...


Сделаю передышку и вернусь опять к теме любви... Ну, куда ж без неё))) Тем более, что любили и двести лет назад , и триста... Да и ранее... Вон в Библии есть такие чудесные псалмы царя Соломона о любви к прекрасной Суламифь. Но я хочу рассказать о любовной истории времён Петра Первого...
СЛУЧИЛОСЬ ТАК, ЧТО...


В 1783 году княгиня Екатерина Романовна Дашкова — президент Российской Академии наук, — просматривая счета, обнаружила, что на нужды кунсткамеры, единственного в те времена музея, ежегодно отпускается огромное количество спирта. Выяснилось, что в кунсткамере в спирту хранились всевозможные «уродцы», которых обожал и собирал по всему свету Петр Первый. Но, помимо этих «уродцев», в подвале кунсткамеры, в особом сундуке под ключом хранились две головы — мужская и женская, обе прекрасно сохранившиеся и обе необыкновенной красоты.
Императрица Екатерина Вторая приказала выяснить, кому принадлежали эти головы. Долго рылись в архивах, наконец, определили, что мужчина — это камергер императрицы Екатерины Первой Виллим Иванович Монс (по скандальным слухам, любовник своей госпожи), которому голову срубили по приказу Петра Великого.
Случилось это тогда, когда страсть Петра к жене сменилась чувством глубокой привязанности, Екатерина стала благоволить к своему новому придворному Вильяму Монсу, старшему брату Анны Монс.



Вскоре она так привязалась к нему, что внимательные царедворцы начали заискивать перед фаворитом и оказывать ему знаки внимания. Петр узнал о связи Екатерины с Монсом лишь в 1724 году, получив анонимное сообщение, что его жена изменяет ему с его камергером, Вильямом Монсом. Весь двор, оказывается, об этом давно уже знает. Дипломаты пишут об этом в своих депешах. И только царь, ослепленный доверием, которое он оказывал своей супруге, не обращал внимания на все интриги, которые плелись вокруг нее. Вильям Монс оказался братом очаровательной Анны Монс, которую Петр страстно любил в молодости. Вильям Монс был малообразован, но умен, ловок, весел и сочинял стихи. Будучи очень суеверным, он носил на пальцах четыре кольца: золотое, свинцовое, железное и медное, которые служили ему талисманами. Золотое кольцо означало любовь. Довольно скоро был найден автор доноса, один из подчиненных Монса. Его пытали в карцере Петропавловской крепости в присутствии царя, и он рассказал все, что знал об этом деле. Одна из сестер Монса, Матрена, вышедшая замуж за генерала Балка, пользовалась расположением Екатерины и со временем стала ее наперсницей. Она и устраивала свидания Екатерины и Монса. Впрочем, все придворные дамы Екатерины оказались вовлечены в этот заговор. Любовные письма, которые Монс писал Екатерине, он подписывал женским именем, и адресованы они были некоей даме по фамилии Салтыкова. Узнавая все новые подробности, Петра охватывала ярость. Однако он не показывал своего состояния. Вернувшись во дворец, он, как обычно, отужинал вместе с императрицей и несколькими друзьями, мило беседуя с Монсом. Затем, неожиданно сказавшись усталым, попросил сказать, сколько времени. Екатерина, посмотрев на свои карманные часы, ответила: «Девять часов». Тогда взгляд Петра потух, он схватил часы, открыл крышку, повернул три раза часовую стрелку и сказал своим прежним тоном, не терпящим возражений: «Ошибаетесь, 12 часов, и всем пора идти спать!» Все разошлись, а через несколько минут Монс был арестован в своей комнате. Его отвезли в Зимний дворец, а сам Петр выступил в роли тюремщика и судебного следователя. Но обвиняемому не надо было задавать вопросы. Он признался во всех злоупотреблениях своим влиянием и в растратах, в которых его обвиняли. Но по молчаливому соглашению нигде, даже в трибунале, не было намека на любовные отношения обвиняемого с Екатериной. Репутация императрицы была священна, Монс был осужден за растрату государственной казны, а не за то, что соблазнил супругу государя. Матрена Бланк также была замешана в этом деле. Она вначале не признавалась, но после первых же ударов кнута призналась во всем.
Два следующих дня, 13 и 14 ноября 1724 года, глашатаи под звуки барабана разносили весть по улицам Санкт-Петербурга, что камергер царя Монс, его сестра, генеральша Балк, и еще несколько третьестепенных лиц были признаны виновными в серьезных преступлениях и что все те, кто давал им взятки, должны заявить об этом, в противном случае их ждет суровое наказание. 15 ноября те же глашатаи созывали народ явиться на следующий день к зданию Сената на казнь Монса и наказание других виновных. Весь двор был в смятении. Все знали настоящие мотивы императорского приговора и делали вид, что царь действительно наказывает не любовника своей жены, а растратчика казны. Разоблаченная и униженная Екатерина пыталась оставаться спокойной. В залах Зимнего дворца царили подозрительность и страх. Придворные ходили с тоскливыми лицами.
Когда 27 ноября (16 ноября по ст. стилю) 1724 года Монса, одетого лишь в нагольный тулуп, вели на плаху, Екатерина с дочерьми пыталась с дочерьми разучивать новые танцы. Она старалась не проронить ни слезинки, зная, что рискует собственной жизнью... А между тем экзекуция, которой подвергли Вильяма была в духе того времени жестокой.
Красавчик Вильям Монс твердым шагом взошел на ступени эшафота. Его сопровождал лютеранский пастор Нациус, который говорил ему что-то на ухо. Судебный секретарь зачитал приговор. Его охрипший голос гулко звучал в холодном воздухе. Монс поблагодарил его, с достоинством поприветствовал присутствующих, снял шубу и верхнюю одежду, положил голову на плаху и попросил палача сделать все быстро. Топор опустился прямо в шею Монса. Хлынула кровь. Справедливость восторжествовала. У царя больше не было соперника. Палач подхватил отрубленную голову и надел ее на кол, а обезглавленное тело бросил на колесо. Следующей была генеральша Балк, которая получила одиннадцать ударов кнутом по голой спине. К ее воплям добавились крики ее сообщниц, которых также наказывали кнутом или розгами. В дополнение к публичному наказанию она была сослана в Сибирь. Ее оба сына, один камергер, а второй – паж, были забриты в солдаты. На позорной табличке, укрепленной у эшафота, были перечислены фамилии всех тех, кто давал взятки казненному и его сестре. Там можно было встретить имена достойных людей, начиная с канцлера Головкина. Имена царицы Прасковьи Федоровны, князя Меншикова, герцога Голштинского фигурировали в этом списке. ( А у нас казнокрадка Васильева картины рисует, к косметологу ходит , песни сочиняет)))
На следующий день она узнала, что царь издал указ, обращенный ко всем коллегиям, по которому предписывалось больше никаких приказаний и просьб государыни не принимать. Кроме того, были опечатаны все конторы, заведовавшие личными средствами императрицы. И неожиданно Екатерина оказалась настолько стесненной в средствах, что ей приходилось одалживать деньги у своих придворных дам. Как долго будет продолжаться месть Петра и как далеко она зайдет? Неужели ее ожидает комната пыток, как сына Петра, Алексея? Или, может быть, он отправит ее в монастырь, как свою первую жену Евдокию? Он то успокаивался, то впадал в ярость. Схватив венецианское зеркало, он разбил его в присутствии Екатерины с возгласом: «Так будет и с тобой, и с твоими близкими!» Она невозмутимо ответила: «Вы уничтожили одно из лучших украшений вашего жилища; разве оно стало от этого лучше?» Он провез ее в санях мимо места казни Монса, где еще было выставлено его тело и голова. Во время движения платье императрицы коснулось свешивавшейся с колеса ноги мертвеца. Она не отвернулась и не вздрогнула, некоторые очевидцы утверждают, что она еще и улыбалась при этом. Такое хладнокровие вывело царя из себя, и он приказал кучеру продолжить путь. Вечером, вернувшись к себе в спальню, Екатерина обнаружила на столе в сосуде заспиртованную голову своего любовника с вытаращенными глазами и скривившимся ртом. Она сохраняла спокойствие, примирившись и с этим ужасным соседством. Оставив ее на несколько дней и ночей наедине с этим сосудом, Петр признал, что ничто не может поколебать стальные нервы его супруги, и поднял голову. Но он ее все еще не простил. Лефорт писал в своей депеше: «Они почти не говорят больше друг с другом, не обедают и не спят вместе.
Несколько недель эта голова стояла прямо в спальне Екатерины — «в назидание», а потом была передана в академию, в кунсткамеру. Есть версия, что царь Петр собирался казнить и жену Екатерину, по примеру английского короля Генриха VIII, поступившего так со своей супругой Анной Болейн. Но его отговорили под тем предлогом, что после этого ни один порядочный королевский дом не захочет породниться с дочерьми Екатерины и Петра.
Царь не стал пороть горячку и спустя 8 дней после казни Монса обручил дочь принцессу Анну с герцогом Голштинским
Но из-за этой «шалости» Екатерина осталась без духовного завещания разгневавшегося на супругу Петра.По прошествии времени непримиримость Петра уступила место усталости. Жан Лефорт писал, что «царица долго стояла на коленях перед царем, испрашивая прощения всех своих проступков, разговор длился более трех часов, после чего они поужинали вместе и разошлись». Это было не простым примирением, но горьким осознанием истинного положения дел.
Судьба же хозяйки другой головы — женской — оказалась еще более трагичной. Возможно, поэтому она была окружена всевозможными легендами и преданиями, некоторые из которых дожили и до наших дней.
Считалось, например, что голова эта принадлежала Анне Монс — первой возлюбленной Петра Великого, которую он уличил в измене и едва ли не собственноручно обезглавил в Москве на Лобном месте.
На эту тему Андреем Вознесенским была создана трогательная поэма, где подробно описываются и переживания Анны перед казнью, и вынужденная жестокость ее царственного возлюбленного, и даже то, как он целовал отсеченную голову прямо на глазах у изумленной публики. Уж эти мне поэты!
Только этот эксцентричный момент и соответствует исторической действительности: Петр действительно присутствовал при казни и действительно поднял на руки мертвую голову. И не только поцеловал ее, но и повелел всем остальным присутствовавшим восхищаться ее красотою, попутно объясняя, какими жилами голова соединяется с телом.
Известно ведь, что Петр до самой смерти оставался чрезвычайно любознательным человеком – вот и тут не мог устоять перед искушением пополнить свои знания и просветить окружающих. Только была это голова не его многолетней фаворитки, а совсем другой женщины.
Кстати, Анна Монс умерла собственной смертью, пережив двух мужей и собираясь выйти замуж в третий раз. А красавец Виллим Монс был ее родным младшим братом: по-видимому Пётр и приставил его к своей законной супруге камергером, поддавшись ностальгическим воспоминаниям.
Забыл, что верность не входит в число добродетелей Монсов: Анна ведь тоже изменила Петру с одним дипломатом при дворе. Ее-то Петр простил – все-таки первая любовь, если вообще не первая женщина…
Вторую легенду очень любили до революции рассказывать сторожа в кунсткамере.
«При государе Петре I была необыкновенная красавица, которую как увидел государь, так и приказал отрубить ей голову и поставить в спирт на вечные времена, чтобы все могли видеть, какие красавицы родятся на Руси...»
В какой-то степени и это правда, только голову красавице отрубили за совершенно конкретное преступление: детоубийство. Преступницу не спасло ни высокое происхождение, ни близость к императорскому двору, ни «смягчающие обстоятельства»: она была незамужней, и рождение ребенка наложило бы на нее несмываемое клеймо...
Красавицу звали Мария Даниловна Гамильтон, и принадлежала она к знатному шотландскому роду, один из представителен которого перебрался в Россию еще при Иване Грозном - Мария приходилась внучкой еще одному знатному русскому боярину — Артамону Сергеевичу Матвееву, воспитателю матери Петра 1. Так что «девка Гамильтон» (а девками в те времена, кстати, называли и фрейлин императрицы) по своему рождению могла рассчитывать на самый блестящий брак и беспечную жизнь. Увы, судьба распорядилась иначе.
А начиналось все совершенно замечательно. При дворе Петра она появилась в 1709 году. Предположительно, ей тогда было около пятнадцати лет. Стройная, красивая девушка так понравилась супруге царя Екатерине Алексеевне, что та немедленно сделала её своей фрейлиной. Гамильтон отличалась на редкость весёлым и бойким характером. Она была хитра, проницательна и дальновидна.Именно эти качества позволили Марии затеять очень опасную для неё авантюру: она решила понравиться царю. Её старания не прошли даром, и совсем скоро Пётр, усмотрев в ней «такие дарования, на которые не мог не воззреть с вожделением», обратил внимание на юную фрейлину и пригласил её в свои покои. Мария стала любовницей русского самодержца, а он немедленно вписал её в «постельный реестр» — список личных любовниц.Царь не мог не насладиться новой фавориткой, а вспыхнувшая в нём страсть не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Всё время он проводил с девушкой, забыв о государственных делах и законной жене. Гамильтон праздновала победу, однако счастье её оказалось недолгим.
Она не учла, что царь был слишком непостоянен, чтобы хранить верность даже первой красавице двора. Добившись своего, Пётр быстро охладел к молодой любовнице. Что только не делала Мария, но возлюбленный, казалось, перестал обращать на неё внимание. В отчаянии бедная девушка стала проводить ночи с другими поклонниками, которые всегда находились рядом и ждали удобного случая, чтобы добиться расположения красавицы Гамильтон. А та не желала отказывать могучим офицерам, иностранным гостям и заискивающим перед ней придворным.
Склонная к любовным интригам и неравнодушная к плотским развлечениям, в объятиях новых любовников Мария быстро простила неверность царя. Однако мысль возвратить его не покидала её ещё долго.Считают, что Гамильтон вступила в любовную связь с царским денщиком Иваном Орловым, чтобы вернуть венценосного любовника и опять завладеть его сердцем. Царские денщики неотлучно находились при царе и исполняли обязанности его личных секретарей. Нередко они становились самыми близкими друзьями государя.Таким образом, Мария Гамильтон могла знать обо всём, о чём думал царь, кем был увлечён и к кому испытывал особо сердечные чувства. Простой и недалёкий Иван рассказывал любовнице все государевы секреты.Гамильтон и Орлов встречались тайно. Их связь продолжалась несколько лет.
В 1716 году царь с супругой ехали в Европу. Любимая фрейлина царицы и денщик Орлов отправлялись за границу в царской свите. Путешествие было долгим, и Пётр часто приказывал останавливаться на день, чтобы беременной Екатерине Алексеевне можно было отдохнуть. Придворные не теряли времени. Они развлекались, пили и заигрывали с местными девицами. Не остался в стороне и Иван Орлов. С каждым днём он становился равнодушнее к Марии, часто оскорблял её и даже избивал. Та, чтобы как-то задобрить возлюбленного, стала красть драгоценности царицы и, продавая их, покупала Орлову дорогие подарки. «В благодарность» грубый и заносчивый Иван избивал любовницу ещё сильнее.Зато царь, предаваясь плотским забавам, однажды вспомнил о бывшей фаворитке и как-то ночью прошёл в её опочивальню. Вскоре Мария поняла, что ждёт ребёнка.
Надевая широкие платья и притворяясь нездоровой, она долго скрывала своё положение.Уже в России девица Гамильтон родила сына. А наутро во дворце нашли тело мёртвого младенца, завёрнутое в одеяло.Кто произвёл на свет ребёнка и убил его — страшная тайна осталась неоткрытой. До тех пор, пока в 1717 году Иван Орлов не принёс царю важные бумаги. Тот второпях положил их в карман, а на следующий день никак не мог отыскать, а денщик к тому же загулял и не явился вовремя во дворец.
Это событие одинаково скверно повлияло на настроение Петра, и без того склонного к вспышкам сокрушительного гнева. И когда Орлов, наконец, явился во дворец, чтобы выполнять свои непосредственные обязанности, он обнаружил, что государь вне себя от ярости.
Единственная вина, которую ощущал за собою Орлов, была его связь с «Марьюшкой», «девкою Марьей Гаментовой», камер-фрейлиной ее величества. В этом он с перепугу и повинился, не представляя себе, какие трагические последствия для Марьюшки будет иметь его признание:
— Виноват, государь! Люблю Марьюшку!
— Давно ль ты ее любишь? — спросил его царь.
— Третий год...
Платонических воздыхании Петр не понимал и не признавал, к тому же прекрасно знал нравы своего двора. Потому, естественно, задал следующий вопрос:
— Раз любишь, значит, она бывала беременною?
— Бывала, государь.
— Значит, рожала?
— Два раза скидывала, один родила, да мертвого.
Петр и на этом не остановился: «привычные выкидыши» тогда были делом нередким, хотя рождение мертвого младенца тоже не было редкостью, равно как и смерть роженицы при родах. Потому допрос был продолжен:
— А видел ли ты младенца мертвым?
— Нет, — простодушно ответил Орлов, — не видел, а от нее узнал.
Вот тут-то Петру и вспомнился найденный в дворцовом саду мертвый младенец. И царь тотчас же приказал привести к себе Марию Гамильтон.
Марию привели к разъярённому Петру. Не долго думая, он учинил ей допрос с пытками. Она держалась стойко,сначала все отрицала, клялась в своей невинности, но Петр круто взялся за дело, и вскоре фрейлина созналась, что «она с Иваном Орловым жила блудно . Она также призналась, что была виновна в детоубийстве, когда умерщвляла нерождённых детей ещё во чреве, а последнего, родившегося ребёнка, задушила собственными руками. Свидетельницей убийства младенца стала горничная Катерина Терповская, которая подтвердила всё сказанное фрейлиной.Однако признавшись , старалась выгородить возлюбленного, как все дуры- русские бабы!)))) К тому же женщина рассказала и о том, что крала у царицы Екатерины Алексеевны деньги и драгоценности, чтобы делать любовнику дорогие подарки и покрывать его долги.
Орлов был посажен в крепость, «а над фрейлиною, — писал один из современников, — убийцею нераскаянною, государь повелел нарядить уголовный суд». Любовникам не повезло еще и потому, что их дело раскрылось как раз тогда, когда Петр находился в страшном нравственном возбуждении: это были те самые дни, когда шел суд над царевичем Алексеем Петровичем, кончившийся казнью наследника и его соучастников.
Теряя старшего сына, не имея уверенности в том, что младший сын от Екатерины сможет дожить до совершеннолетия и царствовать, и вообще не слишком счастливый в своих детях,к тому времени у них уже было двое дочерей, Анна и Елизавета, остальные дети, скончались, не прожив и пяти лет от роду. Петр не смог простить Марии Гамильтон такого легкомысленного отношения к «благословению Божьему» — детям. Именно в этом и было все дело, а не в том «блудно» или не «блудно» она жила с Иваном Орловым: сам Петр соизволил обвенчаться с Екатериной тогда, когда она родила ему уже пятерых (!) детей,
Но, с другой стороны, что позволено Юпитеру…
О крайнем раздражении Петра против «детоубийцы» свидетельствует и тот факт, что он приказал отправить Марию Гамильтон в застенок и подвергнуть пыткам, причем сам на них присутствовал. Ничего нового, впрочем, фрейлина под пытками не сказала, как, однако, не сказала ни слова в обвинение того, кого она любила и из-за кого попала в такое положение.Когда из Марии было выбито последнее признание, в тот же день вышел указ, подписанный государем: «Девку Марью Гамонтову, что она с Иваном Орловым жила блудно и была от того брюхата трижды и двух ребёнков лекарствами из себя вытравила, а третьего удавила и отбросила, за такое её душегубство, а также она же у царицы государыни Екатерины Алексеевны крала алмазные вещи и золотые червонцы казнить смертию».


( Мария Гамильтон в ожидании казньи)
Орлов же, панически боясь и пыток, и казни, писал из крепости, где его держали под стражей, одно письмо за другим, причем чернил в этих посланиях свою любовницу, как только мог. Он так заврался, что, справедливо опасаясь быть уличенным в клевете, начал каяться, ссылаясь на беспамятство:
«Прошу себе милостивого помилования, что я в первом письме на¬писал лишнее: когда мне приказали написать, и я со страху и в беспамятстве своем написал все лишнее... Клянусь живым Богом, что всего в письме не упомню, и ежели мне в этом не поверят, чтобы у иных спросить — того не было».
О возлюбленной — ни слова. А ее между тем приговорили к смертной казни и с подписанием приговора заковали в железо. Так она провела четыре месяца.
Долгое заточение фрейлины, по-видимому, дало ее покровительнице-императрице надежду на то, что Петр решил про¬сто припугнуть несчастную девушку, а ни в коем случае не доводить дело до смертной казни.
К тому же «дело Гамильтон», как сейчас сказали бы, всколыхнуло общественное мнение, и самые влиятельные придворные пытались убедить государя ограничиться пострижением виновной в монахини. Тоже, в общем-то, не подарок для молодой красавицы, но все же лучше, чем смерть.
Конечно, дело было не в особой гуманности придворных: восемнадцатый век был более чем жестоким временем, и смертные казни составляли неотъемлемую часть общественной жизни. Отрубание головы считалось еще милостью, «в моде» были четвертование, колесование и прочие экзотические штучки. Так что сам по себе приговор императорской фрейлине никого особо не взволновал. А вот основание для этого приговора...
Восемнадцатый век был столь же легкомыслен, сколь и жесток, и десятка полтора придворных красавиц почувствовали топор палача, занесенный над их прелестными шейками. Поэтому, хлопоча о помиловании Гамильтон, знатные персоны того времени хлопотали прежде всего об отмене прецедента.
Тем более что у многих еще были живы в памяти другие казни, одобренные Петром: женщин-мужеубийц, например, зарывали в землю живьем по шею и оставляли так на милость погоды и диких зверей. Причины преступления никого не волновали: одинаково наказывали и хладнокровную, расчетливую убийцу, и несчастную, обезумевшую от ежедневных побоев и издевательств мужа.
Так что время, повторяю, было «веселое», и расставаться с жизнью из-за обострения у царя нравственности никому не хотелось.
За Марию Гамильтон хлопотала сама императрица Екатерина I .Она даже заставила вступиться за нее вдовствующую царицу Прасковью Фёдоровну, пользовавшуюся большим влиянием. Заступничество царицы Прасковьи имело тем большее значение, что всем было известно, как мало, обыкновенно, она была склонна к милосердию. По понятиям старой Руси для таких преступлений, как детоубийство, находилось много смягчающих вину обстоятельств, а царица Прасковья во многих отношениях была настоящей русской старого закала.
Но государь оказался неумолим: "Он не хочет быть ни Саулом, ни Ахавом, нарушая Божеский закон из-за порыва доброты". Действительно ли он так уважал Божеские законы? Возможно. Но он вбил себе в голову, что у него отняли нескольких солдат, а это было непростительным преступлением.
Первоначально Петр не говорил ни «да», ни «нет». С одной стороны, он не любил менять единожды принятого решения, даже если принимал его под влиянием момента. С другой стороны, сам-то он тоже пользовался благосклонностью красавицы-фрейлины, а о последствиях этой благосклонности ничего не знал. Вдруг и от него «Марьюшка» понесла да скинула или того хуже.
Во всяком случае, когда, наконец, потребовалось решить, казнить или миловать, Петр вышел из положения достаточно своеобразно — переложил ответственность на других. Точнее, на царицу Прасковью Федоровну, горячее всех хлопотавшую за «детоубийцу»:
— Чей закон есть на таковое злодеяние? — спросил Петр свою невестку.
— Вначале Божеский, а потом государев, — отвечала царица.
— Что же именно законы сии повелевают? Не то ли, что «проливая кровь человеческую, да прольется и его»?
Царица вынуждена была согласиться с тем, что за смерть полагается смерть.
— А когда так, — подвел итоги Петр, — порассуди, невестушка, ежели тяжко мне и закон отца или деда моего нарушить, то коль тягчее закон Божий уничтожить? Но ежели кто из вас имеет смелость, то возьмите на души свои сие дело и решите, как хотите, — я спорить не буду.
Смельчаков, однако, не нашлось. Никто не желал ни брать на себя ответственность, ни делать то, на что у самого государя очевидной охоты не было. Хотя обычно Петр не боялся нарушать законы, в том числе и законы Божий, не говоря уже о тех, которые были установлены его отцом и дедом.
А слабость, проявленная им по отношению к «Марьюшке», была едва ли не единственной в его жизни: «царь-плотник» не гнушался и лично голову отрубить, если считал сие за благо.
Казнь состоялась 14 марта 1719 года на Троицкой площади близ Петропавловской крепости. 14 марта 1714 года Мария Гамильтон пошла на плаху, как рассказывал Шерер, "в белом платье, украшенном черными лентами". Увидев её, толпа, собравшаяся на площади перед эшафотом, замерла. Девица была так прекрасна: ни долгие дни в темнице, ни жестокие пытки не смогли загубить её красоту.
Все, в том числе и приговоренная, были уверены, что в последнюю минуту государь дарует Марии Гамильтон свое помилование. Действительно, Петр был ласков с двадцатипятилетней женщиной, простился с нею, поцеловал ее в лоб и даже, по некоторым свидетельствам, дал ей слово, что к ней не прикоснется нечистая рука палача. Но в заключение якобы сказал:
— Без нарушения божественных и государственных законов не могу я спасти тебя от смерти... Итак, прими казнь и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих. Помолись только ему с раскаянием и верой. Потом он ушёл. Это был сигнал. Когда Мария подняла голову, царя уже сменил палач.



Шерер сообщил потрясающие подробности: "Когда топор сделал свое дело, царь возвратился, поднял упавшую в грязь окровавленную голову и спокойно начал читать лекцию по анатомии, называя присутствовавшим все затронутые топором органы и настаивая на рассечении позвоночника. Окончив, он прикоснулся губами к побледневшим устам, которые некогда покрывал совсем иными поцелуями, бросил голову Марии, перекрестился и удалился".
Ивана Орлова простили, через год его повысил в чине сам Пётр, наказавший бывшему денщику держаться в стороне от коварных красавиц.Мужчина — он, естественно, остался в стороне.
И это, кстати, тоже с веками не меняется...
Как известно, Петр был человеком чрезвычайно практичным. Оставшиеся после казненной драгоценные вещи он велел конфисковать в казну. А вместе с украшениями и безделушками приказал конфисковать и сохранить самое драгоценное, что было у фрейлины: ее прекрасную голову.
Сей «экспонат» поместили в большую стеклянную банку со спиртом и целых шесть лет — до смерти Петра — хранили в особой комнате при кунсткамере. Так что не слишком-то боялся Бога государь-император: вместо христианского погребения выставил голову своей бывшей любимицы на всеобщее обозрение.
Последний год голова Марии Гамильтон провела в обществе еще одной головы, также принадлежавшей при жизни любимцу императора и императрицы, безжалостно казненному по приказу Петра.Все уже давно забыли, что это за голова, и посетители, развеся уши, слушали байки сторожа о том, что некогда государь Пётр Великий приказал отрубить голову самой красивой из своих придворных дам и заспиртовать её, чтобы потомки знали, какие же красивые женщины были в те времена.
До смерти Екатерины 1 головы находились в кунсткамере и их можно было видеть. Затем сочли за благо убрать их с глаз долой: все-таки консервация не входила в ритуал христианского погребения. Затем о них забыли. И не вспомнили бы, не обрати шестьдесят лет спустя дотошная президент Академии наук внимания на то, что слишком много денег уходит в кунсткамере на спирт.
Екатерина II, налюбовавшись на головы, приказала все-таки предать их земле. И останки Марии Гамильтон и Виллима Монса были закопаны там же в кунсткамере, в подвале. Времена изменились, и былого интереса к «уродцам» и «монстрам», особенно таким, которые по рождению принадлежали к высшей российской знати, в обществе уже не испытывали.
«Дело Гамильтон» продолжения не имело. Ни одна российская аристократка впоследствии не подвергалась обвинению в «блудной жизни» или «детоубийстве», хотя и супружеских измен, и выкидышей, и преждевременных родов при дворе случалось куда больше, чем в среднем по России. Просто остальных царей (и цариц) это интересовало куда меньше, чем Петра.