...


"ГАФТ -ЭТО НЕ ФАМИЛИЯ, А ДИАГНОЗ,"
Г.Горин
Пишешь, говоришь или думаешь: «Валентин Гафт» — и в конце непременно (даже в мыслях) восклицательный знак! Народный артист России, король эпиграмм и автор философских стихов, лирик и трагик, Казанова и схимник, он любим публикой во всех своих ипостасях, хотя в то же время нежностью со стороны коллег не избалован. Еще бы: на киношно-театральную богему его фамилия (резкая и отрывистая, словно щелчок хлыста) действовала всегда, как лампочка — на собаку Павлова, только у одних персонажей, пострадавших от гафтовского остроумия, при этом выделялась желчь, а у других появлялась растроганная улыбка.
Сам Гафт считает себя волком-одиночкой, человеком из прошлого, и хотя весьма критически относится к другим, еще беспощаднее — к себе. Не поэтому ли список блистательных ролей, от которых актер отказался, боясь не потянуть, едва ли не внушительнее перечня им сыгранных? За более чем полвека, проведенных в профессии, он не заматерел, не оброс толстой, непробиваемой кожей и, в общем-то, остался застенчивым, постоянно сомневающимся в себе, каким и пришел в 1953 году поступать в Школу-студию МХАТа. Разве что золотую фиксу заменил белым зубом и придумал себе маску, с которой жить ему, самоеду и правдорубу, не так больно...
О нем писали: "Он практически не дает интервью, а если и соглашается, то о личной жизни не говорит". Это правда. А еще правда, что он не любит , когда людей много. Он построил свой мирок, комфорт и уединенность которого очень ценит.
В его квартире на Старом Арбате постоянно закрыты окна: он не выносит пестрой ярмарки с толпами зевак, матрешками, ушанками и неумелыми музыкантами, которая оккупировала некогда тихую улочку... Чужой на этом празднике, Валентин Иосифович держит на замке и свою душу: гостей принимать не любит, интервью практически не дает, личную жизнь не обсуждает, а исповедуется только святому отцу из Николо-Берлюковской пустыни, куда вот уже шесть лет регулярно наведывается (настолько регулярно, что одно время даже пошел слух, будто актер собирается уйти в монастырь).
Детские воспоминания у Гафта связаны с Украиной, с бабушкой, которая жила в Прилуках Черниговской области. Все лето он проводил у нее и у близких друзей на хуторе Руда, в селе Варва. Он вспоминает: Журавли, белые хаты с соломенными крышами, глиняный пол с расстеленными дорожками, а еще иконы и полотенца —рушники, печки, лавки, вкуснейший борщ с чесноком — это все 45-46-й годы, когда оставшиеся в живых солдаты возвращались из Германии после войны. Перед глазами до сих пор встречи, объятия, слезы и чемоданы, откуда извлекались трофеи.
В селах это было жуткое время: налогом облагали каждое деревце — вишенку, яблоньку, переписывали, у кого один поросенок, а у кого два. Колхозники жили без паспортов, получали на трудодень полкопейки, и, видя все это, я говорил: «Обязательно товарищу Сталину расскажу». Это была очень нелегкая жизнь, хотя мы приезжали в Украину, как на курорт: подышать свежим воздухом, молочными продуктами подкормиться...
21 июня 1941 года наша семья собиралась в Прилуки, но спасла, по сути, нелепая, как тогда казалось, случайность...
Мы должны были выехать в субботу, 21-го, с пересадкой в Бахмаче. Наша домработница Галя отстояла за билетами целую ночь, но квиточки ей подсунули липовые. Пришлось снова идти в кассу, отъезд передвинулся на день, а 22-го по радио выступил товарищ Молотов и объявил, что началась война. Если бы не какая-то аферистка (я впервые тогда это слово услышал), мы попали бы под бомбежку и вряд ли бы кто-то уцелел.Отец сразу же ушел на фронт добровольцем. Но мне почему-то не запомнился этот момент. Зато я отчетливо помню проводы в армию моего двоюродного брата Исая, которому тогда исполнилось 19 лет, — он тоже записался добровольцем. Брат был в зеленой гимнастерке и галифе, я обнял его, едва доставая лицом до ремня, уткнулся лбом в пряжку и впервые в жизни заплакал так, что не мог сдержать свой рев. Мне было шесть лет.

Я ужасно стеснялся своих слез, поэтому долго-долго так стоял, не отрывая лица от живота Исая. Хотя чего мне было реветь? Я думал, что война пройдет здесь, у меня под окном, за забором, с одной стороны — наши, с другой — немцы, и я увижу, как наши станут побеждать. У нас самые сильные пограничники — Цюрупа и его собаки. Но все, как известно, получилось совсем не так.
Помню запах сырой известки и журчание воды в трубах — это жуткое ощущение бомбоубежища. И вой воздушной тревоги, который нельзя ни с чем сравнить. Помню, мама ночью меня сонного несла завернутого в одеяло на руках по лестнице с четвертого этажа в бомбоубежище — мне хочется спать, и я трясусь то ли от холода, то ли от страха.
Иногда приходили письма с фронта от отца: он писал, что пришлет мне немецкий фонарик, в котором можно включать то красный, то зеленый свет. И действительно передал мне с кем-то этот фонарик и свои майорские погоны, чтобы я на них посмотрел. Я гордился, какой у меня папа, и мысленно прибавлял ему звезды. В конце 44-го года раненого отца привезли в Москву, и мы с мамой приходили к нему в госпиталь. Он был весь забинтованный, лица вообще не видно. Около кровати на тумбочке, на белой салфетке стояли тарелки с едой и стакан с абрикосовым компотом.
Выпил этот компот я, и казалось, что нет никакой войны, что это не госпиталь и отец не ранен. Но, придя домой, увидел в газетах снимки с боев и тыкал ножиком в тех, кто ранил моего отца. Помню неповторимый голос Левитана по радио. Война кончилась. Я играл в «расшибалку», но внутри испытывал счастье — мы победили. Мама ходила на Белорусский вокзал в надежде встретить своих братьев, но все, кроме одного, погибли. Никого не встретила.
Помню, аккурат в День Победы мы с теткой на Красную площадь отправились — над нею висел огромный воздушный шар с изображением Иосифа Виссарионовича, и никакой давки, счастливые москвичи... Если кто-то терял галошу, ее вешали тут же на палку, друг друга никто не толкал, царили всеобщее понимание и тактичность. Ни хамства не было, ни хулиганства, мы спокойно в метро ехали... Соотечественники были другие!
Ну а потом была жизнь после войны. Я стал подростком. Помню вечера во дворе, за полночь. Мама кричала: «Валя, иди домой, уже поздно!» Но я стоял и слушал блатные песни, щемящие душу. Я восхищался, какие ребята в нашем дворе были свободные. И потом, уже будучи артистом, я говорил себе: вот они артисты, а не я!
Правда, у нас в Сокольниках все эти «Черные кошки» как раз орудовали. Тогда в каждом дворе имелись свои хулиганы, было очень много посаженных, выпущенных, отсидевших... Эта братва, вся в синих наколках, совсем не походила на нынешних бандюков — они просто были свободнее остальных, сильнее физически и, словно псы, защищали свою территорию.В юности приходилось частенько драться,надо было самоутверждаться. Мне даже зубы не раз выбивали.
Я хотел быть сильным и храбрым. Юрку Крюкова, который жил на первом этаже, я все время вызывал «стыкаться». Но ходил к нему слушать пластинки. Его мама купила патефон, а сама была похожа на певицу. Я помню этот красный патефончик, пластинки пахли подсолнечным маслом. Юркиным соседом был парень по кличке Киса. Он сидел несколько лет в тюрьме за хулиганство, но очень обаятельный, в татуировках и с юмором.
Помню, как весь двор увлекался шахматами — наш Ботвинник был чемпионом мира. На кухне Юрка и Киса научили меня играть в шахматы. Но своеобразно: неправильно показали, как ходят фигуры. Суть игры я уловил: нужно объявить мат королю. Первые партии я сыграл в психиатрической больнице, которая, как я уже говорил, находилась напротив нашего дома. Там рядом был так называемый Английский сад, где росли немыслимо высокие деревья — видимо, когда-то давно их посадили как-то по-английски. На кронах этих деревьев обитали тысячи ворон, которые галдели, каркали, и все столы и лавочки под деревьями были белые-белые, словно в снегу.
По саду гуляли выздоравливающие психи в серых халатах и стоптанных тапочках, молодые и старички, ходили медленно, некоторых поддерживали родственники. Я сел с досточкой, и, конечно, желающих сыграть в шахматы оказалось много. Ко мне подсел один выздоравливающий, и я неправильными ходами в течение полутора минут поставил ему мат.
Слышу, Киса с Юркой за спиной говорят: «Грандиозно! Гениально!» Приглашаю: «Следующий». И снова раз-раз — и мат! Вот уж и сумасшедшие стали говорить, что я гений. И только примерно одиннадцатый псих нерешительно проговорил: «Простите, но, по-моему, раньше так в шахматы не играли». Я еще подумал: «Ну, этого рановато выпустили в сад гулять». Но когда я понял, что меня разыграли (помню, Киса захлебывался от смеха, сверкая своими золотыми фиксами), закрыл для себя тему шахмат навсегда. Никогда больше не садился! Я много чему не научился, о чем теперь жалею. К примеру, на пианино играть. Как-то увидел инструмент дома у одного приятеля и стал просить маму: «Купи пианино, я хочу стать музыкантом».
Она бы и рада, но денег не было. Потом случилось так, что отец хорошо заработал. И мы пошли в магазин, где продавались немецкие трофеи. Там пианино стояли тесными рядами и чуть ли не одно на другом — с открытыми крышками, черно-белыми клавишами, они выглядели, как хищные рыбы — акулы или киты. И тут выяснилось, что мама хочет пианино непременно с подсвечниками. Мы пересмотрели все варианты, но нужного не оказалось. Так и ушли ни с чем. И я не стал пианистом.
Раньше я очень любил ходить на стадион, а сейчас перестал. Просто не понимаю, что на трибунах творится: какое-то бешенство, какой-то нескончаемый спектакль, который для болельщиков, кажется, куда важнее игры. Размахивают без конца руками, что-то жгут, дым столбом...
Хорошо помню похороны Сталина.Была страшная давка — мы с Володей Кругловым (моим закадычным приятелем) так до Дома Союзов и не дошли. Спрятались в каком-то подъезде, даже там ночевали, а одного мальчика из нашего класса задавили насмерть. На прощание со Сталиным мы не поспели: оказались на Красной площади, когда его уже хоронили, зато стояли совсем близко к Мавзолею. Выступал Берия — я до сих пор помню низко, по самые брови, надвинутую шляпу, кашне и воротник, поднятый так, что видны были только рот и пенсне. Мне почему-то тогда показалось: вот абсолютный образ шпиона...
А спустя годы мне приходилось играть Берию...
Сейчас про Берию говорят очень много — и хорошего, и плохого, но я знаю историю мамы Вики Федоровой — знаменитой (впоследствии, уже при Брежневе, убитой у себя дома) актрисы Зои Федоровой: она мне лично рассказывала, как Берия вызвал ее к себе. Так вот ,Лаврентий Павлович, который любил женщин особенно (во всяком случае, ему это приписывают), вышел в одном халате, наброшенном на голое тело. Зоя Алексеевна влепила ему пощечину, Берия улыбнулся, ее проводили через калитку к машине, дали букет цветов и увезли в тюрьму, где Федорова провела почти 10 лет.
А вот в двух кварталах отсюда, на улице Борисоглебской, жил сын Берии Серго...На редкость, говорят, симпатичный, умный, интересный и талантливый человек...Он до самой смерти с нежностью говорил об отце, считал Лаврентия Палыча почти святым...
А ещё я был знаком с женщиной, которая от Берии родила, — она его очень любила и тоже уверяла меня, что он святой. Потом дочка Лаврентия Павловича вышла замуж за сына первого секретаря Московского горкома партии Гришина, первого секретаря Московского горкома партии.У них пошли дети, внуки, и все смешалось: потомки Гришина, Берии...
Когда Сталин умер, вокруг разлилось всеобщее горе. Кстати, Эдику Радзинскому, у которого вышла книга «Сталин. Жизнь и смерть» — он любит вести о вожде четырех-пятичасовые частные беседы, — я написал посвящение: «Разговор товарища Сталина с Эдиком Радзинским».Вот оттуда кусочек:
Путь у страны был тверд, но горек.
Был лысым вождь, потом усатый.
Вы, Эдик, как большой историк
Призвали нас к суду, к расплате.
Как реставратор, гений, медик,
Найдя в архивах живой след,
Вы всех клонировали, Эдик, —
Царю от нас большой привет.
Свой опус, довольно длинный, я прочитал Радзинскому, и он вдруг признался: «Больше всего на свете боюсь товарища Сталина». Потрясенный, я тут же добавил эту концовку...
Спасибо вам, что, нас не бросив,
Вы трудитесь, не зная лени;
Как только скажете: «Иосиф», —
У самого дрожат колени.
Вам нравится в моей быть власти,
Идя на сцену, как на плаху:
У вас глаза горят от счастья
И бешеный восторг от страха.
Вы, Эдвард, слепы, вы во мгле,
Вы осмелели рановато,
И неминуема расплата,
Поскольку я всегда в Кремле.
Прошу, поскольку все мы живы,
Вас больше не пускать в архивы.
Нахватав в школе двоек ,решил стать артистом. Думал, что дело-то больно нехитрое. Чего там? Выйти, сказать: «Кушать подано» — все, казалось бы, еще и деньги за это платить будут. Мне даже в голову не приходило, что надо что-то на сцене изображать...В детстве обожал участвовать в школьной самодеятельности, но играл женские роли...
Что вы хотите — у нас не было девочек, мы учились с ними отдельно. Я между тем страстно мечтал попасть в драмкружок, сидел там в стороночке, и когда необходима была девушка, мне эту роль давали. Выглядел я неплохо — черноглазый, кудрявый, и роли как на подбор были, вот только волосы от парика лезли в рот, что очень мешало.
Я с детства любил ходить в кино, в кинотеатр «Орион» на Преображенской площади. У меня были любимые артисты: Дружников, Тарасова, Массальский, Грибов, Ливанов — все, кто играл в картине «Без вины виноватые», которую я смотрел раз десять. Потом случилось так, что я познакомился с некоторыми из них. А Павла Массальского изображал в капустнике, и говорят, что был похож. Еще я сдавал книги букинистам: Достоевского, Тургенева — это читала мама. И когда в магазине спрашивали фамилию, я не говорил: Гафт, я говорил: Массальский, иногда — Ливанов, и несколько раз — Дружников.
Помню, как в парке «Сокольники», уже пройдя первый тур в Школу-студию МХАТ, глазам своим не поверил: я увидел Сергея Дмитриевича Столярова из картины «Цирк». Это он там в белом свитере, шагая вместе с Орловой, пел великую песню Дунаевского «Широка страна моя родная». А здесь передо мной стоял грустный, печальный и усталый человек в черном костюме, с изумительно красивым лицом. Я подошел и объяснил ему, что поступаю во МХАТ, у меня басня не получается. После большой паузы он спросил: «Кто набирает курс?» — «Топорков». Опять пауза. Я было пристроился к пеньку, чтобы читать басню. А Сергей Дмитриевич мне, обычному пацану из 10-го «Б» 378-й школы, говорит: «Зачем же здесь? Приходите ко мне домой».
Даже не знаю, что это на него нашло. Так я попал к нему домой, мы с ним разбирали каждое слово в басне «Любопытный». Сергей Дмитриевич очень мне помог, я считаю его своим первым учителем, низкий ему поклон. А подбадривали меня во время поступления Игорь Кваша и Миша Козаков, которые уже являлись студентами и были такие уверенные в себе, даже несколько наглые. Чем-то, видимо, я им приглянулся. И когда я увидел свою фамилию в списках поступивших, от волнения убежал, и бежал без остановки две станции метро.
Дома я с гордостью объявил, что меня приняли. Но, кажется, родители были вообще не в курсе, куда я поступаю. Мама почему-то решила, что меня приняли в кружок геофизики при заводе. И на вопросы знакомых: «Где Валя?» — первое время отвечала: «В кружке». — «А что там делают?» — «Хлопают в ладоши».
Помню, как на втором курсе Школы-студии МХАТ я попал на съемки картины «Убийство на улице Данте» к Михаилу Ромму и не мог связать двух слов, увидев Плятта и Штрауха. Я буквально застыл. Второй режиссер Столбов сказал: «Как мы ошиблись в этом парне!» И все остановилось в это мгновение. Казалось, что все замерло. Когда я переступал порог киностудии, я не мог оправиться от этого ощущения 20 лет. После окончания Школы-студии я недолго прослужил в Театре имени Моссовета, потом меня выгнали.
К тому моменту я успел познакомиться с великим Эрастом Гариным. Эраст Павлович как раз ставил «Тень» в Театре сатиры и сказал мне: «Молодой человек, у нас артист запил, не сыграете ли вы роль ученого?» Он пригласил меня репетировать к себе домой. Представляете, сначала Столяров, а потом Гарин! С ними и постоять-то рядом — это с ума сойти!
Помню, мы шли к нему в кабинет через множество комнат. И в одной из них стояла кровать с сеткой, в которой под простынкой лежал… труп. Причем уже высохший. Безжизненная рука свисала с кровати, личико — кожа да кости. Мне показалось, что это ребенок. Эраст Павлович, не обращая внимания, провел меня в свой кабинет и заговорил о Мейерхольде. Но мне ничего в голову не шло, все хотелось ему сказать: «У вас же человек умер!» Гарин напрасно провозился со мной, увидел, что я ничего не понимаю, и пошел меня проводить. Опять мимо трупика. Я мучительно думал: «Господи, кто бы ему сказал...» Сам я так и не решился. И хорошо, потому что это была жена Гарина — Хеся Локшина, его помощница и непревзойденный мастер дубляжа. Она просто спала. А выглядела так всегда — это было для нее нормально.
Ну а из моего дебюта в Театре сатиры ничего толкового не вышло. На премьере я перепутал партнерш, стал разговаривать с Аросевой, а нужно было с Зелинской. Ольга Александровна прошептала: «Идиот, она стоит сзади!» Я повернулся, задел декорацию, которая чуть не упала в оркестр. А в зале сидели мои мама с папой и моя будущая жена, красавица Алена Изоргина! Конечно, после этого меня в «Сатире» не оставили. Правда, через 10 лет я все-таки поступил в этот театр и играл графа Альмавиву в «Женитьбе Фигаро». Это был второй спектакль, который видела моя мама. Потом мы с ней шли домой, она долго молчала. Я не выдержал: «Ну как?» Мама сказала: «Валя, ну какой же ты худой!» На этом ее посещения моих спектаклей закончились. Даже когда я перешел в «Современник» и маму приглашала лично Галя Волчек, мама отвечала ей: «Я его и дома вижу».А отец, когда я учился в школе-студии МХАТ, говорил : "Валя, ну какой ты артист? Вот посмотри на Мишу Козакова - у него и костюм и бабочка, а ты что? Вот каким должен быть артист"
Во время учёбы в Школе-студии МХАТа из известных впоследствии актеров самым ярким был Олег Павлович Табаков: это чудо какое-то! Впрочем, ему и учиться не надо было...
Лелик — это исключение, гениальный артист... Олег и педагог потрясающий: ученики у него один лучше другого — Миронов, Машков, Безруков, да масса... Думаю, он один из лучших преподавателей старой школы, и не случайно, когда Табаков приезжает в Америку или куда-то еще, его там считают чуть ли не главным последователем Станиславского — такое у них впечатление.
Еще с нами учился Урбанский Женечка... Это особый человек — когда он сыграл в фильме «Коммунист» главную роль, я сказал: «Если коммунисты такие, я за коммунизм». Жизнь его, к сожалению, слишком рано оборвалась... Женя не застал перехода к застою и ассоциируется с высвобождением, «оттепелью», но вспоминать о нем надо чаще, потому что он был предвестником очень многих актеров, даже, думаю, Володи Высоцкого (он и пел приблизительно то же, на те же темы).
Это особый был тип, прошедший суровую школу — родители у него были ссыльные, он работал на шахте в Караганде. На семинарах по марксизму-ленинизму Женя задавал такие вопросы, что все мы лезли под стол: они были настолько откровенные, искренние и по тем временам смелые — дух захватывало! Потрясающий был парень!
Ещё помню, как Татьяну Самойлову не взяли в Школу-студию МХАТ...Все это на моих глазах произошло — мы поступали вместе. Таню заставили кричать: «Пожар!», а она не могла . Потом выскочила на лестницу и рыдала, прямо билась в истерике... Потом ее приняли в «Щуку».

После окончания студии поступил в «Современник», где режиссёром был Олег ефремов. Я проработал с ним всего полтора года — он уже собирался уходить, и театр немножко разваливался, но когда Олег Николаевич отбыл во МХАТ, началась другая история.
Я не могу сказать, что это мой любимый режиссер, не могу... Если бы Ефремов не завалил Художественный, не было бы наглости уже у «новых» вести себя так, как сегодня они ведут, потому что МХАТ оставался бы образцом, а не стало критерия — какой спрос-то, с чем сравнивать? Когда был Немирович-Данченко, даже эстрада была другая, а Ефремов разогнал театр, который стал медленно умирать — каждый день по человеку: у них разрывались сердца! Во многом виноват алкоголь — это уже ни для кого не тайна, но я был влюблен в Олега Николаевича еще студентом. Потом — уже в Художественном — что ни спектакль он выпускал, то дерьмо (с моей точки зрения), а я все смотрел — совершенно жуткие постановки.
Из кинорежиссёров нравится Рязанов. Его ленты — как фейерверк, в них интересные характеры, хороший ритм, музыка, а еще есть наивность, непосредственность, легкость и глубина. Хотя его фильмы очень неровные, особенно последние...
Никита Михалков — особая в моей жизни статья, это счастье, что я его встретил уже на склоне, как говорят, лет. Это наслаждение было — ходить на съемки и присутствовать на площадке не только когда он с тобой работает, но и с другими. Вот где школа! Пожалуй, за последние годы лучше я режиссера не видел.
Родители своеобразно реагировали на мою артистическую деятельность. . Мать, увидев меня в спектакле "Женитьба Фигаро", сказала: "Валя, ну какой же ты худой!".
В наше нынешнее время больше зрелища, состряпанные на скорую руку, они публику развращают — другого она не видит и привыкает к этому, даже аплодирует безобразиям, которые показывают в театре и по телевизору. Буквально повсюду искажение каких-то хороших и настоящих слов, извращение классиков (когда сказать нечего, в пьесы вставляется черт-те что), в общем, налицо падение нравов.
Сейчас на первый план вышли другие, ничего общего с искусством не имеющие интересы, но, я думаю, этот период пройдет. Все-таки Россия — театральная Мекка ХХ века, она научила весь мир играть в театр. Такой школой, которую создали Станиславский, Немирович-Данченко, Таиров и Мейерхольд, не может похвастаться ни одна страна в мире — у нас такие традиции, столько великих артистов! Стыдно, зная, что они были и есть, делать гадость, которую нынче мы наблюдаем. Да, критерии слишком пали, но человек гораздо богаче и тоньше, чем то, что ему предлагают любые жанры.
Мы стали щедро рассыпать слова «гений», «звезда»,«великий»,«суперталантливый». Человеку 20-25 лет, а он уже свой юбилей отмечает — ну что это, скажите, такое? Мы как-то привыкли, что телевидение все-таки государственный орган, что верхи все же следят за тем, продуктом какой свежести страну потчуют, и мне кажется, у тех, кому это отдано в руки, должно быть чувство ответственности. Туда надо тщательнее отбирать исполнителей, а то смотришь иные телевизионные шоу, и страшно становится...
Я, например, оцениваю человека не по наградам и званиям, а по тому, что он сделал, и, кстати, все великие картины создавались неторопливо...Кинематографисты халтурить себе не позволяли..— ...а сейчас все быстро, быстро, быстро..
Мы стали миром экономическим, и от этого никуда, к сожалению, не деться... Сейчас все решают деньги, и когда принимается сценарий, обсуждение начинается не с того, что там написано, — всех интересует бюджет.
Насчёт эпиграмм... Это всё это как-то случайно делалось, для капустников, а потом неожиданно для меня стало распространяться от Москвы до самых до окраин. Время от времени и книжечки мои выходят. Недавно был в Питере, смотрю, лежит на раскладке новая, написано: «Гафт. Эпиграммы». Открываю: одна эпиграмма моя и 30 — чужих, а в интернет и вовсе боюсь заглядывать — там едва ли не все ложь.Я в основном писал эпиграммы на актёров, иногда на писателей, на политиков ест совсем немного... Вот одна на Михаила Барщевского, адвоката, основателя какой-то партии...
Как в юридическом пижоне,
Фигура, усики, пробор.
Он мог бы вором быть в законе,
А он в законе и не вор.
Сейчас, на закате жизни стал больше писать серьёзных стихов. Вот одно, написанное к вечеру памяти Булата Окуджавы.Его вдова Ольга попросила меня принять участие, и я по этому поводу написал...
Человек привязан к жизни.
Отстает, бежит вперед.
Отдает всю жизнь Отчизне,
Кто-то честно, кто-то врет.
Но до ада или рая
Постепенно все дойдут.
Жизнь короткая такая,
Долгим будет Страшный суд.
Многих нет, а те далече —
Откричали петухи.
Ночь, сутуленькие плечи,
Вот гитара, вот стихи.
Вот Арбат, как река
Моховая, Бронная
И на струнах рука, и слова на века,
Им произнесенные.
В гимнастерке полуржавой
Где слова впитались в кровь,
Чтобы помнила держава
Про войну и про любовь."
На вопрос о том, что когда-то женщины считали его секс- символом , Гафт , смутившись, ответил так:
" У меня были красивые жены: и первая, и вторая, и сейчас третья Оля Остроумова . Моя первая супруга Алена — замечательная.Тогда представительницы этой профессии были другие — не те, что сейчас. Моя модель — довольно образованный, умный человек, она стала потом театральным критиком: такое вот сочетание. Я ее любил и, пользуясь словами Жени Евтушенко, никогда не разлюблял. Люди, когда видели ее на улице, замирали, столбенели от ее красоты. Она работала манекенщицей в Доме моделей на Кузнецком Мосту. А у советских манекенщиц была возможность выезжать за границу. Пока мы были вместе, Алена успела побывать и в Америке, и во Франции, и в Италии — объездила почти весь мир и каждый раз возвращалась еще более красивой.
Когда мы с Аленой поженились, переехали к ней. И единственную комнату, где жила еще теща, интеллигентнейшая женщина, досками разделили на три части. Это был низкий первый этаж, и каждые пять минут мимо окон, почти касаясь стекол, проезжал троллейбус. Я любил Алену, а она любила животных. Я тоже их люблю, но не до такой степени.
Она каждый день приносила домой или котенка, который писал на батарею, или безногих голубей, которые летали у нас над головой, — пахло в доме невозможно. Пес, подобранный Аленой, сидел вместе с нами за столом и пил кофе. Тараканы и клопы так вписывались в общую картину, что их жалко было давить. Я ходил весь в шерсти и перьях. Но Алена была прекрасна! При этом я был слишком молод, чтобы совсем не увлекаться другими женщинами."
Рассказывают коллеги :" Гафт ее достоинств не ценил. С первых дней совместной жизни у молодой семьи начались проблемы. Елена тяжело воспринимала поздние приходы мужа домой. Ей не удавалось смириться с его гастролями, звонками поклонниц. Но больше всего молодую женщину допекали «доброжелатели». Они рассказывали, как и с кем проводит время ее благоверный. Глава семьи особенно не скрывал свои адюльтеры. Гафт мог по дороге домой из театра рвануть в аэропорт и улететь в другой город к любовнице. Малышка, которая появилась на свет у пары, не смогла удержать в семье ее любвеобильного отца. Со временем супругов стал связывать только штамп в паспорте, но через восемь лет не стало и его.И, в конце концов, Алена тоже встретила другого человека и полюбила его. Это был киновед Даль Орлов. "По воспоминаниям друзей семьи, с Орловым она стала по-настоящему счастливой. Дочь Изоргиной сразу назвала Даля папой. О Гафте в этой семье не принято распространяться."
И сам Гафт об этом говорит так:" Мне один артист рассказывал, что у них в доме до сих пор просят не произносить мою фамилию. При этом Даль называет меня «серым артистом» — мол, он о таких не пишет. Ну пусть так. Главное — Алена обрела свое семейное счастье. Отношений мы с ней не поддерживаем. Зачем?
Второй женой была Инна Елисеева.Интересно, что до меня за Инной Елисеевой ухлестывал Эдвард Радзинский. И когда, не зная этого, я спросил Эдика о ней, он сказал: «Инна прекра-а-а-сная!» Перехвалил. Видимо, старался поскорее от нее отделаться. Характер у Инны — тяжелый случай, но она была яркой, недурна собой. Эффектно водила машину. «Жигули», на которых она за мной приезжала в театр, мне в то время казались самолетом. Там еще была дача, и я представлял, как поставлю столик на чердаке и сяду что-нибудь сочинять."
По словам очевидцев, Гафт еще не успел обдумать своего решения, жениться ли ему на хорошенькой танцовщице, как она, беременная, пришла к нему в театр и перед всем честным народом сообщила, что ждет от Вали ребенка. Все тут же узнали, что, если он не возьмет ее в жены, она пожалуется партийному руководству. Так для актера началась еще одна семейная жизнь."
Гафт вспоминал, как всё было:"Думал: «Надо же, какая богатая баба, вот поживу-то хорошо!» Но я был наказан за такой подход. Хорошо пожить не удалось. Тесть, лауреат Сталинской премии, меня сразу не принял. Хотя теще я нравился — она видела что-то в театре, только не поняла: я на сцене был или не я? Дома-то я выглядел совсем по-другому. Как-то за обедом я спросил: «Можно мне еще цыпленочка?» А мне говорят: «Когда будете зарабатывать, тогда и получите цыпленка». И я ушел из этого дома навсегда.
Почему-то пишут, что Инна была балериной — нет, она вообще нигде не работала. Балериной была наша дочь Оля. О дочери скажу немного, это для меня больная тема. Ведь в том, что с ней случилось, много моей вины и моих грехов. Хотя мы с ней не жили вместе, но я должен был это предвидеть и предчувствовать.

Она хотела стать драматической актрисой, я с ней занимался, и Оля Остроумова тоже. Если бы дочь взяли в театральный — ничего бы этого не случилось.
Курс набирал Женя Лазарев. Он сказал мне: «Знаешь, не очень... Но если ты хочешь — я ее возьму». — «Не надо. Если «не очень» — зачем же тогда калечить судьбу?» — ответил я... А ведь она так хотела! Кроме того, у дочери случилась неудачная любовь. Я не могу сейчас говорить о ее маме ни плохо, ни хорошо, потому что Инна умерла через несколько месяцев после гибели дочери, но она Олю буквально затравила. Кончилось все тем, что Оля ушла из жизни. Я посвятил дочери стихотворение:
Ах, если бы она была жива,
Я все бы отдал за нее, все бросил,
Слова, слова, слова, слова...
Мы все их после смерти произносим.
И пишутся в раскаянье стихи,
Но в глубине души навечно будут с нами
Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи...
Которые не искупить словами.
Что тут можно сказать? Оправдания нет, вину мою исправить нельзя...
Потом была , так сказать, гражданская жена...Виолончелистка Алла не была моей официальной супругой. Она играла в Госоркестре под управлением Евгения Светланова. По-моему, там во всем Госоркестре выделялись только два человека — она и дирижер. Потрясающе играла на виолончели, потрясающе готовила...
Хорошая женщина, но странная: почему-то она думала, что я ей изменяю. Ей говорили, что у меня роман с Лией Ахеджаковой, что меня видели ночью у Лии в гостях и как я в палатке у ее дома водку покупал. И Алла верила, хотя это неправда. Ну не было у меня при ней никаких измен и загулов! И мне надоело ее в этом убеждать. Однажды она устроила скандал прилюдно. Мы были в Доме кино на премьере картины «Ночные забавы», где я играл любовника героини Ирины Алферовой. В начале фильма есть сцена, в которой мы с Ириной лежим в постели. Алла дальше даже смотреть не стала — развернулась и как дала мне по морде! Тут уж я ушел. Больше мы с ней не встречались."
Мимолетных увлечений после развода у Гафта была предостаточно. В родном «Современнике» его подолгу с одной и той же особой не видели. Однако надежды девушек разлетались в пух и прах. После жутчайших сцен с Елисеевой и отъезда сексуальной Аллы за кордон Гафт был не готов к серьезным отношениям.
– Долгое время Валя сосредотачивал свое внимание на работницах различных театральных цехов. Однажды поделился, что после трех неудачных браков с дамами из богемы связывать судьбу не хочет, – рассказали нам в том же «Современнике». Свой взгляд на брак он чётко изложил в эпиграмме:
– На шпагах драться из-за дамы,
Зачем такая карусель?
А ты на даму – эпиграмму,
Что не легла тебе в постель . . .
А потом в его жизни появилась Оля...
Вот как говорит об этом Гафт:
"Знаете, я благодарен всем женщинам, которые у меня были, — они многое для меня сделали, многому научили. Но особенно, конечно, Оле Остроумовой. Она вообще меня переродила, с ней я стал совсем другим человеком. Мы вместе снимались в «Гараже» у Эльдара Рязанова, по сюжету я говорю ей всего одну реплику: «Рациональная вы моя», но за кадром мы друг другу даже «здрасте» не сказали. Хотя Оля мне очень нравилась. Но я знал, что она замужем, что любит мужа и, судя по всему, человек очень верный и серьезный, далекий от интрижек и фривольностей. Поэтому я даже попытки тогда не сделал к ней подойти. А чтобы о ней не думать, попытался найти в ней несуществующие недостатки — что-то даже сумел насочинять.
Прошло много лет. Я к тому времени жил один. И случайно увидел Олю по телевизору в какой-то передаче о женском счастье и несчастье. И понял, что она одинока. Стал искать с ней встречи. Это заняло буквально пару дней: меня пригласили выступить на одной частной вечеринке в кафе в Сокольниках, а я попросил, чтобы пригласили и Олю. Она согласилась, и мы встретились. Помню, чтобы ее заинтересовать, я не нашел ничего умнее, чем сказать: «Посмотрите, какие у меня мускулы!»

Наверное, она подумала: «Идиот!» Потом я предложил ее проводить: мы шли долго, пешочком, было прохладно, я снял пиджак и накинул ей на плечи. Мы не торопили события. Я ухаживал за Ольгой довольно долго. ТО появлялся. то исчезал... Нет, это не была прихоть или желание проверить чувства. Я сразу почувствовал, что с этой женщиной никаких интрижек быть не может. Но сможем ли мы быть вместе? Сомнения не давали мне покоя.Так и шли друг к другу не торопясь. По шагу...А расписались мы вообще через несколько лет. Это произошло, когда я лежал в больнице после очень серьезной операции — она же меня туда и отвезла, когда я плохо себя почувствовал. И вот мы пригласили в больницу женщину из загса.
Туда же пришли свидетели, принесли букетик цветов. Конечно, необычная получилась свадьба, но у нас все необычно. И это было гораздо интереснее, чем в загсе, сколько можно — третий раз уже! И к тому же способствовало моему восстановлению: я ожил, началось выздоровление. В Ольге есть та простота, которая называется божественной чистотой."
Друзья Гафта были сильно удивлены. Некоторые заочно выражали сочувствие: мол, Остроумова ежедневно совершает подвиг. Отчасти так и было. Сама Ольга Михайловна как-то обмолвилась, что поначалу видела в Гафте опору, а потом поняла, что у нее появился третий ребенок, самый трудный. В быту этот двухметровый мужчина становился ребенком: «Лампочка перегорела, а я не знаю, как вкрутить».
" Она актриса! Любимая моя актриса,-говорит о жене Гафт.-Недавно в Петербурге был концерт благотворительного фонда «Артист», читали «Евгения Онегина»: Женя Миронов, Маша Миронова, Лиза Боярская, Максим Матвеев, Игорь Верник, я и моя Оля. Вы бы послушали, как она читала! Какое тонкое понимание, какое овладение текстом Пушкина, его мелодикой, его смыслом. Совершенно не напрягая голоса, она разговаривала с залом стихами Пушкина. Великая актриса, она потрясла зрителей и, единственная, была награждена аплодисментами, прервавшими ход чтения. Вот это моя Оля, которую нельзя не любить.
При этом и все хозяйственные заботы она взяла на себя, полностью отгородила меня от быта, дала возможность заниматься только творчеством, за что я ей очень благодарен. Кроме того, благодаря Оле у меня появилась большая семья — ее дети Оля и Миша. Я их люблю как своих, а внуков — обожаю. Это мое счастье, особенно Захарчик, сын Оли, — ой, какой мальчик! А у Мишки две девочки. Тоже мои любимицы.
Актриса она в театре, а дома — жена, мать... У нас разговоры о том, кто лучше-хуже, и споры: мол, ты замечательный, а ты нет — исключены, этого Оля не любит. Она совершенно в упомянутом смысле не типична, и в нашем доме «актриса», «актер» — слова оскорбительные. Я радуюсь ее успехам, она, по-моему, молча радуется моим, если они есть.
КСТАТИ...
Вспоминают такой случай из их совместной жизни....
Остроумова ехала за рулём , сильно торопилась, перебирая в уме список срочных дел. «Забежать в супермаркет, приготовить ужин, забросить костюмы в химчистку… Так, что-то забыла… О Боже!» – и услышала резкий свисток гаишника. Нарушила правила – ехала на красный свет. Мысли продолжали крутиться с бешеной скоростью: «Права отберут… Никуда не успею...»
Молодой сержант очень удивился, увидев, как из добротной иномарки вышла женщина в трениках, галошах и фуфайке. Она произнесла одну-единственную фразу, после которой гаишник отпустил ее. «Извините, я виновата! Но мне очень нужно домой! Давайте я вам книгу артиста Гафта подарю. С его автографом! Он мой муж». Она метнулась в салон и достала книгу, подписанную Валентином Гафтом. «Вы что, жена самого Гафта?» – протянул патрульный. «Ну да… Так я поеду? Тихонечко?» Гаишник еще долго стоял с открытым ртом, глядя на удаляющуюся машину. Странной тетке в телогрейке он не поверил. Потому что не может быть у Гафта такая жена!
Эх, сержант, сержант! Конечно, он не узнал Ольгу Остроумову, ведь актрисы в фуфайках не ходят! Ольга Михайловна возвращалась из загородного дома, поэтому и одежда на ней была «дачная». Откуда гаишнику было знать, что именно эта женщина последние два десятка лет и жена Гафта, и его муза, и подруга, и няня, и повариха, и водитель… И уж тем более он не ведал, как сильно изменился желчный Гафт под влиянием этой «обычной» женщины!
И это она стала стеной для своего мужа. Особенно когда в августе 2002 покончила с собой дочь Гафта.
Сплетни, слухи, домыслы – у несчастного отца даже пытались взять интервью на тему «Что он думает о смерти дочери». Гафт же рухнул в одночасье, на несколько лет выпав из жизни. Были и депрессия, и жесточайшее чувство вины, и клиники. Из этой ямы его вытаскивала Ольга – по сантиметру. Гафт перестал посещать тусовки, хотя когда-то ему нравилось «сбрызнуть желчью» посиделки коллег. Выручали друзья-режиссеры, предлагавшие Валентину Иосифовичу глубокие роли.Выстоять ему помогла семья.


Дети и внуки его жены. Неожиданно он получил от судьбы подарок. Родных людей.
Когда боль немного поутихла (хотя никуда и не делась) и Валентин Иосифович вместе с женой стал бывать на гастролях и встречах, все ахнули. От него не разило одиночеством, как раньше. Вместо язвительного господина вдруг появился всепрощающий философ. Все в стране знают, что Гафт – автор жестких эпиграмм. Но в последние годы он от многого отказался: «Я этого не писал. " Он стал мягче, добрее к людям...
И ЕЩЁ...
Был в биографии актера, еще до встречи с третьей женой, кратковременный роман с одной, как он говорит, благороднейшей
женщиной.
Эта семейная драма началась почти полвека назад.Московская художница Елена Никитина познакомилась с Валентином Гафтом, когда он еще не был суперзвездой. Они познакомились на одном из театральных вечеров. Понравились друг другу, начали встречаться. Но когда Елена забеременела, Гафт ушел и пропал из ее жизни.Вот как об этом рассказывает Елена:«Он был очаровательный, загадочный, остроумный, веселый и увлекающийся. Я была влюблена и думала, что и он влюблен. Было все как вихрь... Было все хорошо... Но я быстро забеременела. Этого не было в планах ни у кого, и даже у меня. Когда я сообщила ему, я помню, он сидел в кресле, и вдруг я увидела абсолютно другого человека. Лицо изменилось, глаза стали жесткие. И он ушел. Для меня это был конец, — рассказала Никитина. — Я пошла против общества, против всех, родила ребенка, меня называли одиночкой. У меня внебрачный сын. А я на это плюю. Меня не принимали на работу, потому что сестра вышла замуж за иностранца и уехала заграницу. "
А через три года они случайно встретились на улице. Елена сказала, что родила сына, которого назвала Вадимом. Валентин Иосифович попросил фотографию мальчика, спрятал ее во внутренний карман пиджака... А через год Елена с маленьким сыном и мамой улетели в Бразилию, где обосновалась ее сестра, вышедшая замуж за иностранца.И связь потерялась...
Елена не стала копить обиду на бывшего возлюбленного. Поэтому Вадим, который пошел по стопам Гафта и работает в бразильском театре актером, всю жизнь мечтал увидеть отца. Долгие годы это было невозможно: Валентин Иосифович был попросту не готов к этой встрече.
Через сорок шесть лет женщина сообщила Гафту, что их сын, с которым она уже много лет жила в Бразилии, попал в сложную ситуацию – его сильно избили и покалечили.
Вот что об этом говорит сам Гафт:"Сына сильно побил таксист, изуродовал его. Она опять ничего не просила — никаких авантюр с ее стороны, все очень чисто. Но я сам стал помогать, как мог, высылал деньги на лечение. И Вадим выздоровел. Он далеко, я никогда его не видел, совсем не знаю, но интерес к нему есть. Судя по фотографиям, он похож на меня. Красивый парень."
Первую встречу Гафта с Вадимом увидела вся Россия в программе «Сегодня вечером». В студии Андрея Малахова собрались близкие друзья актера, чтобы поддержать его в такой важный и волнительный момент.



«Он нежнейший человек. Он умница. Он снял всевозможные препятствия, которые могли бы быть», — с дрожью в голосе сказал Гафт, ожидая в студии появления своего сына. Когда Вадим вышел на съемочную площадку и сел рядом с отцом, то актер не сразу смог посмотреть ему в глаза.

«Отец, не надо чувствовать обязанность быть мне отцом. Я тебя люблю как большого друга, который все время дает о себе знать в моих венах», — подчеркнул Вадим.
После встречи сына и отца Елена сказала:" Сын, конечно, счастлив.

Я воспитала сына в любви к отцу. И он всегда гордился тем, что его папа - великий актер Валентин Гафт.
Хоть история с Валентином у меня непростая. И обида, безусловно, была. Когда Валентин ушел от меня, это стало трагедией, потому что я любила его. Но что поделаешь... Больнее всего было принять тот факт, что мой сын не общается с отцом. Хотя Валентина мы прекрасно понимаем. Момент встречи отца с сыном слишком затянулся. И чем больше проходило времени, тем труднее было ему найти в себе силы познакомиться с Вадимом.
Нам легче друг друга понять, потому что мы люди творческие. Я - художница, Вадим играет в театре, любит поэзию. У Вадима и Валентина Гафта оказалось много общего. Вадим очень добрый и эмоциональный. И Валентин Иосифович совсем не суровый человек, не судите его по ролям. В молодости он безумно нравился женщинам. Когда мы встретились, мне было 31, а ему 36. У нас был красивый роман. Теперь мне 74 года. Целая жизнь прошла!
Мы с мамой и сыном улетели в Бразилию, когда Вадиму было 4 года. В России мне было тяжело одной воспитывать ребенка. Поэтому мы все тут бросили и начали жизнь с нуля в другой стране. Улетели с пустыми кошельками, потому что в то время можно было перевозить на человека не более 200 долларов. Так и прилетели с 600 долларами. Хорошо, что моя сестра и ее муж дали нам временный приют. Потом у нас появился и свой угол.
После программы Валентин пригласил нас с сыном на ужин. Потом была еще одна встреча, когда Гафт привел нас к своим друзьям из театра, к Галине Волчек. Затем он позвал на прощальный обед, после которого улетел на гастроли, а мы к себе в Бразилию.
У сына уже есть сын... Сын назвал своего ребенка Валентином в честь отца. Причем Валентин-младший родился в один день с дедушкой. Мальчик очень похож на деда - особенно улыбкой. Но два Валентина пока не познакомились. Это сложно, потому что у внука сейчас подростковый период, он загружен школой, футболом, музыкой. Мы с сыном очень хотели взять ребенка в Москву, но мама мальчика, бывшая жена моего Вадима, не дала разрешение на поездку. Но, может, это к лучшему: 11-летнему ребенку было бы сложно вынести 21-часовой перелет.
Мы пригласили Валентина к нам, в Бразилию. Встреча с внуком, думаю, произойдет. Может быть, Валентину-младшему для этого придется выучить русский язык, хотя это будет непросто сделать в Бразилии. В этом плане моему сыну повезло, потому что он общался на русском со мной и со своей бабушкой. А внук живет отдельно от нас.

Про будущее я ничего не знаю. Но мне кажется: наша встреча была настолько сильной и эмоциональной, что продолжение обязательно состоится. После встречи с отцом Вадим мне признался: "Мама, я счастлив, что его увидел! Я ждал этой встречи 43 года". Валентин уже звонил ему несколько раз. И мне звонил, спрашивал, как долетели. Сын и отец будут теперь общаться - это для меня главное."
А вот что сам сказал журналисту "КП" Валентин Гафт:"Если бы вы знали, сколько лжи на меня вылилось и сколько людей меня сейчас поливают грязью! Я получил тысячи омерзительных писем. Люди счастливы, что появилась возможность сказать мне что-то гадкое. Но я уже к этому привык. Пусть ругают, что тут поделаешь. Спасибо "Комсомолке" за звонок, вы меня немножечко утешили, а то меня со всех сторон проклинают. Но, знаете, мальчик, мой сын, оказался замечательным парнем. Счастлив, что встреча состоялась."
На вопрос:- К внуку в Бразилию пока не собираетесь?
Ответил:- Что-нибудь придумаем, чтобы не ездить так далеко. Где-нибудь у нас в России встретимся.