Безумие: указание свыше

Homo insanus

, человек безумный - обширное поле для экспериментов любого толка. Как минимум интеллектуальных - например, построение философских спекуляций. Ибо что есть "безумие"? Придравшись к строению этого русского слова, можно легко обнаружить, что безумие - это "без умие", т. е., сразу переходя на возвышенный уровень, выход из-под диктата материального разума. Проблема, конечно, состоит в том, что - или кто - встаёт на место отключенного ума-разума. Тот случай, когда безумие (без-умие) имеет непосредственную связь с сакральным, несомненно, является самым редким, но это отнюдь не преуменьшает значимости этого явления.

У русских божественный безумец называется юродивым. Владимир Даль так толкует этот термин: "Юродивый - безумный, божевольный, дурачок, отроду сумасшедший; народ считает юродивых Божьими людьми, находя нередко в их бессознательных поступках глубокий смысл, даже предчувствие или предвиденье; церковь же признаёт и «юродивых Христа ради», принявших на себя смиренную личину юродства".

Таким образом, русский термин "юродивый" подразумевает людей двух типов. Первый - это "просто" сумасшедший, в самом что ни на есть психиатрическом смысле (здесь и далее мы прибегаем к "помощи" психиатрии исключительно ради упрощения толкования и различия терминов). Такой сумасшедший становится "Божьим человеком" потому, что, не имея своего разума, но время от времени изрекая какие-то пускай и незначительные истины, он представляется эдаким передатчиком, озвучивающим вложенное в него Богом.

С религиозной позиции какая-то речь в уста отключенного от материального мира человека может вкладываться, как известно, и Дьяволом - в этом случае используется термин "бесноватый", а не "юродивый". Различают же этих безумцев на Руси, видимо, исключительно визуально: бесноватый характеризуется диким, асоциальным, внушающим угрозу, очень часто (хотя и необязательно) богохульным поведением, тогда как юродивый совершенно безопасен. Здесь, впрочем, возможны и нюансы, которые поначалу способны исказить действительное положение вещей. Александр Дугин, в частности, в своей книге "Философия политики" (глава "О роли «шута» в структуре Политического. Эволюция жреческих функций. Метафизика смеха") упоминает юродивого времён Ивана Грозного, который крестился на дома людей, имевших репутацию грешников, и ругался на жилища считавшихся добропорядочными граждан, даже более того - он швырял камни в иконы. Со временем всё объяснилось: грешники, оказалось, раскаялись, праведники на самом деле были лицемерами, а под слоем краски образов, отпавшей после попадания камней, обнажились сектантские изображения бесов.

Второй тип юродивого - это человек, который сознательно, из глубоких религиозных побуждений надевает маску безумия (или принимает облик человека, донельзя погрязшего в каком-либо грехе - чаще всего в пьянстве). В данном случае уместнее проводить аналогию не с клиническим сумасшедшим, но скорее с отшельником, пустынником, удалившимся от суетного мира - притворное безумие такого юродивого и служит пустыней, разделяющей его и мирское. Как старец Зосима наставлял Алёшу Карамазова: "в миру пребудешь как инок". Эта "юродивость Христа ради" на Руси также определяется термином "тайная святость".

У евреев человек святого помешательства - мешугге, т. е. "безумный", "сумасшедший" (термин ашкенази - "meschugge" в немецком написании; нередко произносится как "мешуген", и совсем уж вульгарно - "месшуга"). В какой-то мере мешугге - полный аналог юродивого, с той лишь разницей, что истинный мешугге - это безумец не с рождения (хотя возможен и такой вариант), но ставший таковым в результате приобретения (осознанно или неосознанно) определённого мистического опыта (с другой стороны, и среди юродивых встречаются такие, которые обратились в безумие в результате каких-то непереносимых человеческой психикой событий). Густав Майринк упоминает в "Зелёном лике" бытующую среди хасидов легенду "о сакральных юродах, которые, производя впечатление людей совершенно безумных, таковыми на самом деле не являются: «в духе» эти странные косноязыкие пророки временно утрачивают своё Я и вбирают в себя весь мир - так, что в полной мере разделяют горе и радость каждого отдельного человека…"

Так же, как и юродивый, термин мешугге профанически используется для обозначения - особенно в наши дни - обыкновенного сумасшедшего без какой бы то ни было религиозной подоплёки или просто человека, чьё поведение нельзя назвать логичным. Сегодня это вообще скорее более или менее приемлемое обзывательство, нежели какое-то обособленное слово. Кстати, современники называли Иисуса Христа "мешугге мешия", т. е. "сумасшедший мессия", скорее в уничижительном смысле, нежели в мистическом. Кроме того, в некоторых компактных областях проживания евреев мешугге применяется для обозначения просто эксцентричного и артистичного человека, нередко даже талантливого - это не безумец, а, как говорится, "человек себе на уме", коими и являются многие творческие личности.

Снова так же, как и в случае русского метафизического безумия, у евреев чётко разделяются одержимые Богом и одержимые Дьяволом, только в "негативного безумца" здесь вселяется не бес, а душа какого-то умершего человека, которую ангелы-обвинители из-за её "послужного списка" не пускают ни в рай, ни в ад. Еврейский бесноватый определяется как дибук, и в своём первоначальном значении это слово используется ещё реже, чем мешугге. Можно даже сказать, что это каббалистический термин. Во всяком случае, он непосредственно связан с идеей реинкарнации, являющейся составляющей каббалы и мало приемлемой, скажем так, непосредственно в иудаизме.

Наиболее детально феномен божественного безумия со своими особенностями разобран и теоретизирован в исламском мистицизме. Священные безумцы в суфизме - это те, кто в противоположность методу постепенного и терпеливого восхождения по лестнице, ведущей на небеса (или, не прибегая к поэтической метафоре, инициатического метода поднятия по уровням мистического опыта), достигают состояния единения с Богом (фана - "самоуничтожение и последующее пребывание в Боге") одним-единственным переживанием духовного экстаза (джазба). Мистик, перенёсший близкий "контакт с потусторонним", из-за шока от "снятия завесы" фактически теряет связь с реальностью и, независимо от того, является ли такое его состояние временным или постоянным, становится маджзубом, т. е. "одержимым", "тронутым Божественным", "притягиваемым", "привлечённым", "опьянённым" (кстати говоря, безумие Ницше можно интерпретировать именно с этих позиций). "Святых безумцев" (или "мудрых безумцев") в исламе освобождали от ритуальных обязанностей, как и душевнобольных - именно так суфии понимали коранический стих "О вы, которые уверовали! Не приближайтесь к молитве, когда вы пьяны, пока не будете понимать, что вы говорите" (4 : 46 [43] ), хотя обычно (т. е. экзотерически) он воспринимается буквально - как запрещение употребление спиртного.

Как видно, состояние маджзуба - не врождённое, но результат нисхождения на него Божественной благодати (по крайней мере в текстах по исламскому мистицизму никогда не оговариваются безумцы с рождения - скорее всего таковые воспринимаются в исламе заурядными больными, не заслуживающими какого-то пристального внимания). Т. о. маджзуб - это исламский аналог иудаистского мешугге в его мистическом смысле, а с православным юродивым в данном случае нельзя провести никакой аналогии, кроме, разумеется, той, что и юродивый, и маджзуб воспринимаются обычными людьми помешанными, но при этом признаётся их определённая связь с силами высшего порядка.

Каким образом достигалось оговоренное божественное нисхождение - вопрос отдельный: оно могло быть итогом практикования целенаправленных мистических техник (полагавших в том числе и употребление наркотиков, хотя чаще всего этот метод суфиями отвергался и осуждался), равно как и результатом, что называется, "случайности", произошедшей как с мистиком, так и с человеком, не следовавшим суфийской дисциплине. Последний способ считался суфиями более истинным, ибо в соответствии с их взглядами нисхождение Божественной благодати зависит только от Воли Всевышнего, а не от человека, каким бы праведником или знатоком Божественной Истины он ни был.

В отличие от юродивого и мешугге, которые, несмотря на отдельные нюансы, основательно определены, маджзуб служит источником нескончаемых диспутов даже в теле суфизма, что уж говорить об исламе в целом, хотя не будет преувеличением сказать, что представители официальной религии относились с большой настороженностью и даже враждебностью к маджзубам. Неровное отношение самих суфиев к маджзубам объясняется в том числе и тем, что в исламской традиции, в отличие от иудаистской и православной, различие между одержимым Богом и одержимым Дьяволом (Иблисом) не прослеживалось столь явно. Суфии не обращали внимание на форму поведения одержимого (одержимый Богом мог вести себя столь же буйно и неистово, как и одержимый Дьяволом - как, впрочем, и некоторые юродивые и мешугге), но, осознавая нечеловеческий источник информации, раздающейся из уст одержимого, пытались определить, от кого она исходит - от Бога или Дьявола. Эта проблема волновала самого Мухаммеда - хорошо известна история с 19 и 20 айатами 53 суры Корана, которые пророк заменил, посчитав их первоначальный вариант результатом внушения шайтана.

Для определения человека, одержимого джиннами (в известной степени джинны - аналог бесов, полностью же джинны не могут приравняться христианским демонам и бесам, поскольку не являются ярко выраженными инфернальными тварями: согласно легендам среди джиннов есть даже богобоязненные, т. е. правоверные), в исламе используется термин ма-джнун (он упоминается в Коране: 15 : 6, 37 : 35, 44 : 13, 52 : 29, 68 : 2, 81 : 22), который дословно и означает "одержимый джиннами", а также арабское слово машур (масхур), которое дословно переводится как "завороженный", "околдованный" (17 : 50, 25 : 9). Несмотря на прямую аналогию одержимости человека нетелесными существами инфернального (данный термин используется исключительно в целях упрощения толкования) характера, из христианского богословия арабскому ма-джнуну всё-таки ближе пифон, нежели бесноватый, ибо последний ассоциируется больше с буйным и подчас богохульным поведением, в то время как и ма-джнун, и пифон обладают даром пророчества, которое и осуждается правоверными, но не потому, что оно неверное, а исключительно из-за своего источника.

Кроме подробного рассмотрения вопроса божественного безумия - и, чтобы там ни говорили, придания ему огромного статуса, - исламский мистицизм притягателен и тем, что в нём существует весьма проработанная ниша для людей мистического склада, которые, не будучи подлинно сумасшедшими (с психиатрической точки зрения), исходя из своих религиозных убеждений практикуют такой же безумный образ жизни, как и маджзубы. Грубо говоря, это исламский аналог православных юродивых во Христе, порывающих отношения с внешним миром гораздо более брутально. На них мы остановимся поподробнее, хотя они и не попадают под тему предлагаемого исследования - необходимость уделить им внимание будет объяснена ниже.

Речь идёт о Маламатиййа, т. е. "людях порицания", "тех, кто навлекает на себя порицание (малама)". Идеал членов этого мистического братства (его основателем считается Хамдун аль-Кассаб, т. е. "мясник") сложился на основе концепции ихлас - "совершенной искренности". Люди порицания убеждены, что даже малейшая тенденция открыто проявить своё благочестие или свою религиозность рано или поздно обретает нарочито показной характер, поэтому они намеренно навлекают на себя презрение окружающих, совершая неприличные и даже запрещённые религиозными законами поступки. Таким образом - по их убеждениям - они сохраняют совершенную чистоту сердца и учатся любить Бога бескорыстной любовью. Для иллюстрации идеологии людей порицания в своей монографии "Мире исламского мистицизма" Аннемари Шиммель приводит историю, рассказанную поэтом Джами, учителем ордена Накшбандиййа: "Когда один из них входил в город, его приветствовала большая толпа, и люди хотели сопровождать великого учителя, но вдруг он стал прилюдно мочиться на дороге, что запрещено законом; тогда все оставили его и больше не верили в его высокий духовный уровень".

Маламатиййа были странствующими аскетами, называли же их по-разному: каландарами ("бродячими дервишами"), абдалами ("заместителями" - букв. "заменяющимися"), бабáми ("отцами"), хайдари, малангами, муваллихами ("юродивыми" - букв. "одержимыми"). Они сбривали себе все волосы на теле, одеваясь при этом хуже нищих - иногда просто в шкуры животных. Порой они носили на себе железные цепи и другие предметы, причиняющие боль или, как минимум, создающие неудобства при передвижении.

Свою позицию Маламатиййа основывали на коранических стихах о том, что Аллах любит людей, которые "не боятся порицающих" (5 : 59 [54]). Шиммель также предполагает, что в названии учения людей порицания содержится намёк на ан-нафс ал-лаввама - "душу [себя] порицающую" (75 : 2), т. е. совесть, которая должна руководить человеком на всём протяжении религиозной жизни.

В еврейском мистицизме определённым аналогом учителя ордена Маламатиййа может послужить каббалистический аскет и фанатик (как его принято характеризовать) Саббатай Цви. Полностью приравнять Саббатая Цви и его последователей к людям порицания не позволяет сложность и противоречивость данного случая служения Богу (взять хотя бы то обстоятельство, что никто из Маламатиййа не считал себя Мессией, как на этом - правда, лишь временами - настаивал Саббатай Цви), а также то, что, по-видимому, Саббатай Цви был действительно психически больным человеком. Тем не менее, у саббатианцев тоже практиковалось совершение поступков, противоречащих морали и даже религиозному закону, для обозначения которых у них имелся специальный термин - маасим зарим ("странные или парадоксальные поступки"). Немаловажно и то обстоятельство, что достойные порицания поступки саббтианцев не встречали понимания или хотя бы какого-то позитивного толкования у других еврейских мистиков.

Впрочем, и исламский мистицизм, как практически любая идеология (в данном случае этот термин следует рассматривать исключительно как производную от понятия "идея"), не является единым и монолитным течением (что, впрочем, является только его плюсом). На какую-то конкретную суфийскую идею почти гарантированно найдётся какая-то ставящая её под сомнение, поправляющая, оспаривающая или вообще отрицающая её идея. Так и Маламатиййа в итоге оказались подвержены критике, причём их же собственным методом: "Человек показной веры намеренно поступает так, чтобы снискать одобрение, в то время как Маламатиййа намеренно поступают так, чтобы оттолкнуть от себя людей. И у тех, и у других мысли сосредоточены на роде людском и не выходят за пределы этой сферы", - заметил на их счёт суфий Худжвири. Если мы говорим о Вере, то Худжвири и другие критики людей порицания, несомненно, правы. Но что, если взглянуть на эту проблему не сверху, но с обычных человеческих позиций?

По отношению к обычным людям смысл поведения людей порицания лучше всего раскрывается в суфийской притче, которую пересказывает ненавистный Шиммель самый известный за Западе суфий XX века Идрис Шах в "Мудрости идиотов". Бахааддин аль-Шах, пятый руководитель ордена Накшбандиййа (название братства происходит от его ремесла: накшбанд - "чеканщик"), повстречал посреди площади в Бухаре бродячего дервиша из братства Маламатиййа. По традиции Бахааддин начал расспрашивать его, но тот на все вопросы - откуда ты пришёл? куда направляешься? что есть добро? что такое зло? и т. д. - отвечал "не знаю". В конце концов люди, собравшиеся вокруг них в надежде послушать мудрый разговор, не выдержали такого издевательства и прогнали его прочь - в ответ на что безумный суфий уверенно зашагал в ту сторону, куда не вела ни одна дорога. Бахааддин же обратился к толпе со следующими словами: "Глупцы! Этот человек разыграл для вас роль обычного человека. Вы отнеслись к нему с презрением - он же валял дурака, нарочито проявляя ту безголовость, которую день за днём выказывает каждый из вас бессознательно".

В другой притче, рассказанной Шахом же (в сборнике "Волшебный монастырь"), безымянный суфийский Учитель так поясняет асоциальное поведение дервишей (название Маламатиййа, однако, не оговаривается): "Они могут навлекать на себя укоры для того, чтобы показать обычным людям, с какой готовностью те порицают других. Наблюдательные смогут заметить это в себе и, что менее вероятно, осознать. Дервиши могут навлекать на себя упрёки с целью сделать явной для окружающих низменную природу человека. Ведь человек циничный и завистливый может быть подобен змее, выглядящей очень красиво, когда она греется на солнышке. Чтобы проявилась её подлинная природа, она должна испугаться или почуять интерес к добыче. Так и для того, чтобы завистливый и алчный человек отбросил маску мягкости и сочувствия, требуется кто-то, выглядящий беззащитным, или другой выглядящий аппетитным кусочек".

При таком подходе к делу Маламатиййа (равно как и юродивые во Христе) являются такими же духовными наставниками, как и обычные суфии (святые), только они действуют методом от противного - они берут какой-то человеческий порок, переносят его на себя, иногда доводя до абсурдного максимума, и возвращают человеку: смотри, вот каким ты видишься со стороны. Данный метод "воспитания" не лишён известной доли здравомыслия: человеку в силу своей психической конституции гораздо проще совершенствоваться, видя перед собой нечто неприглядное и отталкивающее, нежели нечто совершенное и тем более святое. "Святым я всё равно не стану, так чего мне зариться на эту святость: она недостижима", - примерно так рассуждает обычный человек, - "зато стать лучше этого подонка мне не составит труда". Человеческое, слишком человеческое.

Короче говоря, если подходить к проблеме "умышленного безумия" с социальной точки зрения, люди порицания и тайные святые - это зеркала. Здесь, конечно, приходит на память персонаж из "Вальпургиевой ночи" Майринка - Цркадло (от чеш. zrcadlo - "зеркало"), который и занимался тем, что показывал людям их собственные души такими, какими они являются на самом деле, а не такими, какими те выставляли их напоказ. Впрочем, Цркадло - вовсе не человек порицания или тайный святой, он - юродивый, мешугге, обладающий к тому же сильными медиумскими способностями (вообще же в той или иной степени медиумом является практически каждый душевнобольной, что объясняется довольно просто: не имея своей собственной личности, которая сопротивлялась бы любому тонкому или психическому вторжению извне, он легко даёт приют различным нетелесным сущностям - духам ли, душам умерших людей и т. д.). Очевидно, что феномен типа Цркадло - явление крайне редкое, так как он представляет собой результат действия исключительно тонких сфер, о человеческой воле и стремлении к просветлению, как в случае Маламатиййа и юродивых во Христе, здесь говорить не приходится.

На Маламатиййа и других "сознательных безумцах" мы остановились так подробно для того, чтобы на их примере функция настоящих безумцев стала очевиднее. Подлинные безумцы, в "сумасшествии" которых присутствует сверхчеловеческий аспект, людям не принадлежат. Несомненно, их откровения, прозрения и наставления предназначены для людей, но помощь, которую они таким образом оказывают заблудшему человечеству, не является их функцией. А функция их (в данном случае, очевидно, этот термин правильнее закавычить) заключается непосредственно в безумии и принадлежности Всевышнему. Подлинные безумцы - явление самодостаточное, и, строго говоря, людьми в привычном понимании этого слова их назвать нельзя. Если Маламатиййа и др. - это феномен, то подлинные безумцы - это ноумен.

Чтобы покончить с "сознательными безумцами", снова подчеркнём то обстоятельство, что, встав на этот нелёгкий и несправедливый путь, они уже не должны всецело концентрироваться на достижении собственных целей - самосовершенствовании, просветлении, святости. Отдавая себя Всевышнему, они в равной степени отдают себя и людям, точнее, они продолжают принадлежать им. В противном случае люди порицания (любого вероисповедания), как справедливо отмечают их критики, действительно мало чем отличаются от людей показной веры. Если мистики подобного рода замыкаются в себе, оставляя человечество за бортом, они - мистические банкроты. Это не пропаганда "гуманистических идеалов", тем более, что, когда мы обращаемся к сакральному, о гуманизме следует забыть - это сам собой разумеющийся элемент взаимоотношений Творца и Его тварей.

Проиллюстрировать только что изложенное положение вещей очень удобно на примере, на первый взгляд не имеющем никакого отношения к мистике - нам хотелось бы сослаться на случай Василия Шукшина. Этот советский писатель, т. е., по умолчанию долженствующий не иметь никакой связи с религией и тем более мистикой, на деле является классическим "юродивым во Христе" - без упоминания, как это ни парадоксально, самого Христа. Ощущение факта принятия сознательного юродства не оставляет при чтении произведений Шукшина: его герои - какие-то диковатые персонажи не от мира сего, которые чувствуют себя среди людей и их обязанностей весьма неуютно. Шукшин не направил своё "юродство" в креативное русло в том смысле (ведь сам факт литераторства можно считать особой формой служения людям - если конечно, не рассматривать творчество как одержимость), что от его "юродства" исходит душок самодостаточности: его юродивые герои существуют - и ограничиваются только этим. Они предпочитают умереть, нежели нести что-то дальше и тем более давать людям - это можно сказать и о самом писателе. А такое позволительно лишь настоящим юродивым.

"Добровольный безумец" - это Дурак из колоды Таро: сама по себе карта не имеет никакого номера, тем не менее, в колоде она является первой, а не последней. Дурак как бы идёт ко всем остальным персонажам. В мистицизме и оккультизме символика этого аркана разработана наиболее подробно, без преувеличения - это самая интересная карта из всей колоды, и, какой бы смысл не приписывали Дураку те или иные мистики, служение людям (как минимум демонстрацией им примера как правильно - или неправильно - поступать в той или иной ситуации) оговаривается всегда. Даже Алистер Кроули в своей "Книге Мудрости или Глупости" приравнивает Дурака мистику, следующему Пути Дао. Без служения людям добровольное безумие, возможно, является заурядным бегством от мира. "Сознательный юродивый", как бы он не относился к людям, должен им служить. Хотя бы молиться за них - как это делают пустынники.

Другое дело - сакральный юрод (чётко разграничив все понятия и представления, остановимся на этом термине). Разумеется, как уже отмечалось, по факту подлинный безумец служит людям, донося до них Глас Божий или выполняя какую-то другую роль в диалоге Творца со Своими тварями. Здесь дело вот в чём. Всевышнему, в соответствии с эзотерической традицией, принято отдавать самое дорогое. А эти странные люди отдалили Богу свой разум - зачастую единственное, что у них имелось. Именно поэтому сакральные юроды и являются самодостаточным явлением: за свою причастность к высшим принципам они уже заплатили. Они ничего не требуют (нередко потому, что им это просто не может прийти в голову) взамен своего служения Всевышнему в столь дикой форме. Их не манит никакое просветление и святость - так что в своём служении Богу они более чем искренни. Разве что здесь нужно учитывать то меркантильное обстоятельство, что, забрав у человека разум, тем более для каких-то Своих целей, Бог должен заботиться о нём - по крайней мере, чтобы тот не умер с голоду. И, действительно, неприкосновенность сакральных юродов чётко обозначена у всех народов, вплоть до словесных нападений - вспомним истинный смысл русской фразы "грешно смеяться над убогими". Хотя, от атак человеческой глупости не застрахованы даже эти Божьи люди.

При всём этом вручение Господу своего разума не поддаётся совершенно никакому здравому осмыслению. Рассмотрим это подробнее - насколько это возможно. Среди священнослужителей в известных ситуациях принята весьма расхожая формулировка: "Он забрал его к Себе". "Он" - т. е., Бог. "Забрал" - т. е., тот, о ком говорят, умер. "Забрал", уточнённое оборотом "к Себе", в идеале подразумевает, что усопший был человеком хорошим, и поэтому Господь переместил его из "мира сего" в Свой мир. Эта почти ритуальная фраза скорее рассчитана на успокоение родных и близких умершего, нежели на констатацию истины - чтобы "Он" действительно "забрал к Себе" человека, о котором идёт речь, тот должен быть безгрешным, праведником, "ангелом во плоти" и т. д. Про маленьких детей так можно говорить без всякого стеснения, ибо дети по умолчанию невинны (хотя в наш "раскрепощённый" век это становится всё более невозможным), но про взрослых, тем более по образу своей жизни никак не попадающих под эту характеристику (например, криминальный авторитет), говорить так - форменное лукавство. Любить таких Господь действительно может (в соответствии с религиозной догмой), но ставить это в заслугу умершим не всегда правомочно.

Суть, однако, не в этом. Суть в том - мы рассматриваем формулировку "Он забрал его к Себе" - что происходит с сакральными юродами, когда они становятся таковыми. Всевышний забирает у них разум - это однозначно. Душу? Скорее всего - нет. Без души юроды были бы заурядными зомби, големами, "овощами", связь которых с высшими принципами более чем сомнительна. Значит, в этих безумцах где-то, может, очень глубоко, теплится душа. Должна, во всяком случае. Получается странное противоречие - безумец явно принадлежит Всевышнему, причём принадлежит всецело, но "Он не забрал его к себе". Дальше остаётся лишь определить, что это - милость, которую нужно особо заслужить, или кара, которую тоже нужно заработать. Если кара - то за что наказываются дети, которые, как известно, тоже могут быть сакральными юродами? Если милость - то что это за милость, коли человек обрекается на жизнь "во тьме безумия"? Ведь с биологической точки зрения существование безумца сложно назвать полноценной жизнью.

Нам представляется весьма сомнительным, что существует человек, способный дать ответы на эти и многие другие вопросы.

Для объяснения случая священного безумия лучше всего подходит размытая (хотя, смотря с какой позиции подойти) богословская формулировка "неисповедимы пути Господни".

И в завершение, наверное, в качестве "приземлённого" частного случая обсуждаемой проблемы следует рассмотреть т. н. "синдром Иерусалима". (Другой случай религиозного помешательства, особенно распространённый в средневековой Европе, когда сходили с ума целые города и области, мы не рассматриваем ввиду его массовости - очевидно, что здесь правят совершенно иные законы и задействованы другие силы, и не исключено, что назначение этих процессов не вписывается в богоугодные рамки.)

Суть этого психического феномена состоит в том, что некоторые приехавшие в Иерусалим туристы (в среднем около сорока за год), получают ощутимый психологический удар, в результате которого они госпитализируются как душевнобольные. Обычно "синдром Иерусалима" наступает на второй день пребывания в Святом городе, хотя встречаются и такие случаи, когда "помутнение" происходит в первый же день. Вначале ничего неподозревающие гости Иерусалима чувствуют сильное желание уединиться, осуществить церемониальные действия, включающие ритуальное очищение тела, одеть на себя белые одежды (чаще всего на это идут простыни из гостиничных номеров) и напевать религиозные песни. Затем обезумевшие туристы (которые, заметим, не обязательно являются религиозными людьми) начинают гулять по улицам, нередко с раздобытыми неизвестно каким образом деревянными крестами в человеческий рост, при этом они произносят в священных местах города проповеди, утверждая, что являются самим Иисусом Христом или каким-то святым. Причём у некоторых из перенёсших "синдром Иерусалима" в прошлом не были зафиксированы никакие душевные расстройства - это обычные люди со стабильным здоровьем (в подавляющем же большинстве случаев прошедшие через "синдром Иерусалима" уже имели контакты с психиатрами). Такие случаи называются "чистым синдромом Иерусалима".

"Синдром Иерусалима" - явление не единственное в своем роде. В психиатрии известны аналогичные синдромы, например, "синдромом Фиренце" (помешательство с потерей чувства времени и места), "синдром Стендаля" (помешательство от экстатического состояния во время пребывания во Флоренции, Риме и других городах Италии), "синдром Давида" (помешательство от созерцания статуи Давида Микеланджело и других шедевров искусства). Однако, ни один из этих синдромов не имеет религиозной окраски - все перечисленные так или иначе связаны с изобразительным искусством. А наличие среди "пострадавших" от "синдрома Иерусалима" совершенно нормальных людей (пускай их процент и не высок) позволяет предположить воздействие тонких влияний, а не только каких-то "внутренних психологических процессов". В конце концов, люди, имеющие проблемы с психическим здоровьем, могут оказаться просто более чуткими по отношению к этим влияниям, именно поэтому их и оказывается больше среди пострадавших от этой "психической напасти" (вспомним, что бесы тоже любят вселяться в людей с нарушениями психики).

"Синдром Иерусалима" - это краткое и крайне ограниченное по религиозной функциональности священное безумие. На полноценных мешугге, ненормальное состояние которых, как отмечалось, тоже может быть непродолжительным, перенесшие "синдром Иерусалима" совершенно не тянут - свой разум они не отдают в распоряжение Всевышнего, всегда возвращаясь в лоно своей урбанистической и компьютеризированной цивилизации (иногда даже без помощи антидепрессантов, которыми и лечат этот синдром).

И вообще, можно сказать, "синдром Иерусалима" - это жалкие останки священного безумия. В наши дни сакральные юроды если и появляются (и чаще всего они, между прочим, разглагольствуют о грядущем Конце), то немедленно накачиваются фантастическими медикаментами, а если случай особенно тяжёл - заключаются под замок в сумасшедшие дома. С точки зрения сакральности мир настолько обезумел, что она, сакральность, не может пробить себе дорогу к людям даже столь безумным способом. Гуманизм всех вылечил. Все здоровы, а для полного счастья людям не хватает какого-нибудь пустяка - подушки от "Икеи" или пентхауза в центре столицы. Юродивые никому больше не нужны.