Михаил Веллер. Сопутствующие условия
Его должны были расстрелять на рассвете.
На рассвете - это крупное везение. Еще есть время.
Он лежал ничком в совершенной темноте. Вероятно, ногами к двери -
швырнули.
Спина была изодрана в мясо и присыпана солью. Боль вывела его из
забытья. Боль была союзником.
Связанные сзади руки немели.
Он перекатился на спину, и боль разрубила его сознание. Он смолчал и
пришел в себя. Он просто забыл: нога. Левая нога попала под коня. Под ним
убило коня.
Он уперся правой пяткой в земляной пол и проелозил плечами...
Оттолкнулся еще раз и совладал с дыханием. Подтянул ногу, закинул голову,
опершись макушкой, приподнял плечи и передвинул себя.
После десятого раза он стал переворачиваться на живот. Сердце грохало
в глотке.
Извивался, царапая коленом, правой стороной груди, головой - полз.
Часовой - вздохнул, выматерился, зачиркал металлом по кремушку,
добывая прикурить, близко, но снаружи, где дверь, в стороне ног.
Он определил стену сарая. Переместил себя вдоль нее. Продвигался на
правом боку, прижимаясь к доскам. Острие гвоздя корябнуло лоб.
Нашел.
Гвоздь торчал на полвершка. Он долго пристраивался к нему стянутыми
запястьями. При повороте черная трещина в сознании расширилась, и боль
увлекала туда.
Не чувствуя руками, на звук, он дергал веревкой о кончик гвоздя.
Приноровясь, пытался расщипывать волокна в одном месте.
Закрапал в крышу, наладился дождь. Удача, очень большая удача.
Приди поддевались чаще толстые. Он отпускал напрягшиеся нити,
стараясь определить одну, и рвал ее...
...Очнувшись, он продолжал. Лопнула последняя прядка, но это был лишь
один виток, и веревка не ослабла.
Теперь он приспособился, пошло быстрее... Ему удалось расковырять,
разлохматить веревку о гвоздь, и она поддавалась легче.
...Он не мог сказать прошедшего времени, когда освободил руки. Он
кусал взбухшие кисти, слизывая свою кровь с зубов, и руки ожили.
Под стену натекала вода. Он напился из лужицы. Часть воды оставил,
провертев пальцем в дне лужи несколько ямок поближе к стене.
На четвереньках, подтягивая ногу, он обшарил сарай. Ни железки, ни
щепки... Пригнанные доски прочны.
Железный костыль сидел в столбе мертво. Сжав челюстями, он раскачивал
его, выкрашивая зубы.
Костылем он стал рыхлить землю под стеной, где натекала вода. Он
рыхлил увлажняющуюся землю костылем и выгребал руками. Руку уже можно было
высунуть по плечо, когда по деревне закричали петухи. Ему оставался час до
света. С дождем - полтора часа.
Часовой - не шагал под дождь, но без сна, дымок махорочный чуялся.
В темноте, сдирая запекшиеся струпья со спины, он вылез в мокрый
бурьян. Умеряя движения, каждую травинку перед собой проверяя, беззвучно
пополз направо к реке.
С глинистой кручи головой вперед, тормозя скольжение вытянутыми
руками, пальцами правой ноги и подбородком, он достиг берега.
Лодок не было.
Ни одной.
Он двигался на четвереньках вдоль воды. Дождь перестал, и линия
обрыва выступила различимо.
Обломок бревна он заметил сажени за три. Подкатил его, спустился без
плеска в сентябрьскую воду.
Лежа на колобахе грудью, обхватив ее левой рукой, оттолкнулся от дна,
тихо-тихо загребая правой к середине.
Ниже по течению, верстах в полутора, на том берегу был лес.
И поэтому так называемые трудности мне непонятны.
И знакомые называют меня идеалистом, наивным оптимистом и юнцом, не
знающим жизни.
Человек этот, боец 6-го эскадрона 72-го красного кавполка, был мой
прадед.
Фотографию его, дореволюционную овальную сепию, я спер из теткиного
семейного альбома и держу у себя на столе. Те, кто видят ее впервые, не
удерживаются, чтобы не отметить сходство и поинтересоваться, кем этот
человек мне приходится. Что составляет тайный (и не совсем тайный, если
откровенно) предмет некоторой моей гордости. На фотографии ему двадцать
один - на три больше, чем мне сейчас. Намного старше он не стал - погиб в
двадцатом.
