хитрая и осторожная рыба — плотва.
О слепом дожде, идущем при солнце, в народе говорят: «Царевна плачет». Сверкающие на солнце капли этого дождя похожи на крупные слезы. А кому же и плакать такими сияющими слезами горя или радости, как не сказочной красавице царевне!
Можно подолгу следить за игрой света во время дождя, за разнообразием звуков — от мерного звука по тесовой крыше и жидкого звона в водосточной трубе до сплошного, напряженного гула, когда дождь льет, как говорится, стеной.
Вот это — только ничтожная часть того, что можно сказать о дожде.

Любови lakti17 к дню рождения

Июнь, непостижно-короткая ночь,
Вся прозрачная, вся просветлённая.
Кто родится в Июне, никак одному не сумеет помочь:

В душе его век будет грёза влюблённая,
Душа его будет бессонная.

К. Бальмонт


Моей дорогой подруге с прекрасным именем Любовь

к ее июньскому дню рождения.

Куда же приведет тропинка в поле,
    Что мимо тополей, плакучих ив, берёз,
    Что через лета красного приволье…?
    В страну средь облаков и светлых грез.

    Тропинка в поле с травами, цветами
    То прямо, то немного завернет…
    То вдруг полянкой станет под ногами,
    Там земляника сладкая растет.

    Пойду тропинкой в поле, помечтаю,
    Вдыхаю запах, травы шевелю,
    Июнь мне тихо песню напевает:
    Он знает тайну: я тебя люблю.

С самыми добрыми пожеланиями Любови - ДАЛЕЕ

Причал в подарок Любови

 

Подруге задушевной, со знаковым именем Любовь, к июньскому дню рождения, которым начинается лето. Долгожданное и щедрое на букеты из приятностей - и все они в подарок Любови-Любочке.... 

 

Страна Любовь

© Copyright: Юрий Львович Сучков, 2013
Свидетельство о публикации №113100803919

 

Встретиться нам с Любой на ЛиРу было суждено на "причале", и слово это сразу стало  у нас кодовым, ведущим туда, где отдыхает душа и успокаивается сердце. Как на фотографиях самой июньской именинницы... Где и причал...и ромашки... и  лен-ленок, незабудками - на лугу...и летающие легкими небесными перышками надежды и чаяния...Как в песне о причале...которая грузиться сюда категорически не хочет...

От души поздравляю Любушку с днем рождения!  Пусть очередное лето будет щедрым на ласку и добро, подарит много радостных мгновений, целительным бальзамом на душу. Пусть здоровье будет в верных помощниках, а надежды, покружившись звездными  перышками, обернутся в яви счастьем тех, кто сердцу дорог.

А песня вот она, по ссылке на Ютуб...

Из солнечного багулового Забайкалья