Хочу уснуть в твоих руках, чтобы проснуться от твоего теплого дыхания.
Сидеть, поджав под себя ноги, и смотреть, как ты готовишь.
Смотреть фильм, положив подбородок тебе на грудь.
Вдыхать твой запах, такой свежий и теплый, уткнувшись носом в твою шею.
Брать тебя под руку, выходя на улицу.
Засыпать, положив голову тебе на колени и ощущая, как ты кончиками пальцев водишь мне по спине.
Идти с тобой по улице, рука в руке, иногда сжимая пальчики, чтобы ты мне их погрел.
Как кошка, сжимать кулачки, впиваясь ногтями в ладошки, чтобы не поцарапать тебя.
Разглядывать твою улыбку во сне, твой такой правильный носик и добрые глаза с длинными ресничками.
Подойти и обнять тебя, почувствовав, как ты целуешь мои волосы.
Стоя рядом, ощущать, как ты крепко-крепко прижимаешься ко мне, потому что устал, а все сложности нам проще проходить вместе.
Прижаться щекой к твоей щеке.
Слушать, как ты сдавленно дышишь мне в ухо.
Дунуть на тебя, чтобы ты повернулся и поцеловал меня.
Лежать под твоей рукой, задыхаясь, но не смея шевельнуться, чтобы не разбудить тебя.
Проснуться от твоего поцелуя, такого нежного, теплого и утреннего.
Вспоминая тебя, ощущать, как холодеют кончики пальцев.
Знать, что в твоем телефоне мой номер в списке быстрого набора стоит под номером один.
Быть уверенной в том, что между нами никогда не встанет другая. Этого просто не может быть. Я знаю.
Засыпать в твоей футболке, ощущая твой запах.
Умирать от нежности, падая в твои объятия.

Хочу. Чтобы. Так. Было. Всегда.

Посадили хомячка в клеточку,
В ней подушечка и опилочки,
Только нет у хомячка девочки,
Но есть кормушечка и поилочка.
Очень грустно хомячку жить без подружечкии,
Очень грустно хомячку да без милочки
И не радует его ни подушечка,
Ни кормушечка, ни поилочка.
Подарили хомячочку подружечку,
Очень беленькую и пушистенькую.
А подружечка изгрызла подушечку
И закакала поилочку чистенькую.
Стало жалко хомячку той подушечки,
А особенно-то жалко поилочки,
Темной ноченькой загрыз он подружечку,
Закопал пушистый трупик в опилочки.
А наутро загрустил-запечалился,
По своей пушистой беленькой деточке,
Он кормушечку сломал от отчаянья
И повесился на прутике клеточки.
Жаль его и жаль хомячку-блондиночку,
Вышла сказочка плохая-противная...
А хомяк - он тупая скотиночка,
Да к тому же еще агрессивная.

Forsaken

Forsaken

I'm over it!
You see I’m falling in the precipice...
Clouded by memories of the past...
At last…I see

I hear it fading, I can't speak it,
or else you will dig my grave;
You feel them finding, always whining...
take my hand now be alive!

You see I cannot be forsaken,
because I’m not the only one,
We walk amongst you feeding, raping...
Must we hide from everyone?

I’m over it.
Why can't we be together embracing,
sleeping so long, taking off the mask,
At last…I see

I hear it fading, I can't speak it,
or else you will dig my grave,
You feel them finding, always whining...
Take my hand now be alive!

You see I cannot be forsaken,
because I’m not the only one,
We walk amongst you feeding, raping...
Must we hide from everyone? (x2)

Everyone...
Everyone...
Everyone…

Аркашка=)))

Взято отсюда http://www.webpark.ru/comments.php?id=15535
А точнее спёрто у TUERA))).
Писатель Аркашка.
У меня есть сосед - мальчик Аркашка. Ему восемь лет. Аркашка - плотненький, крепкий, с серьёзными карими глазами. Волос у него - жёсткая каштановая копна. Когда кто-нибудь из родителей пытается её расчесать, Аркашка начинает глухо рычать, как собака. Скалит зубы (Переднего, правда, нет - выпал). Может и укусить.

Нет, Аркашка - он хороший. Типичный восьмилетний бандит. Не любит делать уроки, умываться, не зашнуровывает кроссовки, любит животных, сладости, садистские стишки, подраться... Всё нормально, как у всех.

Но вот примерно год назад с Аркашкой кое-что произошло.

Началось всё с того, что родители в начале каникул накупили Аркашке книг: про хоббитов, про Гарри Поттера. Ну, про очкарика этого меченого более-менее живенько написано. А вот про хоббитов с кожаными пятками... Все эти Митрандиры-Горгоробы-Азанулбизары... Хотя - дело вкуса.

Аркашка сначала прочитал всю Дж. К. и Дж. Р. Р. Потом ему купили фильмы по этим романам. Аркашка их посмотрел. И на некоторое время затих. Три дня даже давал себя расчёсывать и не рычал. А потом зашёл как-то на кухню к маме с папой и сказал:

- Буду писателем.

Подумал и добавил:

- Воистину так повелевают Высшие Силы.

Подумал и ещё добавил:

- Ибо.
- Что ибо-то? - спросил папа.
- Просто ибо, - пожал плечами Аркашка. - Ну, я пошёл.

... Лёжа на полу в какой-то немыслимой позе квеху попой и книзу головой (Так к мозгу кровь лучше приливает, я пробовал писать в аркашкиной позе - класс!), шевеля, как змея, высунутым языком, похожим на кусок радуги (От сосания фломастеров), Аркашка выводил в своей красного цвета общей тетради:

"И злой волшебник Курамор ванзил мечь в плоть нещаснова добрава валшебника Гулюлюна и три раза пиривирнул яго. Хахаха! Ты пагибнеш! Кричал Курамор. **мат** !.."

Особенно Аркашке почему-то нравилось слово **мат** !" А ещё - "ваистену!" и "дабудит так!". А ещё он любил их комбинировать, например:

- Да будет так, ибо!

Или:

- Ибо, воистину!

Описания Аркашке не очень давались. Он их обычно, так сказать, максимально сокращал. Например: "Лес был страшный". Или так (почти по-чеховски): "Море было большое. В нём было много воды".

Но зато страшные вещи Аркашка смаковал. У него всё время кто-нибудь что-нибудь откусывал с криком: "Да будет так!", кто-нибудь кому-нибудь что-нибудь вонзал и обязательно то, что вонзал, три раза "пириворачивал" ("Ибо!")
Вечером Аркашка читал свои произведения ближним. Сначала ближние (Мама с папой) Аркашку слушали, но потом их терпение иссякало.

- Господи, какой ужас! - говорила мама. - Аркаша! Да что у тебя там за кошмары такие! Ты же ведь добрый мальчик!..
- И плодть его содрыгнулыся от боли, - продолжал бубнить ровным, низким, зловещим голосом Аркашка, - и страшные чёрные птицы обклювали иго со всех сторон...
- Не могу больше слушать это "содрыгание"! - Восклицал папа. - Опять кого-то там "обклювали"!.. Я сейчас сам кого-нибудь обклюваю!..
- А злой волшебник Хухур достал иликрическую пилу и стал, весело хохоча, отпиливать ему ногу и отпилил её три раза! Воистину!.. - вдохновенно гундосил Аркашка.
- Боже мой!.. Ногу три раза отпилили... - стонала мама.
- А потом, - продолжал Аркашка, - он вонзил в его руку лазерную палицу, обмазанную смертным ядом, и стал её медленно пириварачивать, чтобы тот больнее обстрадался...
- Всё! Не могу больше эти "обстрадания" терпеть! - кричал папа и убегал в свой кабинет. А мама тоже убегала и запиралась в ванной.

Тогда Аркашка, который папу всё-таки немного побаивался, а маму - нет, читал под дверь ванной:

- И тогда Чудовище схватило жертву, и, дружно хохоча, обожрало её со всех сторон...

В ванной на полную мощность включались краны.

- Ибо я голоден, кричало Чудовище!.. - орал на манер Чудовища Аркашка под дверь, но перекричать краны не мог...

Аркашка со всей своей новаторской рукописью долго слонялся по квартире. Опять ложился на пол кверху попой, чтобы написать продолжение. Но ему не писалось. Настоящему писателю нужна аудитория. А мама с папой объявили Аркашке бойкот.

Тогда Аркашка переключился на меня. Он набирал мой номер и говорил:

- Дядь Вов, слушайте: "Чёрные зловещие скалы торчали со всех сторон..."
- "Торчали" исправь, - автоматически говорил я, исправляя что-то своё. В своей рукописи.
- Хорошо. "Чёрные зловещие скалы... были со всех сторон. За скалАми..."
- За скАлами...
- "За скалами жили страшные пивцы крови..."
- Что ещё за "пивцы"?
- Которые пьют...
- Нет такого слова.
- Ладно... "Они обгрызали жертву со всех сторон три раза, а потом брали острый молоток..."
- Достаточно. Извини, Аркашка, я занят...

Скоро Аркашка потерял и меня тоже в качестве аудитории. Единственным слушателем Аркашки остался старый пёс Чапа. Помесь таксы с болонкой, что-то вроде карликового шакала.

Чапа тихо лежал на своём коврике и дремал. Аркашка ложился рядом с ним и громко читал Чапе в самое ухо:

- И он, хохоча, откусил ему глаз...

Чапа терпел пару дней, потом начал скулить.

- Злая колдунья острым ножом разрезывала плоть жертвы...
- У-у-у! - выл Чапа, как фабричный гудок, и полз под кровать.

Аркашка ложился рядом с кроватью и кричал под кровать на воющего Чапу:

- Воистину прольётся кровь, ибо да будет так!!!

В отчаянном вое Чапы была мольба: "Ведь я не собака Павлова!.."

На третий день Чапа начал лаять и кусаться, чего раньше за ним не наблюдалось. Он даже слегка "вонзил в плоть" Аркашки свои старые зубы. Не больно, но всё-таки ляжку прихватил. Чапу не наказали, ибо он был воистину не виноват.

На следующий день папа сказал Аркашке:

- Аркадий! Завтра мы улетаем отдыхать. На море. В Судак. Вместе с дядей Вовой. Мы хотели взять и тебя. Но только с одним условием: ты не будешь нам читать свою... прозу. Договорились? Даёшь слово?
- Даю, - ответил, горько вздохнув, Аркашка. Ему очень хотелось на море. Но когда папа вышел из комнаты, Аркашка шёпотом всё-таки добавил: - Ибо!

Своё слово Аркашка сдержал: нас он оставил в покое. Зато окружающим досталось по полной...

В самолёте Аркашка прибрал к своим рукам стюардесс. Через полчаса полёта симпатичные стюардессы, косясь на Аркашку расширеными зрачками, шарахались от юного прозаика, как лошади от волка.

На море, на пляже, отойдя подальше от наших лежаков, Аркашка находил себе жертву, какую-нибудь одинокую скучающаю бездетную даму посредственных лет.

- Здраствуйте, - очаровательно улыбался он даме.
- Здраствуй, малыш, - охотно сюсюкала дама. - Здравствуй, кисынька.
- Я не кисынька, я - писатель. - сурово объявлял Аркашка. - Хотите, я почитаю вам моё литературное художественное произведение?
- Конечно! - соглашалась дама. - Почтиай, лапочка. Надо же, такой малепуньчик, а уже писатель! Прямо Моцарт, а не ребёнок!..

Малепусенький Моцарт читал:

- Его жилы, хохоча, хрустнули под ударом стальной дубины, и кровь толстым потоком затопила Долину Смерти...
- О-о-о... - стонала дама, и, траурно колыхая бюстом, откидывалась на лежак.

Через две недели Аркашку знали все. Когда он появлялся на пляже со своей алой, как кровь, тетрадкой, пляж пустел. Даже какой-то неизвестно как затесавшийся в Судак немец, едва говоривший по-русски, завидев Аркашку, махал руками и кричал:

- Найн! Найн! Ихь - это не надо! Аркашка, цурюк!

Так прошло ещё две недели. На обратном пути стюардессы вновь хлебнули по полной.

И истошно выл Чапа, как вдова на похоронах, а потом лаял и кусался. Надо было что-то предпринять.

Мы с Аркашкиными родителями держали совет на кухне. Держали почти всю ночь. Ничего не решили. А на следующий день у Аркашки был день рождения. И тут меня (как я думал тогда), осенило. Я быстренько пошёл в книжный магазин и купил "Вредные советы". О, наивный!

Несколько дней Аркашкины родители ликовали. Аркашка перестал писать. Они осыпали меня благодарственными звонками. Но потом...

Я вобще-то живу этажом ниже, непосредственно под Аркашкой. Сначала аркашкины родители перестали мне звонить. Потом надо мной начало происходить что-то странное: то раздавались какие-то глухие удары, то что-то зловеще скрипело и шуршало... а потом мои верхние соседи меня затопили.

Это всё Аркашкины дела. Я знаю.
А что сейчас читает Аркашка, понятия не имею. И даже боюсь предполагать...


(с) Владимир Елистратов (журнал "Моя семья")

1 любовь

Посвещается тем, кто умеет чувствовать



- Привет.

-

- А ты чего молчишь? Чудной какой. А ты что здесь делаешь?

- Живу

- На улице? Как это?

-

- Ты куда? Постой. Ну, подожди, не уходи.

- Ну что?

- Постой, я… а меня Настей зовут, а тебя?

- Миша

- Миша - очень симпатичное имя. Миша, это что-то медвежье,- темноволосая девушка улыбнулась.

-

- Молчаливый ты. А я вон там живу, - она ткнула пальчиком куда-то влево,- вон там, видишь, дом стоит? Я там живу на 13 этаже

-

- Молчун! Буду звать тебя Молчуном, ты не против?

- Нет, какая мне разница!

- А я вот раньше тебя тут не видела.

- Я тебя тоже

- Потому что тебя здесь не было.

-

- Я каждый день в этот магазин хожу за молоком и хлебом.

Я посмотрел на нее повнимательней: невысокая, из-под шапки две косички, ранец на спине. Все ясно - школьница.

- А где ты раньше жил?

- Дома

- А почему ты теперь живешь на улице?

Странная какая-то чего ко мне прицепилась? Чего ей надо? Вопросы какие-то задает…

-Молчун, а хочешь, я тебя покормлю?

Она достала из пакета белый хлеб и отломала кусочек.

-На, бери

Мне так хотелось взять этот кусочек, от него исходил такой аппетитный запах. Но я не подошел к ней.

- Гордый значит? Я же знаю, что ты есть хочешь. Ну, ладно,- она отломала от батона еще кусочек,- вот, тогда давай вместе есть. На, бери, это тебе, а это мне.

Я подошел и взял у нее хлеб. Мы молча ели.

-Вкусно

-Ага, я вот очень люблю белый хлеб. Мама меня всегда ругает за то что, я перед обедом наедаюсь хлеба, а потом ничего не ем.

-Спасибо

-Ой, Молчун, ну ты что! Пойдем, ты меня проводишь?

Так и знал, никогда за просто так ничего не дадут. Мне так не хотелось никуда идти. Поспать бы.

-Идем?

Я потащился за ней. Радовало одно, она жила не далеко. Все время пока мы шли, она мне что-то рассказывала про папу, маму, маленького братика и еще про школу. Я ее не слушал. Я думал о том, что почему вот так получается: у нее есть все, а у меня ничего- даже дома. От меня отказались. Меня бросили.

- Молчун, стой, куда ты? Я тут живу. Ну, я пойду, а то меня, наверное, мама заждалась. Пока

- Пока, Настя

Она помахала мне рукой и забежала в подъезд.

А я поплелся в свой подъезд. Я жил в подвале в одной старой пятиэтажке, точнее я там ночевал: поздно вечером я пробирался туда, чтобы никто не видел меня, а рано утром убегал. Мне было страшно, что кто-нибудь узнает, что я там ночую, и меня, избив, опять прогонят на улицу.

Я лег на свою подстилку, прямо под батарею. Как же здорово, я сыт и здесь так тепло!

А ночью мне снился сон. Я вместе со своими родителями гулял по осеннему парку. Мы бегали по аллеям, а под ногами, переливаясь теплым золотым светом, шуршали упавшие листья клена. А потом мы играли в прятки и мама спряталась от меня за дубом, и когда я ее нашел, она так улыбалась! Моя мама мне улыбалась! Улыбалась мне!

Я был таким довольным…

…проснулся я тоже с улыбкой на лице и вот странно то, что я ведь и не знал своих родных родителей никогда. Другие, чужие мама с папой мне говорили, что у меня нет родителей. Но я им не верил! Они меня били. Я их ненавидел. И я надеялся, что когда-нибудь придет мама и заберет меня. Но она не пришла.

А потом однажды чужой папа очень на меня разозлился, я даже не помню из-за чего, он часто злился, я так боялся его в эти моменты, боялся, что он мне сделает больно. И я прятался от него в кладовке, но это не помогало, он вытаскивал меня оттуда и осыпал ударами. В тот день чужой папа меня не тронул, он сделал хуже - выкинул из дома. Вот так я оказался на улице.



- Молчун, Молчун,- я слышал, как она меня зовет, - я знаю, ты где-то здесь, выходи. Я тебя уже так долго зову, я замерзла, ну, выходи, пожалуйста!

-Здравствуй, Настя

- Ой, привет. Ты зачем от меня прячешься?

-

- Я сегодня на каток иду, пойдешь со мной?

- Нет

- Отчего же? – она искренне удивилась

- Не хочу

- Так не пойдет. Молчун, я иду на каток, ты идешь со мной,- она нарочито произнесла это серьезным тоном, а потом громко рассмеялась

И мы пошли на каток. Наверное, со стороны мы смотрелись очень чудно: она в белой шубке, как птичка порхала по зеркальной плоскости и я, бездомный оборвыш, бегал за ней. Мне так было страшно, что она упадет, но в итоге упал я.

- Молчун, ты не ударился? - она стояла на коленках рядом со мной

-Ударился

Она дотронулась до меня, а я от неожиданности вздрогнув, сжался.

- Не бойся, я ведь только погладить хотела, чтобы не болело. Мне стало так стыдно, она все поняла.

- Тебя били

-

- Никто больше не сделает тебе больно, никто,- она вдруг обхватила меня своими ручками вокруг шеи и тихо заплакала.

Я не понимал, что происходит, я только чувствовал ее ласку и нежность.

- Не плачь, Настя. Пожалуйста, не плачь!

- Не буду.

Мы сидели с ней на льду, и болтали о всякой ерунде. Она в своей синей шапочке так красочно жестикулировала, изображала капризную Машу из «А» класса, пела песенки, которые ее заставляют учить на хоре, и еще показывала мне, как она научилась делать «ласточку» на коньках. А я, любуясь, смотрел на это небесное создание.

- Насть

- Ммм?

- Поздно уже, тебе домой пора, пойдем, я тебя провожу

- Я не хочу домой.

- Насть, пойдем, а завтра мы с тобой опять встретимся.

- И ты не спрячешься от меня?

- Нет. Пойдем?

- Пойдем, Миша



Я всю ночь бродил по улицам, думая о ней. Откуда она такая – маленькая Настя? Я дошел до катка, где всего пару часов назад мы были вместе, и отчего-то мне все вокруг показалось таким родным и милым.

Вот оно счастье – знать, что ты нужен ей, а она тебе.



- Молчун, просыпайся

- А? Настя?

- Ну, ты и сонька!

- Ты что тут делаешь?

- Как что? Тебя бужу!

Я не верил своим глазам, она стояла передо мной у меня в подвале! Такая красивая в этом убогом грязном месте.

- Зачем ты пришла? Что тебе нужно? Как ты узнала?

- Не злись, Миш, я еще в первый раз проследила за тобой. А я сегодня в школу решила не ходить,- она улыбалась,- смотри, что я принесла!

Она развернула сверточек, который был у нее в руках, там лежали бутерброды.

-Давай завтракать!

- Зачем ты проследила? Я тебя сюда не звал. Что ты прицепилась ко мне? Что тебе надо? Не нужны мне твои бутерброды. Убирайся отсюда.

- Миша?

- Уходи

- Но…

- Уходи.

Она положила сверточек на пол, развернулась и вышла. Мне так хотелось позвать ее, но я сдержался. Ком подкатил к горлу от обиды. Я не хотел, чтобы она видела, где я живу, я не хотел, чтобы она меня жалела, я не хотел, чтобы моя жизнь была такой. Мне было стыдно за себя.

Она ушла, а я лег на свою подстилку и заплакал. Я впервые плакал не от физической боли, желая, лучше терпеть боль от побоев, чем ту, которая сейчас сотрясала мою душу.



Вечером я сидел на катке. Ждал. Я думал о том, как скажу ей, что она важна для меня, как мне приятна ее забота, я хотел сказать, что никогда в моем сердце не было столько тепла, что я никогда больше не нагрублю ей, что я…

- Не прогоняй меня больше никогда,- она неслышно подкралась ко мне сзади

- Настя,- я вскочил,- ты пришла, пришла ко мне?

- Да

Все слова улетели из головы, и я не мог ничего сказать. Стоял, смотрел на нее и молчал.

- Миш, я больше никогда не сделаю того, что тебе неприятно

- А я никогда тебя не обижу

- А я всегда буду с тобой

- А я тебя люблю

-

Я сам не понял, что сказал, я вообще не собирался это говорить. Господи, какой же я - дурак! Она сейчас рассмеется или, испугавшись, убежит. Зачем я это сказал?

- А я тебя

И уж вот этого я никак не ожидал. Мне казалось, что все это происходит не со мной.

- Так не бывает!

- Оказывается, бывает.



Кружилась голова. Теперь весь мир начинался и заканчивался на ней. И моя тяжелая жизнь обрела простой и красивый смысл. Вот для чего мы все рождены. Для любви. И только она трудное превращает в легкое, она снимает оковы и дарит крылья, она открывает нас, она - наша жизнь. А нам всего лишь нужно радоваться ей и беречь ее, как в первый день, когда мы понимаем, что она пришла. И если вдруг однажды вы не почувствуете трепета в своей душе, значит вы не сохранили ее и значит ее у вас нет, потому как к любви привыкнуть невозможно!

И мы с Настей были счастливы. Мы чувствовали, верили и знали.





Зима. Весна. Лето. Дни текли, а мы не замечали, мы были вместе. Радовались, смеялись, грустили и плакали, и не было между нами ничего такого, что мы не могли преодолеть.



- Миш!

- Ммм?

- Мы переезжаем!

- Ммм!

-

- Насть? Куда переезжаете?

- Родители захотели, я не рассказывала тебе,- она говорила так тихо, но я слышал отчетливо каждую буковку ее слов,- но ты не волнуйся, ты с нами.

- Куда?

- В Москву

-

- Да, я знаю, это далеко отсюда. Ну и что? Ты поедешь с нами

- Как я поеду с вами? Что ты такое говоришь?

- Я все рассказала родителям, они … - она осеклась,- я сказала, что без тебя не поеду, они долго ругались, но потом согласились! Ты будешь жить с нами!

- Насть???

- Правда

- Я не могу

- Папа сам предложил!

- Вот это да!

И она меня обняла. И за что мне такое счастье? Сказка.



Сегодня 25 число, мы уезжаем. Я Настю не видел уже целых 2 дня, мы договорились, что она поможет собрать вещи родителям. А мне нечего собирать, у меня только моя любимая подстилочка, мне ее Настя сама сшила.

Я гулял по тем местам, где мы бывали вместе, жаль покидать эти места, но зато нас ждет что-то неизведанно-новое!

Я проходил мимо магазина, где когда-то мы познакомились, из него выходила Она с папой. Я был ошеломлен, Настя плакала.

- Папа, я не поеду

- Поедешь, ты что напридумывала! Да что это такое? – он так кричал на нее,- ты за два дня нам сообщаешь, что не можешь тут кого-то оставить и сейчас этот кто-то оказывается – оборвышем!

- Пап, пусть он поедет с нами, пожалуйста! Он такой хороший, он тебе понравится!

- Настенька, ты еще совсем маленькая, ты не понимаешь многих вещей.

- Пап, пожалуйста,- она плакала

- Нет. Все, Настя, хватит! Я тебе запрещаю на эту тему говорить. Никого мы с собой брать не будем. И не переживай, я в Москве куплю тебе настоящего, породистого щенка…он даже не сравниться с этой дворнягой

- Нет! Я не хочу!

- Ты что препираешься со мной? Со своим отцом? Значит так, либо ты сейчас же прекратишь это глупое нытье, либо вообще ничего не получишь! И запомню, эту грязь ты в дом не введешь!

Она остановилась, почувствовала, что я рядом. Увидела меня и испугалась

- Миш?

Я молчал

- Прости. Ну это же мой папа, - слезы текли из глаз, - Молчун, прости.

Она развернулась и побежала за отцом.

А я смотрел ей в след.

Она меня обманула, обманула, обманула. Уезжает. «Породистый щенок», «он такой хороший», «дворняга», «грязь», «прости».

Настя!

Как? За что? Неужели все так? А все слова, что мы говорили друг другу?

- Ты меня предала! Мои чувства! Меня всего!

Предала,- я кричал, что есть сил, кричал в пустоту…





Сегодня 25, Молчаливого разорвала на куски стая собак. Он не хотел больше чувствовать боль разбитого сердца. Ему больше не о чем было мечтать. Он умер, когда от него отказались. И зачем идти вперед, когда там – ничего. Зачем бороться за себя, когда ты не нужен?

Он больше не знал и не верил, но он чувствовал, что все то что было, было не зря.

Молчаливый сохранил любовь. Она с ним.

Последний вздох и последнее видение: «она в белой шубке, как птичка порхала по зеркальной плоскости и он - бездомный оборвыш, бегал за ней»







Они никуда не уехали. Она сбежала. В подвале, где темно и сыро, стоя на коленях, ждала, когда он придет за ней…

…она знала и верила, но уже не чувствовала. Не чувствовала его.



И вся жизнь превратилась в ожидание того, что не сохранила