Люди поскальзывались на льду, и их разрывало на части. Собственно, это даже не я придумал, но если обернуться, то можно увидеть тонкие черные четкие черточки, и взрывающихся людей, залитый кровью лед, и бессмысл. Квадратики-то тоже изо льда выпиливают, и еще ледовые городки из них строят, для детей, вот парадокс. А тех на части разрывает. А еще сркн со своим льдом и экскрементами. Но его не разровало, он же про него писал, а не ходил по нему, шельмец. Лед можно еще в мартини класть. От мартини людей тоже на части разрывает, только по-другому. А бабушек не разрывает, они вообще из Хармса. Как и Пушкин. Хоть и поэт великий. А може, симулякр авторства Арины Родионовны? Об Гоголя. Никак, об Гоголя! А люди все поскальзываются, и их все разрывает, как коров. Те, хоть на льду и не пасутся, но молоко дают. Черт, лед же еще у Гибсона был. Как и хакеры-растафараи. На этом и покончим.

"небольшое летнее кафе под дешевыми пластиковыми тентами. почти коммунистическое пиво по пятнадцать рублей за поллитра, скучающие аборигены, коротко стриженые, периодически сплевывают себе под ноги. маленький южный курортный городок, но туристов нет, почему - бог весть. за одним из столиков сидит вывернутый наизнанку человек, но никто не обращает на него внимания. он даже не может увидеть, что никто не смотрит на него, потому что глаза у него оказались внутри, как, впрочем, и уши, и нос, и рот. бесполезный теперь мозг нелепо свисает в разные стороны и то и дело капает на пол. все вокруг боятся взглянуть на него, поскольку их сердце точит отчаянный маленький червяк - все они когда-нибудь станут такими же.
переваливаясь с ноги на ногу, человек, вывернутый наизнанку, с трудом встает и вываливается за пределы кафе. он не может видеть, куда идет, но ему теперь все равно, он перебирает ногами, запинается, падает и остается лежать в придорожной пыли. позже птицы не оставят и следа от него." - прочитал Мишель и громко засмеялся. - Глупо, правда?
- Да уж... - неуверенно протянул Свен и обхватил кружку чая обеими руками. - Ты куда сейчас?
- Уныние, друг мой, когда-нибудь погубит вас! Я на выставку, потом заскочу за Анной, и мы неплохо проведем время, - на одном дыхании выпалил Мишель, долговязый кудрявый молодой человек с детскими глазами. - Ты уже нашел работу? Я тут подвизался в один журнал, пишу статейки об искусстве - поный бред, но они их почему-то покупают.
- Везет тебе, - Свен поднялся со стула и взял пальто. - Я пойду прогуляюсь, ты не возражаешь?
- Конечно же, нет! Я все равно уже спешу, так что увидимся завтра! - Мишель стремительно преодолел пространство кафе и выскочил за дверь, исчезнув в уличной суете.
Свен вздохнул, расплатился за обоих и направился к выходу. Пройдя пару шагов, он почувствовал что-то липкое на правой подошве и поднял ногу, чтобы посмотреть. Какая-то вязкая субстанция красного цвета залепила неровности подошвы и прилипала к полу. " Вот черт..." - пробормотал Свен и пошел дальше, оставляя на полу кафе четкие красные следы.
В дверях он столкнулся с человеком в шляпе и тот, грубо оттолкнув его, прошипел: "Идиот!"
- Извините... - растерялся Свен, но человек уже не слышал его. Свен вышел на улицу и замер. Уличное движение и сумбур озадачили его, крики людей, гудки машин ввели в замешательство, как будто он на секунду забыл, что так и должно быть. Он оглянулся по сторонам и понял, что не имеет представления, куда идти. Любое направление не сулило ничего, кроме утомительного напряжения городской жизни.
- Эй, студент! - окликнул его неприятного вида старик в поношенном пальто и спутанными волосами. - Покупай жизнь, недорого!
- Извините, что? - опешил Свен, но старик уже растворился в толпе.
Свен прошел несколько кварталов, его несколько раз толкнули, обругали, сбили с ног. Черные городские птицы сидели на столбах с видом несомненных хозяев. Нарочито пышные витрины магазинов глотали ненасытными пастями прохожих. Ловкие карманники обчищали ничего не подозревающих прохожих. Активисты зеленого движения раздавали листовки и призывали не пользоваться электрическими зубынми щетками. Нищие, то и дело переходя на профессорский жаргон, энергично требовали подаяния. Обыватели кружили, петляли, составляли массы, пары, толпы, исчезали и возвращались. Роскошные машины с тонированными стеклами пролетали по улице, распугивая собак и прохожих воем сирен. В переулках, как обычно, грабили и убивали. Свисающие с крыш домов зеленые щупальца изредка хватали зазевавшихся прохожих и утаскивали их к себе.
Свен остановился и посмотрел на свое отражение в одной из витрин. Длиннополое серое пальто, тяжелые ботинки, короткая стрижка, слишком большой нос и нелепый третий глаз в центре лба. Странно, раньше он его не замечал. Внезапно витрина, в которой он видел второго себя, разлетелась вдребезги. Люди закричали и побежали, некоторые падали вниз, с головой, простреленной пулей неведомого снайпера. Свен забежал в магазин и осмотрел улицу.
На крыше одного из домов засели несколько людей в масках и со снайперскими винтовками. Еще двое разворачивали транспарант с надписью: "Капитализм - дерьмо!". Прохожие на улице падали один за другим. Была проведена спецоперация полиции и возмутители спокойствия были захвачены либо убиты. Те, что остались в живых, были приговорены: двое к 89 и 106 годам заключения, двое к растрелу, один к высылке на рудники Меркурия.
- Но у нас же нет рудников на Меркурии, кроме станции на орбите, у нас вообще ничего в космосе нет! - возмущался обыватель перед телевизором, но вовремя принятое снотворное и тяжелый, плодотворный труд в офисе помогли забыть обо всем.
Свен после этих событий решил снимать фильм, предпочтительно в стиле "Догмы", но суровые Наставники настаивали на увеличении дозы транквилизаторов, и Свен стал активистом подпольной Ячейки. Она называлась просто "Ячейка" и боролась Ни За Что. Свен переписывал факсы с указаниями Цетрального Штаба, отвечал за переписку с сапатистами и Красными Друзьями из Австралии. Однажды во время уличной демонстрации полицейские разбили Свену голову тяжелым предметом, нанеся травму головного мозга.
Свен стал мечтать о возвращении на родину и близости со своим другом Мишелем, который к тому времени умер от передозировки кокаином в номере одного из элитных отелей Лос-Анджелеса.
Свен забыл, какая рука у него правая, а какая - левая, и повязал на обе разноцветные ленточки, но постоянно забывал, какой цвет какой руке соответствует.
Свен защитил докторскую диссертацию по философии на тему "Ориентация в пространстве с точки зрения постмодернизма", чем обрек тысячи людей по всему миру на мучительную смерть.
Успех Свена в качестве тоталитарного диктатора Соединенных Штатов привел к неожиданному эффекту - его вывернуло наизнанку. Спецслужбы запаниковали и открыли ядерные шахты. Жизнь на Земле была уничтожена за считанные часы." - прочитал Иисус и засмеялся. - Глупо, правда?

Существование (existentia) как граница между субъектом и объектом, как проявление сущности в бытие напоминает повидло, нечаянно выдавленное из булочки на вашу белоснежную рубашку, являющуюся, наряду с широкой "американской" улыбкой, одним из пугал антиглобализма вообще и контр-культуры в частности, причем соотношение частного с общим зачастую нередко не является строго определенной проекцией или, того более, биекцией, что приводит к подмене одного другим, и, как следствие, либо обесценению смысла обоих понятий, либо исчезновению обоих как таковых, исчезновению, при том, что исчезновение чего-лиюо подразумевает отрицание существование предмета, знаний о нем, его проявлений, последствий, а также знаний о знании предмета, следовательно, понятие "исчезновение предмета" представляется невозможным, поскольку, называя его, мы обеспечиваем его существование в определенном пространстве, пусть не реальном, но языковом или ментальном, таким образом подразумевая существование и не-существование предмета одновременно, чем обесцениваем значение этой категории мышления и делая бессмысленным этот текст, который, согласно вышеизложенному, после прочтения должен моментально схлопнуться сам в себя, не оставив и следа.

Ласковое утреннее солнце осетило нехитрое убранство одинокой лесной избушки. На аккуратно сложенной, но уже видавшей виды печке мирно храпел самого благообразного вида дедушка, седобородый, с напряженной складкой на лбу, одетый скромно, но с толком. На неширокой лавке у стены спала бабушка, в косынке, с добродушным и даже во сне улыбающимся лицом. Ярким лучиком солнце тронуло лицо бабушки и разбудило ее, но та лишь улыбнулась в ответ и сладко зевнула. Потом села на лавку, осмотрелась по сторонам, заметила, что дед еще спит, затем встала и подошла к окну, на добротном подоконнике которого были аккуратно составлены разнообразные баночки и горшочки.
За окном было чудесно. Природа просыпалась, радовалось солнечному утру, лес оживал, мелкие звери спешили по своим неотложным делам, звонкий ручей по-прежнему радовал всех окружающих своим беззаботным видом, а деревья подставляли ветви весеннему теплу. Словом, это был самый обычный день, но из тех, что приносят радость, улыбку и дарят душе то неописуемое состояние тепла и покоя. Лишь одним этот день отличался от прочих: меж двух ближайших деревьев дедом была заботливо натянут кусок старого холста, на котором его рукой старательно было выведено:
"Сегодня - выборы!"
Бабушка тихонько улыбнулась и снова обернулась на комнату. Все верно, на крепоком деревянном столе уже сложены все нужные грамоты, да притащена из сарая выдолбленная из полена урна.
Дед приоткрыл один глаз, отметил, что бабушка уже встала, и свесил ноги с печки.
- Ну что ж, любезная моя Аглая! Вот и подошел срок, пора наконец тебе определить, достоин ли я главенства в этом доме, или, может статься, есть более выдающиеся кандидаты? Хотя, спешу тебя разочаровать, в буллутенях только два пункта - либо я, либо "против всех".
Намеренно выдержав серьезный тон, дед не удержался и рассмеялся:
- Да шуткую, я шуткую! Давай уж поскорей покончим с этим, а то смотри, какое утро доброе, - он зажмурился и задергал ногами. Потом соскочил с печки и спешно уселся за стол.
- Пожалуйста, подходите! - официальным тоном заявил он, чуть заметно улыбаясь.
Бабушка подошла, выбрала одну из грамот, поскольку не в первый раз проделывала это, как бы продолжая игру, отошла за печку, поставила крестик напротив фамилии деда (то есть и ее собственной), вернулась у столу, и, всем видом показывая чувство выполненного долга, опустила грамоту в "урну". После промолвила: "спасибо", и вышла на крыльцо избушки, спустилась, привычно уселась на маленькую скамеечку и принялась наблюдать за игрой солнечных бликов на поверхности речки.
Мощный удар остро заточенного топора рассек ей череп на две половины, да так, что останки мозга забрызгали стены дома, а кровь хлестала фонтаном. Побелевшими пальцами сжимая топор, дед с пеной у рта наносил удары один за другим, пока его бабушка не превратилась в кровавое месиво, состоящее из внутренних органов, крови, плоти и кусков мяса. Он с остервенением набросился на них и принялся пожирать, не стараясь пережевывать и как можно быстрее отправляя один отвратительный кусочек за другим в подернутый судорогой рот. Насытившись, он принялся бешено совершать непристойные действия с останками и выделывать резкие, необычные па на полянке перед домом.
Потом он подошел к воде, чтобы напиться, и, заметив свое окровавленное отражение, оглянулся в поисках того, чем быть вытереть лицо. На глаза ему попалась собственная агитационная листовка, которую он по привычке написал в единственном экземпляре и подвесил на дерево: "Мы вместе с Дедушкой! Наша сила в Единстве!.

Случится так, что выйдете вы на ночную улицу, лизнете пыль с придорожных фонарей, заклубитесь едким дымом, покатитесь, рассекая ночной воздух, на восток, на край земли, там, где новый, но уже усталый шар солнца неспешно поднимается над подернутой утренним туманом кромкой земли, зажмуритесь, завертитесь волчком, покричите, повоете, поплачете, попричитаете, возведете оды, молитвы, стихи, песни, басни и прибаутки величественному светилу, расстелитесь перед ним, подставите все свои неблагодарные клеточки и квадратные сантиметры животворящему утреннему свету, впитаете благое, сущее понимание смысла и поэтики, сверкнете мимолетной звездочкой, слабенькой искоркой, горькой усмешечкой, последним огоньком и - растаете, растворитесь, исчезнете, сгнинете, пропадете, не-будете, вернетесь, никуда не вернувшись, уйдете, никуда не уходя, и никто не узнает вас, не увидит, не услышит, не почувствует, не учует, не тронет, поскольку нет еще никого, ни вчера, ни сегодня, ни - сейчас, в этот миг, мгновение, точку, рождение...

Фланирует как-то Тхен Факхын по паперти, зизагом так, зигзагом, бочком, бочком, а сам-то смекает - никак Кхун Болом навстречу виляет, искрится, вертится, рукой ягоды с кустов собирает, ухо навострил, сигналы ловит.
- Йоханга, - сквозь зубы голос Тхена дергает и плющит воздух.
- Чему бы и не быть! - восхищенно восклицает восторженный Кхун, а сам сворачивается, отворачивается, в общем, мимикрирует и скрытничает.
- Давно я анализирую анналы исторической несправедливости, дражайший и дрожащий сын мой, отросток души моей, нетопырь сетей моих и вообще свинья порядочная, и думается мне, что пора бы мне тебя послать.
- Куда послать? - Кхун давится ягодой и умирает, но вспомнив, что он все-таки сын бога, бессмертный, с занесением, то не пристало ему так банально сворачивать признаки жизнедеятельности и задышал вдруг, задышал, что твой трубопровод.
- На землю, сию обитель ядерной энергии и силищи художественной необыкновенной, сказочной, волшебной, притягательности и сладости неземной, мечты и смерти одноклеточной! - расписывает Тхен, а сам-то пальцы скручивает, скрещивает, подмигивает и стесняется.
- Но я же один не справлюсь, слаб я зело да умом не воспитан, дурных привычек коллекционирую и казенные экскременты разбрасываю.. - причитает Кхун, а сам бочком, бочком, да туда, где никуда и никогда.
- Стой, где лежишь и существуй, покуда не завершена загрузка программы моей, Энки оформленной, запечатанной да трижды сакрализированной! - кричит Тхен страшным голосом, а сам про Си Кантхапа вспоминает. Вот тот Учитель, вот тот умен, хитер да подкован, сложен да непрост. - Не один пойдешь, Си тебе в други-недруги выпишу, да соображу так, чтобы навек да по делу.
- Может, он один оттопырится? - слэнгует Кхун да свингует так, что дриады мрут от переизбытка душевных полномочий и прочих чувственных миазмов.
- Он - учитель нареченный, музыка в эфире, свет царства моего, отпрыск и муж. А ты - сын божий, основной и порядочный, собирающий и убивающий. Быть тебе правителем, без гнезды, - велеречит Тхен да расширяется, нагревается и противоречит второму началу термодинамики.
- А зачем же все эти скачки, задачки, спирали и мудрения неразумные? Что, люди... - Кхун поморщился, будто апельсинового сока внутривенно схлопотал, - сами не справятся? Тонка правая лобная? Слабо начало и конец? Безумие упорядочено и ритм не задан?
- Все гораздо сферически плотнее и интереснее..

"...Да, да, да, я продам свой дом, продам своих овец, продам свое поле, продам свою жену, продам своих детей, продам свои органы, продам свой разум, продам свою душу, продам свою веру, все продам, лишь бы лобызать Твои стопы, лишь целовать Твои руки, лишь бы облизывать Твои стигматы, лишь бы глотать Твое семя, лишь бы принять Твои муки, грызть Твои ногти, пить Твои слезы, утолять жажду Твоей слюной, ощущать Твою кожу, быть с Тобой, быть рядом, но я не могу, не могу, не могу, я связан, я опутан, я скован, я заперт, я недвижим, я пылаю страстью, но не могу ничего поделать. Дай же мне Твою любовь, прости мои грехи, окутай меня Твоим Желанием, очисти мою заблудшую душу, будь со мной. Прощай!.. " - писал Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи в своем Живом Журнале. (www.livejournal.com/users/pontipilat)

Мой Хнум нелепо склеил ласты и теперь смотрит на меня преданными зеленовато-пафосными глазами.
- Ну чего тебе? - огрызаюсь я, недовольно приподняв перископальные отростки.
- Береста не отделяется, хозяин. Сердце накаляется красным, и, - о, Пан! - закручивается по двадцать второй спирали прямо к центру. - Хоть вой, хоть беги на рассвет.
Мой волосолапый друг, как всегда, старательно преувеличивает и небрежно округляет ошеломляющие результаты до размеров нелепой полугипотезы.
- Ты ножовкой пробовал? Ты ножовкой пробовал, сука?! - кричу я, заметив, как он осторожно окрыгляется назад. - Я тебе покажу, сколько никотинамидадениндинуклеотидфосфата в твоем гребаном про-дерридовском черепе! Ты у меня еще елочный сок с Космических Сосков вылизывать будешь!
- Но, хозяин... - бормочет он, в то же время понимая, что не сарказм разозлил меня и ему еще предстоит побегать на посылках у Омм.
- Никаких но! Срывай зубами, если хочешь, но чтобы все было в пятому циклу олень рога не обломает! Тоже мне, Кроули нашелся... - я свернулся в душистом коконе и сплюнул в душу. Та неохотно запузырилась, но выдала-таки единственно верное решение - надо звать Врача.
- Где Врач? - осторожно поинтересовался я.
- Не ведаю, хозяин. Ибо неисповедимы и многомудры пути его, страданием и желанием опутанные, навек не искупленные и четырьмя таблетками экзтази оплаченные... - промямлил Хнум, но все же добавил:
- По-моему, он по бересте не очень. Раскручивает, там, цепляет, да, но серьезная метафизика ему не по ушам, слабоват на железу будет.
- Что же делать нам, друг Горацио, с этой берестой? Сок-то, сок, уже выделился?
- Никак нет, хозяин. Пост 812 докладывает, что Муравьи еще не вышли, у них проблемы со свертываемостью.
- Какие еще, Один ширнись, проблемы? Где Потрийярр? Почему до сих пор не освоили канатный метод? Растворяются в пространстве, выходят на изнанку про-реальности, также симуляцией зовущейся, отрицают веру в Бога нашего, единого, Всеблагого, и окукливаются. Ну что еще? - остановился я, заметив, что Хнум непочтительно закатывает ноздри и тычет шестым пальцем ноги в протоэкран, которым служит инфузория-туфелька.
- Смотрите, смотрите...
На экране струится провокативный перформанс с элементами тяжелого наркотического опяьнения, да плюс кран башенный, одна штука. На зеленом лугу невинно пасется юная Красная Шапочка, то и дело с несвойственным этому виду остервенением набрасываясь на трехметровых стрекоз и пожирая их единым движенем челюстей. Входит Серый Волк и, выводя концепцию Смерти Бога, бартит Красную Шапочку до самого заката Огромного Черного Солнца. Титры гласят: "Ваш выход, Граф, Синьор и Комедиум".
- Да уж, мокренькое Бридо получилось... - восхищенно сморкаюсь я и пораженный величием Кузнецов и Операторов Древности, молчу девяносто три года.
- А по-моему... - начинает Хнум, но тут же останавливается, поскольку девяносто три года еще не прошли, и Режиссер Гринуэй машет ему волосотай лапой из-за Барной Стойки.
- Живой, Живой, Живой Журнал! - напеваю себе под нос шестьдесят первую симфонию Волчека.
- Хозяин, хозяин! - хнычет Хнум. - Береста отделяется, Муравьи принесли в жертву Пану Карика и Валю, история КПСС схлапывается, и Наша Любимая Детская Книжка выходит, выходит, дабы быть истолкованной наши лучшими яхвеологами.
- Отлично, Хнум, отлично, Фуко был прав, когда телеграфировал, что для производства Акварели нужен Матадор и приличный шмат Сала, - я не скрывал своей Радости и свертывал-развертывал неприличный контекст налево и направо.
- Кони топот инок, - выругался Хнум. - Береста, отделившись, спланировала на Поверхность Земной Черепахи и погребла под собой территории государств Франция и Франция.
- По-Мо умер, да здравствует По-Мо! - проэпитафировал я, и обернувшись, обернулся. Там стоял НКРС и грозил Этим Самым. Я моментально схлопнул пространство и вернулся а начало текстуальности, закольцевав ее, чем обрек ее на вечный Процесс. Мой Хнум...

снег в лицо, в любимое имя, снова цифра сто, те же рваные линии,
синие, дымные, зыбкие, липкие, неприятные, невнятные, непонятные,
только этого мало, шепотом, устало, не все, но пропало, достало,
сломало, стенами, венами, старыми темами, слепыми, немыми,
на изломе, на выдохе, тихо, тихими, нужными, легкими, слабыми, горькими,
окнами, дрожащими нелепо, жалко, слепо, не так, не нотами,
задохнувшись, на берег, в пропасть, легче, проще, ненужные вещи,
нервно искаженным голосом, всполохом, произнести, унести, сплести, уйти.

Прогулка, до боли, до дежавю, похожая на все остальные, вносит сумятицу в сознание и рождает сомнения в собственной уникальности. Одно и то же, одно и то же.

свисают сосульки сосущие убивающие
серым небом нахуй не надо замерзло окно
летом летом было тепло бля
светом заветом успехом и ленин
слякоть замерзшие руки пиздец
я проходил мимо витрины и увидел себя
ни хуя подумал стылыми мозгами
не в рот ебаться усталые лица больница
да я бля крутой музыкант поэт-переводчик
оторваны крылья а нахуй нужны
обрыдлая пафосом злая собака сука лает
ебет под окном каждый вечер машины
на сигнализации и видеомелиорации
симулякр подложный не настоящий
и по кольцу, по кольцу, по кругу, снова
и снова, бля, жопа промерзшая.
чего уставился глазами пустыми
черными в отражении уличного зеркала
ты бля никто и нахуй не нужен
но тот кто поймет кто понимает хуйня он знает
что хуйня это и просто ебу мозги себе и вам, дрочитатели бля.
поток сознания, высосанный из пальца на актуальную
тему постмодерн все дела хуево мне и тэпэ
да похуй. ха оценили размах.

механический человек любил пускать масляные пузыри изо рта.
механический человек любил перебирать резкими движениями тонких пальцев металлические стержни.
механический человек любил механистично жевать.
механический человек предпочитал естественную неестественность.
механический человек любил простейшие механизмы.
механический человек не понимал, что значит быть и не-быть.
механический человек не знал о том, что он - механический человек.
у механического человека было все ничего и ничего все.
механический человек механический человек.
тук-тук. скр. тр-дгм. механический человек не осознавал, но - знал.
механический человек не знал о понятии "оксюморон".
механический человек иногда обладал природой будды. му.
тогда он переставал быть механическим человеком, оставаясь механическим человеком.
стук-тук-постук. мчммчмчмчмчмчммчммчмчмчмчмч.

бывает ли отрицательное расстояние?
все ближе и ближе. ноль. красный клубок синих ниток, запутанный и распутанный, сшитый неровно, но гладко, перифраз усталого лица, ставшего спутником, но успевшего надоесть. там, где сходятся тонкие невидимые нити пространства, заставляя вздрогнуть и обернуться, улыбнуться, зачем? в том, чего не обязательно делать и необязательно испытать, есть много странного. шаг, еще шажок, и вот в неуютном, где же голубое, зеленого не завезли, мире появляется не-такое, неуклюжее существо и топчет, не-топчет, свое или не-свое оно. суть от-сут-ствует. доказатьельство всемирного закона притяжения исчерпывается и эврика беззвучно исчезает за горизонтом разочарований, несущим со скоростью невинно бешеного поезда в расширенные от сладостного ужаса зрачки. зачем? ты прикасаешься, стоп, снова. за руку. куда еще. пространство не-я и пространство я. иррационально переплетаются и чугунным молотом неизвестного гнома стучит один и тот же вопрос. я? она? зачем снова и ответ схлапывается, как звезда-сверхновая. я - черная дыра. рефлекс, рефлекс, рефлекс. идиот. закрой глаза. сполохи, красные, белые, желтые. внутренний диалог и парадокс существования. ни там, ни там - здесь. либо-либо. слоны-самоубийцы.

точками черными сливаясь с фоном,
но оставаясь на границе угла зрения,
не то с уклоном, не то с укором,
терпение, терпение, в развернутых и странных,
листах, программах, газетных вырезках,
что через страх, через тончайшие изломы
проникает, но нет, не знает и вновь,
где цирк, где акробаты, я проникаю черной точкой,
и купол, весь огнем объятый, и свет,
покой, рукой, разрубленной на части,
и картой, картонкой пятой масти, точкой черной
стать, летать, парить, светать, искать,
и на листе быть незаметной,
быть светлой, черной быть,
и тонкой, толстой, жирной,
курсивом, двадцатым кеглем, последней быть,
и первой, и в паре, вопрошая, втроем,
быть может, между тем и тем...
квадрат составив, до зрачка открывшись,
и ужасом, забившись, вороном,
кладбищем, пустым, порожним,
никаким, тревожным и всем.
тень всем и снова точкой нем.
трамваем двадцать третьего маршрута промежутке на вопрос ответив в сутки двадцать четыре сверху лето снизу точкой смерть последней черточкой на грани на граните уходите слезой но черной каплей крови быть тонкой боли слова и снова...

Продолжай, чувак!

Типа мой дневник. Можно писать.