Д

остоевскому было сорок четыре года. Жилось нелегко, донимали кредиторы, болезни брата и жены. И вдруг этот безрадостный фон осветила нечаянно нагрянувшая любовь - случился страстный роман…

При каких обстоятельствах впервые встретились эта страстная девица и мрачный, уходящий мыслями в себя писатель, доподлинно неизвестно.

Как утверждает дочь писателя, отношения завязались неожиданно: писатель получил письмо от почитательницы своего творчества Аполлинарии Сусловой.

В нём она смело призналась в любви своему кумиру. Автор нашумевших «Записок из Мёртвого дома» был популярен у тогдашней молодёжи, и Аполлинария неизменно бывала там, где можно было встретить великого писателя.

Он и сам замечал, читая на литературных вечерах новое произведение, как загорались глаза у высокой и стройной слушательницы с волосами рыжего оттенка.

Глаза как у кошки, которыми она смотрела гордо и высокомерно. Прошло немного времени, и Фёдор Михайлович ответил незнакомке взаимностью.

Аполлинария - крестьянка по происхождению и до 15 лет росла в деревне, а затем вместе с младшей сестрой Надеждой воспитывалась в частном пансионате в Москве, куда дочерей определил отец - Прокофий Суслов, человек незаурядный, начитанный, бывший крепостной графа Шереметева.

Он накопил денег и выкупил свою свободу ещё до отмены крепостного права. Получив вольную, Суслов остался верен своему хозяину и оставался на службе у графа.

Он постоянно проживал в Петербурге, выполняя обязанности управляющего делами и всеми огромными имениями Шереметевых.

Многое поражало писателя в этой страстной натуре - Аполлинарии. Её готовности пойти на какой угодно подвиг сопутствовал неистребимый эгоизм.

Вызывающее нежелание следовать нормам и приличиям, которые она считала предрассудками общества, переплеталось с уважением русских народных традиций и обычаев. В одном характере все противоречия прекрасно уживались.

Писатель предложил Аполлинарии поехать в Европу, где их ничто не отвлечёт от чувств: ни работа писателя в издательстве, ни надоедливые кредиторы, ни бесконечные хвори супруги.

Но возникшие проблемы с журналом «Время» и ухудшение самочувствия жены Марии Дмитриевны, которую врачи настоятельно рекомендовали увезти из Петербурга, не позволяли мечтам сбыться.

Фёдору Михайловичу необходимо было заняться этими неотложными житейскими делами: увезти во Владимир обречённую жену, найти надёжную семью для присмотра за пасынком Пашей.

Достоевский уговорил Суслову поехать одной, без него. От нетерпения поскорее переменить обстановку, она уехала в Париж и настойчиво стала звать его в письмах.

Однако он со встречей не торопился, прошло несколько месяцев после расставания, и лишь взволнованный тем, что любовница вдруг замолчала - последние три недели ни строчки не получил от неё - писатель отправился в путь.

Правда, внезапное молчание Аполлинарии не помешало Федору Михайловичу задержаться на три дня в Висбадене и попытать рулеточного счастья.

«С той самой минуты, как я дотронулся до игорного стола и стал загребать пачки денег, - моя любовь отступила как бы на второй план», - кается он в «Игроке» устами главного персонажа Алексея Ивановича.

Три дня прошли, страсть утолена, выигрыш, чуть ли единственный случай в жизни Достоевского, когда рулетка благосклонно к нему отнеслась, был разделен между умирающей женой и ждущей на берегу Сены любовницей.

За эти три дня весточки от неё так и не было, зато письмо ждало его в Париже, которое Аполлинария оставила за неделю до приезда друга.

«Ты едешь немножко поздно… Ещё очень недавно я мечтала ехать с тобой в Италию и даже начала учиться итальянскому языку: - всё изменилось в несколько дней. Ты как-то говорил, что я не скоро могу отдать своё сердце. Я его отдала в неделю по первому призыву, без борьбы, без уверенности, почти без надежды, что меня любят… Ты меня не знал, да и я сама себя не знала. Прощай, милый!» - прочитал признание Достоевский.

Новый роман у влюбчивой его подруги не складывался: её возлюбленный, студент-испанец Сальвадор, уже через пару недель избегал встреч, а если скрыться от Аполлинарии не удавалось, ловко находил объяснения невозможности встреч.

Молодой любовник клялся, что очень занят, утомлён занятиями, сказывался больным, подсылал своего приятеля с заверениями в любви, но невозможностью свиданий.

А когда русская любовница случайно встретила его на улице, «умирающий» объяснил, что нашлись проблемы, помешавшие свиданию… Свидетелем этих любовных переживаний Аполлинарии невольно оказался Достоевский. Она то убегала от него, то вновь возвращалась.

В семь утра поднимала с постели после бессонной ночи и делилась своими сомнениями, надеждами, тащила его по парижским улицам, рассчитывая на случайную встречу с Сальвадором.

Фёдор Михайлович уговаривал уехать из Парижа, убеждал, что этот проходимец бросил её бесповоротно. «Успокойся, я буду тебе как брат», - утешал невезучую подругу преданный друг, и она согласилась в начале сентября выехать в Италию.

Неспокойно было на сердце и у писателя. Личные переживания об оставленной в России семье не оставляли его в покое, он стал замечать, что мысли его часто возвращаются к умирающей жене – несчастной, брошенной им женщине, понял, что тоскует по России, пасынку Паше. Даже Полина не могла спасти его от поселившейся в сердце грусти.

Вместе они выехали в Берлин, где, как и условились в начале своего путешествия, расстались: Аполлинария вернулась снова в Париж, а Достоевский перед Петербургом заехал в Гамбург, славившийся игорными домами.

Здесь он проиграл всё до копейки, но спасла Полина, приславшая из Парижа 350 франков, на которые писатель и выехал в Петербург.

Отношения постепенно осложнялись разными обстоятельствами, несхожестью характеров, а вскоре и вовсе стали затруднять обоим жизнь.

«Аполлинария – больная эгоистка, - жаловался писатель сестре Сусловой после их окончательного разрыва. – Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны… Я люблю её ещё до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить её. Она не стоит такой любви. Мне жаль её, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она никогда не найдёт себе друга и счастье. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдёт счастья».

Сусловой в ту пору было 27 лет. Как и предвидел писатель, жизнь у неё не сложилась. Бывшая любовница знаменитого писателя вынужденно уехала на жительство в провинцию, была под надзором полиции.

«Она действительно была великолепна. Я знаю, что люди были совершенно ею покорены, пленены», - восторженно отзывался о «великолепной» Аполлинарии Василий Розанов – писатель, философ, в жизнь которого она ворвалась, очень скоро превратив её в ад.

Будучи моложе её на 16 лет, он женился на ней. Ненависть к мужу после расставания с Достоевским Аполлинария выражала открыто и неистово, она долго не могла прийти в себя, посылала бывшему любовнику письма, втайне надеясь, что всё у них ещё сложится.

Однако время шло. Фёдор Михайлович похоронил жену, вторично женился на своей помощнице Анне Григорьевне Сниткиной.

Молодая жена тайком познакомилась с соперницей, она боялась, что старая привязанность возобновится. Но роль разлучницы Сусловой не удалась. В 43 году её настигла «последняя» жгучая любовь к студенту, гостившего у Розановых в доме.

Студент сильно пострадал от этой роковой женщины, которая, не встретив взаимности, осложнила ему жизнь - он любил другую, а смириться с чужим счастьем Суслова не могла.

Тайно прочитанное письмо от студента к её мужу, в котором тот позволил неосторожные высказывания о государе Александре III, она переслала жандармам.

Неосторожного студента посадили, а Розанова не раз допрашивали. Мачеху сосланного студента, свою подругу, Суслова нагло обвинила в интимной связи с пасынком.

Она дерзко требовала от Розанова писать ругательные письма несчастному, когда же он отказался - бросила. Двадцать лет она не давала развода своему мужу, и тот был вынужден находиться в роли невенчанного супруга, любовника своей жены, отца детей, считавшихся незаконнорожденными.

Эта женщина поистине приносила большие несчастья другим: поселившись в Новгороде, она взяла на воспитание девочку, но ребенок утонул…

Аполлинария Суслова остаток своей жизни провела в одиночестве. Она умерла в Севастополе в 1918 году в 78 лет.

С её властной и увлекающейся натуры великим Достоевским написаны блистательные женские образы в бессмертных романах классика – Полины из «Игрока», Настасьи Филипповны из «Идиота», Грушеньки и Катерины из «Братьев Карамазовых»…

В своей откровенной прозе запечатлел ее и талантливый философ Розанов. Но жизнь прототипа женских литературных образов увы, прошла бездарно, и доброй памяти она о себе не оставила…

  

С

ерым ноябрьским днем жители Александровской слободы стали свидетелями ужасного происшествия: разгоряченные кони, впряженные в летний возок, но без кучера, свернули с припорошенной снегом дороги к пруду, с размаху вылетели по тонкому льду на его середину и — провалились. Кони отчаянно ржали, бились в постромках, расширяя полынью. Повозка опрокинулась вверх колесами, и тут невольные очевидцы услышали пронзительный женский вопль. Испуганные жеребцы рванули в разные стороны, каким-то чудом освободились от упряжи, а легкий возок, на мгновение задержавшись на поверхности, ушел на дно...

Так исчезла из жизни Ивана Грозного его пятая (правда, невенчанная) жена — Марья Долгорукая. А ведь только вчера он ввел ее в царские покои и на правах мужа возжелал тела новобрачной. Марья полностью соответствовала стандартам, предъявляемым Иваном Васильевичем ко всякой очередной невесте: и лицом пригожа, и ростом хороша, и дородностью соблазнительна... Да вот беда: в первую же ночь вместо досадной неловкости, присущей неопытной девице, она поддалась чувственной страсти, рукодвиженьями и советами понуждая супруга к положениям, вызывающим особое удовольствие. Сие Ивану Васильевичу показалось весьма подозрительным: откуда у юной боярышни столь совершенные знания в искусстве, которое ей только предстояло постичь? Кто научил? Где? Когда?

Изрядно утомленный под утро резвостью жены, государь тем не менее учинил допрос. Марья плакала и божилась, что ввечеру еще была невинна, что усердствовала “токмо ради угождения”... Однако царь, сообщают историки, приказал посадить ее в возок, запрячь диких лошадей и пустить на пруд, где несчастная и погибла.

“Этот пруд, — утверждал современник Ивана Грозного англичанин Горсей, — был настоящей юдолью смерти. Много жертв было потоплено в нем. Рыбы там питались в изобилии человеческим мясом и оказывались отменно вкусными и пригодными для царского стола”.

Не в том ли водоеме навсегда потерялась и шестая жена неутомимого сластолюбца — Анна Васильчикова? Ни в каких хрониках не зафиксирована ее судьба, летописцы лишь упоминают: мол, была такая. И добавляют: конец ее неизвестен. Зато о седьмой супружнице — Василисе Мелентьевой — говорят более определенно: государь уличил благоверную в легкомыслии — донесли ему будто, что у статной красавицы обнаружился ухажер и она в домоганиях ему уступила, не убоявшись гнева сурового мужа. Была ли застигнута Василиса на месте прелюбодеяния или злой навет ее опорочил — в бумаги не занесено. О наказании же ей — за измену — сказано вскользь: Грозный, дескать, всю обвязал веревками, крепко заткнул ей рот, повелел положить в гроб и живую похоронить.

Наверное, и теперь найдутся среди наших читателей люди, которые согласятся: “А и правильно! Не сумела сохранить честь до свадьбы, опозорила распутством мужа — вот тебе и поделом!” И еще воспаленной ревностью оправдают дикую месть, припомнив, что вообще в те времена нравы были жестокими, и женщину, если согрешила она в молодости, а после венчания это открылось, если не подпускала к себе благоверного, выгоняя его из постели грубостью либо притворством, пороли принародно батогами. Могли и в землю закопать по самый подбородок да приставить надсмотрщика, чтоб никто из жалостливых прохожих не давал преступнице ни есть, ни пить...

Однако Иван Васильевич в адвокатах не нуждается, не судьи мы ему! Человек просвещенный (проштудировал все книги дворцовой библиотеки, особливо по священной, церковной и римской истории), он жил по собственному разумению. В 13 лет затравил псами князя Шуйского, в 16 лет принял титул самодержца, потом покорил Казань, завоевал Астрахань, учредил в Москве книгопечатание, присоединил Сибирь... В шестнадцать же годков женился на Анастасии Романовне Захарьиной, неистово любил ее и называл “своей юницей”. Увы, “вражьим наветом и злых людей чародейством и отравами царицу Анастасию извели”, — жаловался потом царь. Он возил ее по монастырям, по святым местам, надеясь, что она выздоровеет, богатыми дарами осыпал лекарей. Все напрасно!

А на восьмой день после погребения Анастасии случилось то, о чем составители хроник пишут обтекаемо: освободившись от семейных обязанностей, Иоанн IV предался необузданному разврату. Сам же он относил это к царским потехам. Ну, например, едет Иван Васильевич по городу или деревне, навстречу — местные бабы. И какая-нибудь из них ему непременно глянется. “Эй, Федька, — кричал тогда государь постоянному своему спутнику Федору Басманову, — доставь-ка мне вон ту...” Федька — команду стражникам. И начиналась облава.

Пойманных баб сгоняли к самому богатому дому, хозяев которого выталкивали на мороз, сени же заполняли пленницами. Поскольку Иван Васильевич к тому часу не помнил, какая именно из них ему понравилась, всех задержанных раздевали донага и по одной запускали в жаркую спальню, где повелитель московский весело и не уставая ублажал неукротимую похоть. Правда, тех, кто кричал заполошно от страха и сопротивлялся, немедля выставляли на холод голыми и босыми и держали так подолгу, пока не запросятся назад.

Некий итальянец, путешественник, занес в дневник и другой поразительный факт: увидев жену одного из служилых людей, Иван Васильевич задался целью сблизиться с нею. Уж он ее и подкупал, и преследовал, и угрожал... Ничего не действовало! И тогда, напившись, в сопровождении собутыльников он ворвался в избу, где семья несговорчивой женщины как раз обедала. Мужа скрутили, сграбастали и жену, и царь наконец-то овладел ею прямо здесь, в горнице, на глазах у супруга. А так как тот вырывался и сквернословил, явно выказывая измену царю-батюшке, смутьяну отсекли голову.

Иностранные гости, наезжавшие в Московию, рассказывали потом в путевых заметках, как царские посланцы рыскали по городу, хватали женщин во дворах и отвозили во дворец, а там “царь со своим другом Басмановым и другими надругивались над ними, а изнасиловав их и задушив, развозили трупы”. Пастор Одерборн, описывая налет опричников на немецкую слободу в Москве, констатировал: с девушек срывали одежды, насиловали и умерщвляли, и Иоанн участвовал в сем...

Множество подобных историй числилось за Иваном Васильевичем, который и сам нередко хвастался, что мужеское естество его укрепляется стараниями женок опальных людишек. Конечно, надо, наверное, внять предостережению одного из исследователей: иностранные визитеры, особенно немцы и поляки, враждебно относясь к России, стремились всячески дискредитировать Иоанна и распространяли про него разные басни.

В этом смысле, дескать, большего доверия заслуживают отечественные историки. Однако и они не льстили монарху. Повествуя, например, о том, что через год после смерти Анастасии он женился на дочери черкесского князя Темрюка, при крещении нареченной Марией, российские историки не скрывают: Иван IV продолжал вести жизнь пьяную и развратную. Как и прежде, опричники похищали для него горожанок, отвозили их в подмосковное село Тайнинское, где в Садомских палатах, принадлежавших Малюте Скуратову, пировал и развлекался царь. Если полонянка не вцеплялась, бранясь, в государеву бороду, не норовила выцарапать ему глаза, не метила коленкой в межножье, а с покорностью следовала царской воле, Иван Васильевич, насладясь, умиротворенно говорил: “Ну, ступай с богом!” Затем вызывал кого-либо из опричников и добавлял: “Завтра он отведет тебя к мужу, но, чтобы это сталось, угоди и ему со тщанием...” Несогласных же и строптивых сажали в мешки и затаптывали в болотную трясину.

Как и прежде, забавлялся Иван Васильевич охотой голых девок — крестьянок заставляли ловить всполошенных кур. Молодицы, расставив руки, метались по пыльной площади, сгибались, падали, вскакивали, мчались за очумелой птицей, и это мельтешенье задов, колыханье грудей, беззащитная обнаженность плоти возбуждали государя. Он безудержно хохотал и хватался за лук. Натягивая тетиву, нацеливал стрелу: костлявым — в лопатку, толстушкам — в ягодицу.

Похожее возбуждение он, наверное, испытывал при казни Бориса Телепнева — князя посадили на кол, но так, чтобы он видел, как пьяные опричники, сменяя друг друга, сосредоточенно насилуют его мать, распятую на телеге... Издевательство над старухой — зрелище мерзкое, но Иоанну IV оно не претило. Он не однажды самолично пытал в застенках своих предполагаемых противников, в совершенстве освоил ремесло заплечных дел мастера. Изломав жертву, он появлялся во дворцовых покоях преобразившимся, радостно просветленным и даже не обращал внимания на вспыльчивые придирки Марии Темрюковны, слывшей в Москве женщиной злой и невоздержанной на язык.

Сколь ни странно, в этот период, как говорили, поддался он еще одному грязному соблазну — разврату противоестественным образом с Федором Басмановым. Кто кого склонил — не суть важно. Важнее, что об их неосторожной связи стало известно, и боярин Димитрий Овчина-Оболенский в сердцах упрекнул Басманова: “Ты служишь царю гнусным делом содомским!” Встревоженный Басманов прибежал к Ивану Васильевичу, и тот распорядился затащить боярина в погреб, накачать вином и удавить.

А вскоре отправилась на тот свет и царица Мария Темрюковна. Ее, как и первую жену Грозного, отравили. Отравили и третью жену — Марфу Васильевну Собакину, выбранную царем из двух тысяч московских невест. Причем скончалась она буквально через несколько дней после свадьбы. “Преставилась, — по словам самого Ивана Грозного, — еще до разрешения девства”. Загадочная закономерность! Конечно, у царя было немало недругов, много знатных родов хотели бы видеть на престоле рядом с самодержцем свою ставленницу и потому рискнули бы устранить более удачливую конкурентку. Только отчего не вспомнить, кстати, что Иван Васильевич неплохо, кажется, разбирался в химии. Он изобрел состав, “некую составную мудрость огненную”, которую называл “поджаром”. Он поджигал им новгородцев, захваченных в походе против этого города, и люди вспыхивали, подобно факелу. К тому же, может, Марфе нелюб был 40-летний, по тогдашним меркам, старик, грубый, властный и сумасбродный, и она под всякими предлогами удаляла его от себя. Почему бы и нет? Разве трудно в такой ситуации угадать финал? Разумеется, девушку отравили.

Четвертую жену — Анну Колтовскую — травить никто не стал, ее Иван просто отправил в монастырь. Пятую утопил в пруду, седьмую живой положил в гроб. Восьмая — Мария Нагая, дочь боярина, — терпеливо сносила издевательства и побои, боясь, что и ее постигнет участь предыдущих жен. Она родила сына, вновь забеременела и затаилась, прослышав, будто ее повелитель задумал жениться в девятый раз.

А Иван Васильевич, охладевший к супруге и при одном взгляде на нее впадавший в бешенство, и впрямь затеял сватовство — отправил посольство к английской королеве Елизавете, надеясь заполучить руку и сердце ее племянницы Марии Гастингс. Ему было 52 года, он выглядел дряхлым. Из-за какого-то гниения внутри от него исходил отвратительный запах, беспутная жизнь с бесчисленными сексуальными забавами превратила его в развалину, однако огонь свирепых страстей еще не погас — он пламенно возжаждал Марию Гастингс, хотел в первую же ночь показать себя удалым молодцом и потому призвал иноземных врачей, российских знахарей и знахарок. В монастырях и церквах ведено было неустанно молиться за здоровье царя. Он раздавал щедрые милостыни, выпускал из темниц заключенных. Жаловался: его околдовали, и в доказательство, сняв рубаху, демонстрировал грудь и спину, покрытые волдырями. Прикладывал к ранам драгоценные камни, которые якобы должны излечить его. Он не верил, что умрет, хотя колдуны предсказали дату смерти: 17 августа 1584 года. В этот день, проснувшись, он чувствовал себя превосходно, приказал истопить баню, с удовольствием мылся. Послал нарочного к запертым в подвале колдунам, чтоб сказали им, что государь живой и бодрый и еще не решил, сжечь их или зарыть в землю за лживые их реченья... “Пусть не гневается, — ответили узники, — день только наступил, а кончится он солнечным закатом”. Нарочный поспешил назад, но опоздал — усаженный после бани на постель Иоанн IV попросил подать шахматы и, расставляя фигуры, упал. И отлетел дух великого грешника...

Невысокий, крепко сложенный офицер энергичным шагом прошёл мимо пары, прощающейся на перроне. «Знаешь, кто это? Это Колчак-Полярный. Он недавно вернулся из северной экспедиции», - охотно объяснил муж. Ахнув от неожиданной встречи с известным исследователем сибирской Арктики, Анна всматривалась в удаляющуюся фигуру, пока она не исчезла вдалеке. Она навсегда запомнила случайную и мимолётную встречу с тем, кого знала всего пять лет, и с судьбой которого навсегда связала свою судьбу.

Анна Сафонова родилась в Кисловодске в 1893 году в семье известного музыканта. С юности девушка увлекалась живописью, изучала иностранные языки. В 18 лет вышла замуж за своего троюродного брата – красавца, героя Порт-Артура С. Н. Тимирева. Он был энергичен и смел в поступках, привлекателен и… намного старше Анны.

В 1914 году, в начале войны России с Германией, у них родился сын, а вскоре муж получил назначение в штаб Командующего флотом в Гельсингфорсе. Молодая жена, оставив ребёнка на попечение няни, на три дня отправилась на новое место службы мужа, осмотреться и подготовиться к переезду.

В дни краткого визита Анна и познакомилась с офицером, встретившимся ей на Петербургском вокзале - оба оказались в одном гостеприимном доме. Не заметить Александра Васильевича Колчака было невозможно, в любой компании адмирал становился лидером. Прекрасный рассказчик, умный собеседник, обаятельный мужчина.… Весь вечер новые знакомые провели рядом.

Вскоре 21-летняя Анна Тимирева с маленьким сыном Володей переехала к мужу. В то же время в город перебрались жена Колчака Софья Фёдоровна с 5-летним сыном Славушкой. Эта высокая стройная женщина неполных 40 лет отличалась от других жён морских офицеров образованностью и тонким вкусом.

С момента знакомства Анна прониклась к ней симпатией и восхищение этой женщиной сохранила на многие годы. Как и другие офицерские жёны, летом они жили в дачном посёлке, часто виделись и много общались. А вот встречи с Колчаком случались нечасто – адмирал бывал в Гельсингфорсе наездами.

Анна, молодая, весёлая, подвижная женщина, её острый ум, общительность и интерес ко всему, что происходило вокруг, привлекали многих мужчин. Чувствуя силу своего обаяния, она привыкла к ухаживаниям кавалеров, а вот поведение Александра Васильевича не давало повода думать, что он испытывает какие-то глубокие чувства.

Она поняла это, случайно повстречавшись с Колчаком на ночной улице. Анна шла по улице, думая о тяготах военного времени, о том, как в такую пору ответственно иметь ребёнка, и вдруг увидела шедшего навстречу Колчака.

Они поговорили пару минут, условились вечером встретиться в общей компании и разошлись. «И вдруг я отчётливо подумала: а вот с этим человеком я ничего бы не боялась – и тут же: какие глупости могут прийти в голову!». Однако под «глупостями» скрывались взаимные зрелые чувства.

В ту тревожную пору виделись они нечасто, а выпадавшие свидания проходили, как правило, «на людях». Так прошли 1915 и 1916 годы. В своих воспоминаниях А. Тимирева пишет: «благодаря любви, для меня весь, предреволюционный 1916 год был радостью, праздником. Разбуди меня ночью, спроси, чего я хочу, скажу: «Видеть его!».

В любви она призналась первой: «Я сказала ему, что люблю его. Всегда хочу видеть его, думаю о нём, что для меня такая радость видеть его». И он ответил: «Я Вас больше чем люблю». Оба чувствовали горечь близкой разлуки, но были счастливы, что сейчас вместе.

 Вскоре счастливые дни прервали проводы Колчака, назначенного командующим Черноморским флотом, на которые собрались все обитатели городка. Он просил разрешения писать, она не отказала.

Вот и конец, думалось ей после проводов, другая жизнь, другие люди будут окружать обаятельного офицера, весьма увлекающегося человека. Жизнь пошла своим чередом, только без него. Как-то вечером, когда на побывку приехал С. Тимирев, дачное общество собралось на ступеньках террасы. Вдруг подошел рослый матрос в сопровождении горничной С. Колчак. Он передал Анне письмо от адмирала и стал дожидаться ответа.

Появление матроса произвело эффект необычайный. Толстое послание читать было некогда, Анна поспешно написала в ответ несколько строк. Провожая на корабль мужа, она не могла скрыть радости, даже напевала всю дорогу, пока шли к причалу. Вернувшись, бросилась читать письмо, которое начиналось словами «Глубокоуважаемая Анна Васильевна» и заканчивалось «да хранит Вас Бог. Ваш Колчак».

Своё первое письмо он писал четыре дня – в ставке у царя, в Севастополе, в море, преследуя и обстреливая немецкий крейсер. Письма приходили часто – по почте, с оказией через Генштаб, где работал друг Анны, приезжавший в командировки в Гельсингфорс. Однажды, вручая очередное послание, он спросил: «Что же из всего этого выйдет?». Анна шутя заметила, что он и Софье Фёдоровне приносит письма. «Да, но только те письма тоненькие, а ваши такие толстые».

Софья Омирова вышла замуж за Александра Колчака в 1904 г. В мужа она была влюблена всю жизнь, прощала ему лёгкие увлечения, но на этот раз всё было более чем серьёзно. Чувствуя отстраненность супруга, зная о разговорах и пересудах, Софья Фёдоровна морально была готова к разрыву.

Она писала мужу, что хочет только «создать счастливое детство сыну», не навредить ему, а с подругой откровенно делилась своими подозрениями о том, что он оставит её и женится на Тимиревой. Софья была слишком благородна, и, несмотря ни на что, охотно переписывалась, общалась с разлучницей.

«Она была очень хорошая и умная женщина и ко мне относилась хорошо. Она, конечно, знала, что между мной и Александром Васильевичем ничего нет, но знала и другое: то, что есть, - очень серьёзно, знала больше, чем я…», - запишет в воспоминаниях А. Тимирева.

В начале февраля 1917-го С. Н. Тимирев получил отпуск, и супруги поехали в Петроград. Накануне отъезда – в день своих именин – Анна получила от Колчака корзину ландышей, заказанных по телеграфу. Оставлять их было жалко, и она заботливо пристроила душистые цветы среди вещей.

С первого раза в поезд сесть не удалось – с фронта лавиной шли дезертиры, вагоны были забиты. Прибыв в Гельсингфорс, супруги получили приглашение на вечер в Морское собрание. Открыв чемодан, Анна увидела замёрзшие ландыши. Это был последний мирный вечер перед революцией.

В Петрограде Тимиревы поселились в квартире родителей Анны. Как счастливо жили здесь прежде, дом всегда был полон гостей! Теперь все изменилось. В объятом революцией городе жизнь усложнялась с каждым днём, по улицам толпами ходили женщины, требуя хлеба, разъезжали конные патрули, не прекращалась стрельба. Надвигались грозные события.

Тимирев срочно уехал в Ревель. Анна долго не получала от него вестей. Она ничего не знала и о Колчаке, зато приходили тревожные новости о расстрелянных знакомых морских офицерах, об отречении царя от престола.

Новость о заключении Сепаратного мира с Германией застала Колчака в Японии. Он решил повременить с возвращением на охваченную революцией Родину и обратился к английскому консулу с просьбой принять его на службу. Прошение удовлетворили, и русский адмирал принял командование Месопотамским фронтом, однако к месту назначения не доехал – получив в Сингапуре новое назначение.

Из Харбина он отправил письмо Анне, звал к себе, и она решилась на дальнюю поездку. Наблюдая за спешными сборами жены, Тимирев спросил, вернется ли она к нему. «Вернусь», - ответила Анна. Она хотела только увидеть Александра Васильевича, услышать его голос.

Чтобы встретиться, они с двух сторон объехали земной шар. На вокзале не узнали друг друга в толпе сошедших с поезда пассажиров: Анна была в трауре – незадолго до отъезда умер её отец, а он в непривычной форме защитного цвета.

Анна устроилась в гостинице. По вечерам, освободившись от службы, сюда приходил Александр Васильевич, и это время было счастливым для обоих.

Проходил день за днём, Анне пора было уезжать, но не было сил расстаться. «А вы не уезжайте», - уговаривал Колчак. Трудно было порвать с прошлой жизнью, решиться на разрыв с мужем. Он давно решился и обо всём написал Софье Фёдоровне, которая достойно приняла решение супруга.

После смерти Колчака, жена адмирала затребовала его записи, хранившиеся в Пражском музее. Бумаг ей не выдали, и, наверное, это к лучшему. В основном это были письма, адресованные и неотправленные Тимиревой.

После реабилитации в 1960 г. Анна впервые возьмёт их в руки в московском архиве - через полсотни лет прочитает послания, полные душевного тепла и ласки.

Софье Колчак больно было бы читать «эти свидетельства его любви, несмотря на сдержанность тона и на то, что из них было ясно: между нами не было близости», - писала А. Тимирева.

До последнего дня она сохранила о Софье Колчак добрую память, признавалась, что если бы им довелось встретиться, они не были бы врагами. «Я вспоминаю её с уважением и душевной болью, но ни в чём не упрекаю себя. Иначе поступить я не могла».

Анна в письме объяснилась с мужем; продала своё жемчужное ожерелье, чтобы хватило денег на дорогу. Колчак не удерживал ее, верил, что вернётся. Встретившись с супругом, она решительно покончила с неопределённостью в их отношениях.

Объясняться с когда-то любимым человеком - тяжело, по-человечески было больно бросать его. Он просил одуматься, не совершать горьких ошибок. После тяжёлого разговора Анна уехала разбитой и измученной, оставив мужа в отчаянном состоянии и поручив знакомым заботиться о нём.

Наградой за перенесённые переживания и за все будущие несчастья стал счастливый месяц в Токио. Однажды они с Колчаком зашли в русскую церковь, там было почти пусто, служба шла на японском языке, но напевы - русские. Слушали молитву «Всем сердцем» - «самые лучшие слова для людей, связывающих свои жизни». Выйдя из церкви, Анна сказала: «Я знаю, что за всё надо платить – и за то, что мы вместе тоже, - но пусть это будет бедность, болезнь, что угодно, только не утрата той полной нашей душевной близости, я на всё согласна». Родство душ они сохранили до последнего мига, а за недолгое счастье быть вдвоём поплатились жестокими страданиями.

Примкнув к «белому движению», адмирал Колчак в сражениях против Советской власти отстаивал идеалы и принципы, по которым жил и служил Родине долгие годы.

В мае-июне 1919 года две армии Колчака были разбиты, начался распад вооружённых сил, дезертирство. Охранявшие адмирала чехи передали его эсерам-меньшевикам, захватившим власть в Иркутске.

В январе 1920 г. бывшего Верховного правителя России заключили в губернскую иркутскую тюрьму. Анна добровольно последовала за Колчаком, чтобы помочь ему выстоять, сохранить достоинство, поддержать в последние дни.

Оба устали жить в постоянном напряжении. В лютые морозы, двигаясь по страшному пути отступления сквозь бесконечную Сибирь, оба предчувствовали неизбежную гибель. Не раз прощались: «вы были для меня самым близким другом, и самой желанной женщиной на свете», - говорил Колчак.

Годы спустя А. Тимирева не могла смотреть на морозные узоры на стекле без душевного содрогания – оживали тяжёлые воспоминания тех безнадёжных дней. Для неё Александр Колчак был не только любимым мужчиной, но и учителем жизни. Она разделяла его жизненные и нравственные ориентиры, принципы.

Во время прогулок по тюремному двору они часто вспоминали счастливые моменты. Каждый день арестованным пленникам разрешали свидание, и они, словно в старые времена, брались за руки и ходили, ходили. Последняя записка Анне содержала признание: «Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось – только бы нам не расставаться».

…7 февраля 1920 года, на следующий день после дня рождения Колчака, Анна слышала, как ночью его уводили, а сквозь щель двери видела серую папаху пленника.

Стояла лютая февральская ночь, луна светила в окно, очертания чёрной решётки отражались на полу. В час, когда он прощался с жизнью, её свалил мертвый сон.

На берегу речки Ушаковки, в месте её впадения в Ангару, Александра Колчака расстреляли, труп сбросили в прорубь. Наутро тюремщики прятали глаза от Анны. Она спросила у коменданта: «Скажите, он расстрелян?». Комендант не посмел сказать ей правду. «Его увезли, даю вам честное слово». «Не знаю, зачем он это сделал, я была ко всему готова, это только лишняя жестокость, комендант ничего не понимал».

На полвека Анна Васильевна Тимирева пережила дорогого ей человека. Всю жизнь она расплачивалась за дни, проведённые рядом с ним – перенесла семь арестов, жила в неволе. В перерывах между ссылками зарабатывала на пропитание библиотекарем, маляром, чертёжницей, бутафором в театре, архивариусом. Где бы не находилась она по воле злого рока, не проходило и дня, чтобы она не вспоминала то, что было прожито рядом с ним. Все пять лет – от первой встречи в Петербурге до выстрела февральской ночью.

 

АДМИРАЛЪ....
 

Полвека не могу принять,
Ничем нельзя помочь,
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь.
А я осуждена идти,
Пока не минет срок,
И перепутаны пути
Исхоженных дорог.
Но если я еще жива,
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе.

1970 год

 

«Во время отступления из Омска, когда Александр Васильевич решил перейти в бронированный паровоз и, если надо, принять бой, мы прощались, как в последний раз, - вспоминала Анна Васильевна. - Он сказал: «Я не знаю, что будет через час. Но вы были для меня самым близким человеком и другом и самой желанной женщиной на свете».

 

«Был июнь (июль) месяц (1918 год. - Прим. ред.), ясные дни, тихое море. Александр Васильевич встретил меня на вокзале в Токио, увез в «Империал-отель». Он очень волновался, жил он в другом отеле. Ушел - до утра.

 

Александр Васильевич приехал ко мне на другой день. «У меня к вам просьба» - «?» - «Поедемте со мной в русскую церковь».

Церковь почти пуста, служба на японском языке, но напевы русские, привычные с детства, и мы стоим рядом молча. Не знаю, что он думал, но я припомнила великопостную молитву «Всем сердцем». Наверное, это лучшие слова для людей, связывающих свои жизни.

Когда мы возвращались, я сказала ему: «Я знаю, что за все надо платить - и за то, что мы вместе, но пусть это будет бедность, болезнь, что угодно, только не утрата той полной нашей душевной близости, я на все согласна…».
(Из воспоминаний Анны Тимиревой)

Анна Васильевна Тимирева после расстрела адмирала Колчака в феврале 1920 года прожила еще полвека, проведя в тюрьмах, лагерях и ссылках в общей сложности около тридцати лет. Во второй половине XX века Анна Васильевна работала консультантом по этикету на съемках фильма Сергея Бондарчука "Война и мир", который вышел на экраны в 1966 году, а в 1968-м получил "Оскар".
 

  

Н

ачалом курьезной истории, с которой мы хотим вас познакомить, служит записка, сочиненная одной из московских барышень. Вот она — буква в букву:

“Я, миластиваи Гасударь дядюшка, принашу майе нижайшее патьчтение и притом имею честь рекамандовать в вашу миласть александра василиевича и себя такжа, и так астаюсь миластиваи гасударь дядюшка, пакорная и верная куслугам племяница варвара Суворава”.

Пусть вас не удивляет масса ошибок: тогда, в январе 1774 года, было немало девиц, в совершенстве освоивших науку флирта, но так и не научившихся грамоте. Пусть вас удивит другое...

Например, то, что Варвара Суворова — жена знаменитого нашего полководца, о существовании которой отечественная история в нынешнем веке целомудренно молчала. Поколения советских людей выросли в убеждении, что, окромя денщика Прошки, иных спутников в жизни прославленного генералиссимуса не наблюдалось. Возможно, так оно и было до 1773 года, когда отец Александра Васильевича — отставной генерал-поручик, скупостью и умением вести хозяйство сколотивший стояние, спохватился: сыну — 43 года, а продолжения роду по мужской линии нет! Холост сын, хотя всем хорош: не мот, не кутила, подвигами своими военными приобрел громкую известность, пользуется расположением императрицы Екатерины Великой, удостоился генеральского чина, не обойден и орденами... Ему бы теперь невесту достойную! Да ведь он и намерения не выказывает!

И решился старик (ему шел семидесятый) самолично устроить счастье любимого отпрыска. Обеих дочерей он уже выдал замуж, получив таким образом некий опыт сватовства, присмотрел Суворов-старший подходящую, по его мнению, девушку — старшую дочь князя Ивана Прозоровского, тоже отставного генерала. Она ему понравилась: статная, полная, румяная, настоящая русская красавица! Правда, 23 года, про таких говорят: перестарок! Но и жених не юноша. А что засиделась в девках — понятно: князь Прозоровский в больших долгах и до такой степени стеснен в средствах, что может дать лишь самое ничтожное приданое — 5 тысяч рублей. Кто из выгодных кавалеров на сию бедность польстится?

Короче, Суворов-отец выхлопотал Суворову-сыну кратковременный отпуск с турецкого фронта, и тот прибыл в Москву, чтобы услышать категоричное: “Женись!” “Воля ваша”, — согласился Александр Васильевич, привыкший беспрекословно повиноваться родителю.

Конечно, не о таком суженом мечтала Варвара Ивановна, блиставшая на балах в окружении поклонников. И вдруг вместо любого из них — маленького росточка, морщинистый, с редкими волосами и неправильным носом, вдобавок еще и прихрамывающий, из-за постоянного пребывания среди грубых солдат не умеющий вести себя в свете... дикарь! Она глянула на него сверху вниз, хотела было изобразить на лице гримаску, однако воздержалась, ограничилась вздохом.

“Изволением божиим брак мой совершился благополучно”, — письменно извещал Александр Суворов родственников. А Варвара о том же отправила уже прочитанную вами записку дяде — российскому вице-канцлеру князю Александру Голицину, крупному сановнику, который, по ее разумению, мог бы при случае покровительствовать неожиданному супругу.

Отныне суждено было Варваре Ивановне мотаться вслед за мужем по просторам империи, куда бросала его служебная надобность. Тряские дороги, чужое жилье, неотесанный денщик взамен горничной и кухарки одновременно, гарнизонные дамы непонятного происхождения и ни слова не ведающие по-французски, неразговорчивый благоверный, впадающий в неистовство оттого, что она позволила заказать себе новое платье, поскольку гардероб ее скуден и не соответствует положению Надо заметить, что Варвара Ивановна с детства не терпела отказов, мягкостью характера и уступчивостью не отличалась, и стоило вспыхнуть семейной стычке, она с холодной надменностью, свойственной дамам, знающим себе цену, метала в генерала стрелы обличения: ваш казарменный аскетизм дурно пахнет, вы скупы до отвращения, вы... вы... вы!.. Завершающий сражения победами, здесь он бывал повержен и растоптан, унижен и оскорблен, однако и под бурными натисками манеры и натуру свою сохранял в целости.

Между тем родилась у них дочь Наталья, затем Варвара еще дважды беременела, но, к горю, оба раза произошли выкидыши. А в сентябре 1779 года нарочный от генерала Суворова доставил в Санкт-Петербург, в славянскую духовную консисторию, челобитную, адресованную “державнейшей государыне Екатерине Алексеевне”, — Суворов просил о разводе! Причем верный правилам экономии, употребил не дорогостоящую гербовую бумагу, как следовало, а простую, мол, за неимением гербовой. И не собственноручно изложил суть, а вызвал писаря и продиктовал ему (по канонам, принятым для штабных донесений, — с пунктами и подпунктами) слезное обращение к самодержице всероссийской. В параграфе втором он по-армейски четко сформулировал причину столь серьезного шага.

Оказывается, еще в 1777 году, когда генерал по болезни находился в местечке Опошне, “оная Варвара, отлучась своевольно” от мужа, впервые дала повод заподозрить ее в развратных действиях — презрев приличия и честь, она напропалую кокетничала, по словам Александра Васильевича, “с двоюродным племянником моим С.-Петербургского драгунского полка премьер-майором Николаем Сергеевым сыном Суворовым”. Разумеется, взревновавший муж “со всякою пристойностью отводил ее от таких поступков” напоминаниями о страхе божием, законе и супружеском долге. Увы, наплевав на все это, изменщица “предалась неистовым беззакониям, таскаясь днем и ночью под видом якобы прогуливания с означенным племянником по пустым садам и прочим глухим местам”.

Как далеко у них зашло, Александр Васильевич не уточнял, но развитие событий прослеживал:

“И в Крыму в 1778 году в небытность мою на квартире оный племянник тайно был впускаем в ее спальню. А потом и сего года, по приезде в Полтаву, он же жил при ней до 24 дней непозволительно...” Податель челобитной брался при необходимости "Доказать и уличить свидетелями” преступление Варвары, однако не учел одного обстоятельства, весьма важного. Императрица в тот период наслаждалась романом с бог знает каким по счету фаворитом — тенором Корсаковым, произведенным в генерал-адъютанты и камергеры с пожалованием знака особого отличия: как и его предшественники, Корсаков носил на груди миниатюрный портрет Екатерины Великой, осыпанный бриллиантами.

У самой же государыни, по слухам, медики обнаружили неизлечимую болезнь — бешенство матки и, дабы только умерить недуг, рекомендовали изготовить специальное кресло с регулируемыми подлокотниками, откидывающейся спинкой и иными ухищрениями, позволяющими телу принять положение, наиболее удобное для достижения удовольствия при интимном свидании. Так что Екатерина, изучив прошение, наверное, посочувствовала Варваре Ивановне. Ах, как она ее понимала! Консистории поручено было генералу Суворову отказать, поскольку де “свидетелей и других крепких доводов не изъяснил”. И вообще не туда обратился, а также не уплатил пошлину. Раздраженный жалобщик нанял ходатая-крючкотвора, дело, хоть и останавливаемое препятствиями, вроде бы двинулось, но тут повторно вмешалась императрица, посоветовав князю Ивану Прозоровскому принять собственные меры. В результате Варвара Ивановна, срочно покинув Москву, помчалась в ставку мужа и пала ему в ноги, моля о прощении.

Примирение было радостным и торжественным. Александр Васильевич, человек верующий и богобоязненный, взял себе за обычай каждый конец семейного раздора отмечать в церкви. Граф Суворов облачался в солдатский мундир, графиня Варвара — в простое крестьянское платье, приглашались два-три очевидца, священники. Граф и графиня, встав на колени, долго молились и плакали, прикладывались к образам, били поклоны, воздевали оуки... А в заключение, распростершись на полу перед протоиереем, просил граф Суворов: “Прости меня с моею женою, разреши от томительства моей совести!”

И наступало умиротворение!

Однако в мае 1784 года в столицу нагрянул некий ростовский купец, назвавшийся Иваном Курицыным, и вручил канцеляристу Синода... новое прошение генерал-поручика и кавалера Александра Суворова “о разводе первым браком с женою моею, Варварой Ивановой дочерью, в рассуждении чинимого ею прелюбодеяния”. Что за напасть?! В своем послании на высочайшее имя граф необыкновенно кратко, уклоняясь от подробностей, сосредоточился на главном: “...будучи прощена, она мною принята была по-прежнему в сожитие, но, наруша свою клятву, сделала прелюбодеяние с Казанского пехотного полка секунд-майором Иваном Ефремовым сыном Сырохновым...”

Ну и везло же Варваре Ивановне с этими майорами! Члены Синода, не забыв отношение государыни к первой скандальной тяжбе, и это ходатайство отклонили, сопроводив его такой массой придирок и замечаний, ссылок на регламенты и указы, что разобраться в них и закоренелому сутяжнику было бы затруднительно. В столице поговаривали, будто опять вмешалась Екатерина, как раз восхитившаяся достоинствами нового фаворита — генерала Ермолова. Упрямый же Суворов, закусив удила, то обращался за помощью к Потемкину, то наносил визиты в дома петербургской знати и поливая супругу грязью, всем и каждому трагически живописал свои семейные неурядицы, то требовал, чтобы князь Прозоровский согласился взять назад Варварино приданое... Дочь Наталью он отдал на воспитание в Смольный институт, строжайше воспретив ей видеться с матерью. Александр Васильевич и сам с Варварой больше не виделся, а сына Аркадия, родившегося в первый день августа, через два месяца после подачи заявления в Синод, признать не спешил. Покинутой жене назначил пенсию — сначала 1200 рублей в год, потом — 3000 и очень обижался изумлению знакомых: “Помилуйте, граф, это же сущий пустяк! Сейчас любовниц, отправляемых в отставку, награждают поместьями, приносящими 80 000 дохода”.

Сына Суворов все-таки признал после того, как Екатерина Великая во внимание к заслугам полководца назначила 11-летнего Аркадия камер-юнкером к великому князю Константину Павловичу. Назначение приблизило мальчика к царской семье, и надо было позаботиться о его воспитании и образовании. Что же касается изгнанной супруги... Она жила бедно в роли приживалки у родственников, почти не показываясь на людях. Все попытки Варвары Ивановны получить от мужа хоть какое-то воспомоществование тот отбивал безжалостно, как атаку противника. Возмущенный император Павел, наследовавший трон после Екатерины, распорядился провести ревизию имущества несгибаемого полководца, и ему доложили, что у Суворова каменный дом в Москве, 9080 душ крестьян, с которых он имеет 50 000 в год оброку, и на сто тысяч алмазных вещей. “Передайте Суворову, — последовало высочайшее пожелание, — чтобы снизошел к нуждам жены”.

— Мне сие постороннее, — ответствовал Суворов.

Тем не менее Павел проявил твердость: Варвара Ивановна, обнищавшая и одинокая, понаделавшая долгов, поселилась в московском каменном доме. И поднять ей пенсию до 8000 рублей генералиссимуса тоже вынудили. Хотели заставить погасить и долги графини, но Александр Васильевич занял глухую оборону и неколебимо держал ее до самой кончины, последовавшей б мая 1800 года. Даже на смертном одре, когда по традиции отпускаются все обиды и прегрешения, он и словом не обмолвился о супруге.

Она пережила его на шесть лет. И, умирая, простила... На все, господи, воля твоя!

   Казалось, что жизнь с рождения предоставила ему счастливый билет. Долгожданный отпрыск «голубой крови» он сразу имел все: и деньги, и титул, и положение. Единственное, чего ему не хватало в жизни, так это здоровья. Впрочем, если бы не досадный физический недостаток, возможно мир так никогда бы и не узнал великого провокатора Тулуз-Лотрека.

24 ноября 1864 года в родовом поместье на юге Франции на свет появился мальчик, чье имя вобрало в себя все величие его знаменитых предков. Анри-Мари-Раймон де Тулуз-Лотрек – Монфа, потомок графов Тулузских и виконтов Лотреков, чьи корни затерялись в генеалогических дебрях королевских семей Франции и Англии. Наследственная необузданность и жизнелюбие сочетались в нем с утонченной чувственностью аристократа.

В атмосфере любви и неги мальчик год за годом постигал науки высшего света. Верховая езда, охота и, конечно же, исскуство. В семье все были талантливы и умели рисовать. У него не было выбора. Первые рисунки маленького Анри заботливо собирала и хранила мать, а когда болезнь вовсю заявила о себе, эта страсть помогла ему выжить.

Беда случилась в 1878 году, когда на каникулах в Альби четырнадцатилетний Анри ломает сначала левую, а спустя год – правую ногу. Обнаружилось врожденное заболевание костей, результат кровосмесительного брака его родителей. Граф Альфонсо и графиня Адель, были двоюродными братом и сестрой. Родственные браки были отнюдь не новостью для высшего света, вот только маленький Анри так уже больше никогда и не вырос, остановившись на трагичных 152 сантиметрах.

Забвение находит в живописи, одержимо перенося на полотна лошадей и собак. Семья приветствует его желание стать художником и 18-летний юноша поступает в школу известного портретиста Леона Бонна. Мастер по достоинству оценил способности нового ученика, однако не принял его аляповатый, несколько гротескный рисунок. Лотрек переходит в мастерскую Фернана Кормона, где вместе с Ван Гогом проходит пятилетний академический курс.

Уже тогда стало понятно, что рамки традиционной натуралистической живописи для него малы. Работая по двадцать часов в сутки, он вырабатывает собственный почерк, ищет свою нишу в искусстве, отвергая любые каноны и беззастенчиво смешивая стили и направления. Повинуясь воле художника на полотнах Тулуз-Лотрека китайский теневой рисунок послушно соединился с техникой импрессионистов и приемами мастеров Возрождения, создав неповторимый колорит и выразительность характерных персонажей его картин.

Мастерская Кормона находилась на Монмартре, который в то время был небольшой деревушкой в пригороде Парижа. На выходные туда съезжался рабочий люд, желающий после трудовой недели отдохнуть в атмосфере веселья и развлечений. Монмартру было что предложить своим посетителям. Кафе-шантаны, цирковые балаганы, публичные дома, знаменитые кабаре, в том числе «Мулен Руж», «Ша Нуар», «Мирлитон» - карусель этого вечного праздника как магнитом притягивала творческую богему.

В карновальном мире Монмартра Лотрек не чувствовал своей ущербности, сливаясь с толпой таких же обделенных и обездоленных, в парах абсента и пьяного угара изо дня в день развлекавших публику. Он поселился на Монмартре и беспорядочные персонажи этого гротескного мира перекочевали на его полотна, поражая выразительностью характеров и экспрессией чувств.

Своей кистью он увековечил звезд Монмартра Ла Гулю, Жана Авриль, Аристид Брюан, Ивет Гильбер, которая, увидев свой портрет, меланхолично заметила: «Ну и уродину вы из меня сделали!». Рука мастера подмечала самую суть человека, настоящую, неприкрытую, пусть малопривлекательную, но завораживающую своей искренностью и точностью.

Он мог себе позволить быть независимым. Родительское состояние давало ему возможность заниматься тем, чем хочется и не искать одобрения публики. В поисках новых типажей он обращается на самое дно, в мир парижских проституток. Несколько месяцев он провел в доме терпимости и посвятил этим отверженным созданиям более сорока картин и литографий.

За размалеванными лицами и полуприкрытой наготой жриц любви острый взгляд художника сумел рассмотреть потерянность, усталость, сердечность этих, как и он сам, выброшенных на окраину жизни женщин. Впоследствии он с теплотой вспоминал дни, проведенные в борделе: «Там я чувствовал себя дома».

Богемный угар не прошел даром для его здоровья. Напряженная работа, разгульная жизнь, постоянное недосыпание, алкоголизм и плохо залеченный сифилис обрушились на него учащающимися галлюцинациями и раздвоением личности. Друзья помещают его в психиатрическую клинику. Он пытается вырваться, зовет на помощь отца, чтобы доказать врачам свою вменяемость рисует по памяти.

Отец, сохраняя честь семьи, предпочел не вмешиваться в это дело, на помощь пришел друг, Поль Вио, под поручительство которого Тулуз-Лотрека через два с половиной месяца выпускают из больницы. Вместе они совершают последнее в жизни художника путешествие, там он вновь начинает рисовать. Только картины эти уже лишены солнечной яркости так присущей его кисти. Как будто предчувствуя скорый конец, он наполняет свои полотна темными красками и ощущением тревоги. 9 сентября 1901 года его не стало. Как и Ван Гогу, судьба отвела ему 37 лет жизни.

  

Д

вадцать третьего августа 1628 года английский портовый город Портсмут был переполнен военными и придворными. Лучший дом в городе, предоставленный главнокомандующему, напоминал пчелиный улей: гонцы и оруженосцы сновали во всех направлениях, военачальники совещались о том, что теперь делать. Накануне французы сняли осаду с протестантской твердыни – города Ла Рошели, и теперь помощь англичан там была не нужна. Значило ли это прекращение войны? Для того чтобы принять окончательное решение, главнокомандующему следовало вернуться в Лондон – к парламенту и королю.

Дорожный экипаж был подан, и блистательный вельможа в сопровождении свиты шел по коридору к парадным дверям. Внезапно откуда-то из-за угла мелькнула черная тень, сверкнуло лезвие кинжала, и через секунду все было кончено. Герцог Бэкингем, фактический владыка Англии, тринадцать лет ослеплявший Европу блеском своих побед не столько на полях сражений, сколько в альковах красавиц, был убит неким Джоном Фельтоном, солдатом и протестантом-фанатиком, который даже и не думал бежать с места преступления, а преспокойно отдался в

руки

стражи. Убийца заявил, что “покарал нечестивца”, и через несколько дней был повешен.

Так на тридцать восьмом году оборвалась жизнь одного из самых удачливых авантюристов семнадцатого века, фаворита двух английских королей – Иакова Второго и Карла Первого, любовника французской королевы Анны Австрийской и бесчисленного количества женщин самого разного происхождения. Так погиб Георг Вильерс, герцог Бэкингем…

Стоустая молва давно разнесла по всему французскому королевству легенды о необычайной красоте, уме, обаянии герцога. И, главное, о его неотразимости и фантастическом количестве жертв его волокитства. На балу, данном на второй день торжеств по случаю свадьбы сестры французского короля принцессы Генриетты с английским королем Карлом появился, обращая на себя всеобщее внимание, великолепный герцог Бэкингем — к восторгу дам и бешеной зависти кавалеров. Высокий ростом, превосходно сложенный, с пламенными черными глазами, герцог мог бы вскружить не одну женскую головку, явись он хоть в рубище дровосека. Но этот красавец был одет в серый атласный колет, расшитый жемчугом, с крупными жемчужинами вместо пуговиц. На шее в шесть рядов красовалось ожерелье из столь же крупных жемчужин...

Но и это еще не все. В уши герцога были вдеты бесценные жемчужные серьги. Кстати, добрую половину драгоценностей герцог рассыпал по залам дворца во время танцев: жемчужины оказались плохо пришитыми. Подбирать же их милорд счел ниже своего достоинства.

- Ах, не утруждайтесь такой мелочью, - отмахивался он от тех, кто пытался вернуть ему драгоценности. – Оставьте себе эту безделицу на память.

Ослепив весь французский двор богатством и красотой, герцог удивил его и своей грациозностью в танцах. Несколько кадрилей он был кавалером Анны Австрийской, и на глазах сотен гостей начался их роман. Роман авантюрный. Роман блистательный. Роман столь же великолепный, сколь и безнадежный. Роман, которого не должно было произойти...

Только стечением самых невероятных обстоятельств можно объяснить такую судьбу, которая выпала на долю отпрыска бедного провинциального дворянина и горничной. Родители не могли дать сыну ничего: ни знатного происхождения, ни богатства, ни даже фамильного поместья. Единственным достоянием юного Георга была его внешность: мальчик был поразительно хорош собой. Но его мать слепо верила в астрологию, предсказания и судьбу вообще, а какая-то старуха-гадалка предсказала ей, что ее ненаглядного, обожаемого сыночка Георга ждет блистательное будущее — почти королевское. И мать тратила последние гроши на то, чтобы мальчик получил достойное образование, а также из кожи вон лезла, чтобы получить аудиенцию у короля Иакова и представить ему свое чадо. Потому что отлично знала: смазливого личика и изящных манер вполне достаточно, чтобы сделать карьеру при дворе Иакова I, обожавшего хорошеньких мальчиков.

Чести ни ей, ни королю это, разумеется, не делало, но для европейских дворов того времени ничего из ряда вон выходящего в таком пристрастии не было. Современники, правда, посмеивались:

- Елизавета была королем, теперь королева — Иаков.

Но к таким насмешникам никто не прислушивался, ибо во всем остальном король Иаков был практически безупречен: политикой не интересовался совершенно, религиозные вопросы предоставлял решать церковникам, чрезмерной жестокостью не отличался и фантастических сумм из казны не проматывал. Так что повидавшие всяких монархов и монархинь англичане бога напрасно не гневили, короля, как положено, почитали, а двор тем временем жил своей собственной жизнью. Фавориты сменяли один другого: кто-то заканчивал свою жизнь на эшафоте, кто-то исчезал в безвестности. Да и королевский двор тех времен был немыслим без фаворита.

И вот при королевском дворе, заботливо опекаемый любящей матерью, появился Георг Вильерс — шестнадцатилетний превосходный танцор, отличный наездник, талантливый актер. Кстати, именно в этом качестве он и одержал победу над сердцем короля: в комедии, игравшейся при дворе, Георг исполнил женскую роль. Двор рукоплескал, а король, плененный красотой “актрисы” и приятно возбужденный этим пикантным маскарадом, милостиво говорил с Георгом, потрепал его по щеке и через несколько дней... произвел в рыцари и камергеры королевского двора. Тут-то все и поняли: взошла новая ослепительная звезда. И не ошиблись.

Правда, первоначально карьера юного Георга стоила немало трудов, а точнее, унижений. Грозный для своих соперников-царедворцев, Бэкингем перед королем пресмыкался и паясничал хуже последнего шута.

— Ты шут? — спрашивал его король. — Ты мой паяц?

— Нет, ваше величество, — отвечал Георг, целуя его ноги, — я ваша собачка.

И в подтверждение этих слов тявкал и прыгал перед королем на корточках. Об остальных “услугах”, которые эта “собачка” оказывала своему повелителю, лучше умолчать. Но дело того стоило. Через четыре года Вилльерс, щедро награжденный поместьями, доходными местами, арендами, орденами, становился последовательно виконтом, графом, маркизом. Наконец, в двадцать лет он стал герцогом Бэкингемом, а фактически — некоронованным королем Англии и Шотландии. Сбылось предсказание старухи-гадалки!

Герцог и некоронованный король Англии! Такое положение может вскружить и убеленную сединами, куда более трезвую голову, а уж об ощущениях двадцатилетнего выскочки можно только догадываться. Правда, в политике он разбирался, тут нужно отдать ему должное. Точнее, великолепно ориентировался в той сложной системе интриг, предательств, подкупов и лицемерия, из которой политика тогда состояла. За это качество Бэкингем и был вознагражден по-королевски. Умирая, король Иаков завещал своему сыну и наследнику Карлу фаворита в качестве основного советника и наставника в государственных делах.

Справедливости ради следует сказать, что Иаков мог бы сделать и худший выбор: как политик герцог был, безусловно, талантлив. Тем более, что молодой король как раз был абсолютно бездарен в области государственных дел, они его просто не интересовали. Если бы не жуткая, мученическая кончина под топором палача, об этом короле, пожалуй, никто и не вспомнил бы уже через год после его естественной кончины. Примерный семьянин, добрый отец, не транжир, не мот, не игрок, не распутник…Какие причудливые пируэты все-таки выписывает судьба! Не будь юный Георг Вильерс так хорош собой, история Англии сложилась бы совершенно по-другому. И если бы не стойкая привычка делать все, сообразуясь только с личными интересами, а не с государственными, герцог не погиб бы от руки наемного убийцы и не подтолкнул бы короля Карла к эшафоту.

Впрочем, и король сыграл в жизни Бэкингема роковую роль. Точнее, не он сам, а его женитьба. Карл женился на сестре французского короля Людовика XIII принцессе Генриетте. А во время свадебных торжеств герцог увидел королеву Франции… И последние три года своей жизни потратил на то, чтобы добиться прочной благосклонности Анны Австрийской. Даже государственными делами занимался постольку, поскольку это могло помочь ему встречаться с любимой женщиной.

Свадебные торжества в Париже подошли к концу, и принцесса Генриетта, отныне английская королева, отправилась на свою новую родину. До морского порта ее сопровождал брат — французский король, невестка — французская королева и, разумеется, герцог Бэкингем. В дороге ловкая герцогиня де Шеврез нашла возможность устроить интимное свидание королевы с предметом ее грез.

В городе Амьене произошло событие, объяснения которому историки так и не нашли. Королева и герцог в сопровождении нескольких придворных отправились прогуляться по саду. Влюбленные уединились в беседке из живых цветов, откуда по прошествии некоторого времени раздался крик Анны. Сбежалась стража, переполошились придворные, застали королеву в слезах, а герцога – в великом смущении. Таковы факты, дальше начинаются сплошные загадки.

Почему закричала королева? Некоторые полагают, что этот крик послужил доказательством ее “добродетели и целомудрия”, на которые покусился герцог. Другие утверждают, что в Амьене королева, наконец, рассталась с невинностью. Но скорее всего, королева закричала от наслаждения. Знающие люди подтвердят: спутать такой крик со стоном боли или страдания довольно легко. И тогда все становится на свои места. Еще и потому, что Анне Австрийской ни с какой стороны не было выгоды привлекать к себе внимание воплями. Она бы стерпела что угодно, прекрасно понимая опасность и двусмысленность своего положения. Гордая красавица сумела бы сдержать крик боли, негодования, испуга и так далее, и тому подобное. К одному она не была готова и потому не смогла это предотвратить. Королева не сумела сдержать крика физического упоения.

Это подтверждается еще и тем, что королева действительно подарила герцогу алмазные подвески. Не в Париже, как утверждает Александр Дюма. В Булони, при расставании, на следующий день после рокового свидания. Королева плакала, Бэкингем плакал, а шпионы кардинала Ришелье поспешили донести своему шефу, что потерявшая от любви голову Анна Австрийская преподнесла своему любовнику аксельбант с двенадцатью подвесками — подарок ее венценосного супруга. Поступок, который можно объяснить только тем, что испытанное Анной блаженство полностью лишило ее осторожности. Было вполне очевидно, что герцог не положит подвески в сейф, чтобы тайком ими любоваться, а станет носить. Почему не подарила перстень, серьги, браслет, наконец? В общем, любую вещь, не уникальную, а просто дорогую? Ведь особой разницы в ювелирных украшениях для женщин и мужчин тогда не было. Да потому и подарила уникальную вещь, что испытала уникальные (для себя, разумеется) ощущения. В таких случаях королевы мало чем отличаются от подданных и творят ничуть не меньшие глупости.

Неудивительно, что возвращение королевы Анны в Лувр было сильно омрачено той грубой холодностью, которую проявил ее супруг. Это вряд ли можно поставить ему в вину: мало кто из мужей любит быть обманутым, да еще со столь бесстыдной откровенностью. Разумеется, к раздуванию королевского гнева приложил руку и кардинал Ришелье, оскорбленный не как отвергнутый любовник, а как государственный деятель, которому роман королевы путал все карты политической игры. Но Ришелье исхитрился извлечь выгоду и из романтической страсти королевы.

Дело в том, что в Лондоне оставалась любовница, точнее, одна из любовниц герцога Бэкингема — леди Клэрик. Ришелье еще во время пребывания блистательного герцога в Париже связался с его английской метрессой, уведомив красавицу-леди о новом увлечении Бэкингема. Миледи, столь же умная, сколь и красивая, дала посланцу кардинала бесценный совет:

— Конечно же, его преосвященству известно, — сказала она, — что теперь идут страшные религиозные распри между католиками и протестантами? Вопрос религиозный — только ширма, за которой скрывается бездна политических амбиций и стремление захватить власть, в том числе и королевскую. Покуда этот мятеж тлеет, как искра, беспокоиться не о чем. Но если из искры раздуть пожар — его зарево быстро заставит Бэкингема позабыть о любом романе.

Агенты Ришелье в Англии последовали совету леди Клэрик, тем более, что ослабление Англии и возвышение Франции входило в политическую программу кардинала. Но толчком к раздуванию пожара послужили не политические соображения, а любовь и ревность. Англичанка отнюдь не была исчадием ада и хитроумным политиком, она была любящей и страдающей женщиной.

После отъезда Бэкингема из Франции и возвращения королевы Анны в Париж кардинал направил леди Клэрик письмо следующего содержания:

   “Так как благодаря вашему содействию цель наша достигнута и герцог вернулся в Англию, то не сомневаюсь, что он сблизится с вами по-прежнему. Мне доподлинно известно, что королева Анна Австрийская подарила герцогу на память голубой аксельбант с двенадцатью алмазными подвесками. При первом же удобном случае постарайтесь отрезать две или три из них и доставить их немедленно ко мне: я найду им достойное применение. Этим вы навеки рассорите королеву с вашим вероломным возлюбленным, мне же дадите возможность уронить его окончательно во мнении Людовика XIII, а может быть, даже и самого его величества, короля Карла I”.

Ришелье прекрасно знал, что герцог будет носить воистину королевское украшение. И тот действительно надел его на первый же придворный маскарад. Леди Клэрик достала две подвески, но...

Но положение спас камердинер герцога. Раздевая своего господина после маскарада, он обнаружил пропажу двух подвесок. А дальше Бэкингем действовал уже самостоятельно, будучи человеком ничуть не более глупым, чем Ришелье, только более молодым и увлекающимся. Он мгновенно “вычислил” и воровку, и причины кражи и в ту же минуту принял все необходимые меры.

А во Франции события тем временем приняли драматический оборот. Ришелье под предлогом необходимого примирения царственных супругов предложил Людовику дать большой бал во дворце, пригласив на него королеву.

Вечером того же дня королева получила письмо от короля:

“Государыня и возлюбленная супруга, с удовольствием и от всего сердца сознаемся в неосновательности подозрений, дерзких и несправедливых, которые пробудили в нас некоторые события в Амьене. Мы желали бы публично заявить вам, сколь глубоко были мы тронуты явной несправедливостью, пусть и невольной. Посему завтра, 9 января, приглашаем вас в замок Сен-Жермен, а если вы желаете доказать и ваше незлопамятство, то потрудитесь надеть аксельбант, подаренный вам в начале прошедшего года. Этим вы совершенно нас порадуете и успокоите. Людовик”.

Это милое письмо привело Анну Австрийскую в неописуемый ужас. Все висело на волоске: честь, корона, сама ее жизнь, возможно. Герцогиня де Шеврез предложила королеве сказаться на несколько дней больною и послать гонца в Лондон, к герцогу. Но Ришелье предусмотрел это: королева в одночасье была лишена почти всех преданных ей слуг, во всяком случае таких, чья отлучка могла остаться незамеченной. Кардинал вообще мог быть совершенно спокоен: по повелению короля Англии все порты оказались заперты, и сообщение с Францией прервано.

Ришелье упустил из виду только одно: фактическим королем Англии был Бэкингем, и без него не то что порты — ворота королевского дворца не могли быть заперты. Значит, эта мера была выгодна герцогу. Но интрига показалась кардиналу настолько легкой и беспроигрышной, что он, вопреки обыкновению, не позаботился изучить все детали. Между тем на рассвете следующего дня герцогиня де Шеврез вбежала в спальню королевы, задыхаясь от волнения, и воскликнула:

- Ваше величество, вы спасены, спасены!

Бэкингем прислал курьера к герцогине, и она передала королеве футляр с аксельбантом и письмо благородного любовника:

“Заметив пропажу подвесок и догадываясь о злоумышлениях против королевы, моей владычицы, я в ту же ночь приказал запереть все порты Англии, оправдывая это распоряжение мерой политической... Король одобрил мои распоряжения. Пользуясь случаем, я приказал изготовить две новые подвески и с болью в сердце возвращаю повелительнице то, что ей угодно было подарить мне...”

Перед самым балом кардинал вручил королю две алмазные подвески и объявил — в присутствии королевы! — что герцог столь мало дорожил ее подарком, что подарил его своей очередной пассии, а та начала распродавать бриллианты по одному. Доверенному лицу кардинала по воле случая удалось купить в Лондоне две подвески, причем в весьма сомнительной лавчонке. О судьбе остальных подвесок ничего не известно.

Король, в число достоинств которого отнюдь не входила сдержанность, чуть было не наградил королеву пощечиной. Но та проявила поразительное хладнокровие и приказала одной из своих фрейлин принести из будуара ларчик. Приказание было мгновенно исполнено, и все увидели аксельбант в целости и сохранности. Король ничего не понял, но сразу успокоился, поскольку дорогая вещь не пропала.

Бэкингем, со своей стороны, сделал политику орудием своей любовной интриги: изыскивал все способы для приезда во Францию под благовидным предлогом. Желанный повод не замедлил отыскаться, точнее, герцог сам его создал. Он уговорил королеву съездить во Францию, повидаться с матерью — вдовствующей королевой Марией Медичи. Король Карл согласился при одном условии: сопровождать королеву будет герцог Бэкингем.

Генриетте было безразлично, кто составит ее свиту, но Людовик XIII отреагировал, как сказали бы сейчас, неадекватно:

- Сестра вольна приезжать с кем угодно, но только не с Бэкингемом! — с бешенством прокомментировал король известие о предстоящем визите родственницы.

Бэкингем, узнав о непреклонности короля, в свою очередь потерял хладнокровие и здравый смысл.

- Пропадай же заодно с моим блаженством и спокойствие всей Европы! — вскричал он, бросая на пол великолепную чернильницу, выточенную из халцедона. — Клянусь моим покровителем, святым Георгием, я им докажу, что король Англии - это я! Не хотят принять меня, как посланника мира, примут как победителя в войне, которую я начну!

C этой минуты отношения между двумя державами испортились почти непоправимо. Все предвещало неизбежный полный разрыв и настоящую войну французов с англичанами. Войны Ришелье не хотел, но переубедить короля не смог. И тут очень кстати для него герцог был убит “каким-то фанатиком”.

Весть о гибели возлюбленного, новой встречи с которым она ждала целых три года, жестоко поразила королеву Анну. Любовь к нему была единственным счастьем ее жизни, воспоминания о нем — единственной отрадой. По целым дням, запершись в своей молельне, королева молилась за упокой души человека, подобного которому никогда не встречала. “Любящий” супруг дал ей неделю на молитвы, а потом устроил в Лувре великолепный бал с придворным балетом и предложил королеве в нем участвовать.

- Мне — танцевать? — ужаснулась несчастная.

- А почему бы и нет? Разве вы в трауре?

- Я буду танцевать, ваше величество.

- И прекрасно! Этим вы доставите мне большое удовольствие.

Удовольствие короля было тем большим, что после первых нескольких па королева без чувств упала на пол. Больше она не танцевала никогда до самой своей смерти, хотя танцы любила страстно.

Любовь Анны Австрийской и герцога Бэкингема по праву можно было бы назвать “романом века”. Ибо вряд ли можно назвать другую пару, которая заплатила бы такую дорогую цену за несколько мимолетных свиданий, большая часть которых была абсолютно невинной. Да и то, что произошло между ними, в конце концов выглядело сущей пасторалью на фоне придворной жизни того времени, когда супружеская верность считалась скорее пороком, нежели добродетелью, а любовные связи с гордостью выставлялись напоказ всему свету.

Любовь к королеве позволила Бэкингему к концу жизни стать именно таким благородным рыцарем, каким мы его знаем по роману Дюма. Герцог остался в памяти потомков прежде всего благодаря тому, что был любовником королевы, трагически погибшим из-за этой любви в 37 лет. И почти никто не вспоминал о том, что начинал этот знатный красавец любовником... короля. Превратиться из куртизана в политика, а из наложника — в романтичного влюбленного мало кому удавалось...

Бэкингему удалось.

  

О

б увлечении Александра II княжной Долгорукой заговорили в салонах и дворцах Петербурга в 1867 году. К этому времени царь-реформатор был уже крайне измучен и утомлен властью и, по словам приближенных к нему лиц, “переставал быть царем, как только заканчивал прием своих министров и снимал парадный мундир”. Двадцатилетняя княжна покоряла юной свежестью, кротостью и вкрадчивостью манер, за которыми таилась нежная, впечатлительная натура.

   При дворе она появлялась редко — по случаю больших выходов и придворных балов. В свете слыла весьма хорошенькой: невысокого роста, ладная, с великолепным цветом лица, приятным оттенком русых волос, придающих мягкость ее чуть высоковатому надменному лбу.

Такой император и запомнил княжну на одном из великосветских развлечений. Скоро в поведении императора стали находить все больше странностей. Его милость к устроителям балов в честь фаворитки, его невероятная терпимость к разведенным дамам, которые особенно часто появлялись при дворе в отсутствие государыни, будоражили город. Как по мановению волшебной палочки стало расти число разводов, в близких к трону кругах шумели скандалы. “Такое нынче время”, — сетовал император и узаконивал внебрачные связи.

Государыня узнала о свершившемся от самого императора. Скрывать от нее тайну он тем более не мог, что в 1872 году княжна Долгорукая родила сына Георгия, а еще через год — дочь Ольгу. Что императрица думала по этому поводу, можно только гадать. Даже в самые тяжелые часы жизни она никому и словом не обмолвилась о связи мужа.

Через десять лет любовной связи Екатерина Долгорукая тайно переселилась в Зимний дворец. Княжна заняла небольшие покои прямо над покоями государыни. Последней часто приходилось слышать над головой крики и шаги детей. Иногда это случалось в то время, когда государыня совершала свой туалет. Мария Александровна резко менялась в лице, однако редкостным усилием воли тут же подавляла пронзившую ее боль. Для присутствующих, служанок или парикмахера, она находила естественное объяснение странных звуков. В 1878 году княжна Долгорукая родила здесь вторую дочь, Екатерину.

Государыня наряду со страданиями сердечными переносила страдания физические. Она была безнадежно больна. В Зимнем устроили герметически закрывающуюся камеру, в которой государыня должна была часами принимать ингаляции. Через год она уже не смогла переехать в Царское. Туда уехал император один, но знали, что с ним княжна. “Я сама умоляла Государя уехать, — лежа на смертном одре выгораживала мужа императрица, — свежий воздух и отдых пойдут ему на пользу”.

Он навещал жену почти каждый день. Все чаще заставал ее в полудреме, болезненных галлюцинациях. 21 мая императрица была совсем слаба. Александр II захотел провести ночь в городе, однако Боткин заверил его в том, что дни Марии Александровны еще не сочтены. Именно этой ночью, пока весь дом спал, она тихо умерла.

После ее смерти нашли письмо к государю, написанное когда-то давно. Мария Александровна благодарила мужа за счастливо прожитую рядом с ним жизнь.Погребение произошло согласно принятому церемониалу, но без какой-либо торжественности, в которой выразилось бы горе овдовевшего супруга.

    А через месяц по городу поползли новые слухи. Будто бы “добрый и сердечный Государь” даровал княжне Долгорукой титул Светлости. Дыма без огня не бывает, и эти слухи имели свои резоны.

4 июля в Царском император вызвал к себе графа Адлер-берга. Без лишних слов он объявил о своем решении венчаться. “Княжна многим пожертвовала ради меня, — продолжил он, — от этой связи родились дети, и, наконец, сделать это мне велит чувство долга”. Граф растерялся. В первую минуту он не находил слов, способных убедить императора. Он принялся умолять государя отказаться от решения, в противном же случае — отречься от престола.

Напрасно рисовал негодующий граф последствия рокового поступка. Напрасно пугал падением престижа, грозил возмущением и даже презрением общества. Свою жизнь, жизнь государства император готов был положить к ногам единственной женщины, к ногам княжны Долгорукой.

   — Венчание назначено на послезавтра, — произнес он.

Прошлое рухнуло в одночасье.

Через два дня Александр II венчался с княжной Долгорукой. Обряд совершился в походной церкви, размещенной в одном из залов Большого Царскосельского дворца.

В тот же день Александр II подписал в сенате акт, извещающий о вступлении его в морганатический брак с княжной Долгорукой с предоставлением ей титула Светлости и имени княгини Юрьевской. То же имя и титул получили дети: сын Георгий восьми лет и дочери Ольга семи лет и Екатерина двух лет — со всеми правами законных детей, следуя статьям Свода законов Российской империи.

   “Император пожелал сделать меня своей супругой, я вполне счастлива и никогда не позволю себе выйти из своей скромной роли”. Наследник и цесаревна стояли как громом пораженные.

На прощание император пригласил их в Крым, куда намеревался отбыть через четыре дня. Княгиня Юрьевская должна была следовать за ним в тот же день, но в обычном курьерском поезде. Накануне отъезда она будто бы получила анонимное письмо с угрозами убить ее и одну из дочерей во время пути. Тогда император отказался от данных ранее обещаний, семья последовала одним поездом. Завеса обещанной тайны продолжала спадать. В Крыму император представил супругу своей свите в Ливадийском дворце. Новобрачные зажили в нем уединенно, посторонних видя от случая к случаю — за обедом или вечерней партией в карты.

Кончилась “музыка” бархатного сезона. В Петербурге ждал сезон новый: осень, вернисаж, первый снег, премьера, крещенские морозы. Вернувшегося из Крыма императора нашли немного осунувшимся. Держался он с нарочитой легкостью и беспечностью. Теперь он был озабочен исключительно новым положением своей супруги.

Великие князья хотя и были очарованы новой женой императора, предпочитали сохранять в отношениях с нею непозволительную в глазах императора дистанцию.

За кулисами всей этой публичной жизни предпринимались самые неожиданные меры. Готовилась коронация новой императрицы. Княгиня Юрьевская уже заказала в Париже мантию, и многие приближенные государя видели шифр для фрейлин Екатерины III, придуманный им самим.

В журналах стали появляться статьи, в подробностях излагающие старую историю коронации Екатерины I. Сведущими людьми этот намек был понят. Каждый хранил настороженное молчание.

А на улицах Петербурга между тем нередки стали “подозрительные личности” — в широкополой мятой шляпе, в темных очках, с длинными волосами, всклокоченной бородой и непременным пледом поверх изношенного пальто. Ходили слухи, что карманы их напичканы бомбами.

В городе император появлялся не иначе как мчась во всю прыть в закрытой карете, окруженной эскортом казаков. Он словно убегал от гнетущего протеста законной семьи, от недовольства петербуржского света, от капризов молодой супруги, от самого себя, наконец, потому что в минуты прозрения он ясно видел, что его не одобряют ни люди, ни Бог.

   Катастрофа произошла у набережной Екатерининского канала, 1 марта 1881 года. Первый взрыв бомбы убил мальчика-разносчика, случайно проходившего со своей корзиной, и разрушил карету императора. Привлеченный видом несчастного, Александр II вышел. Он встал у перил набережной и прислонился к ним. В это время двое полицейских схватили какого-то человека. Император окликнул их и приказал подвести его к себе.

   — Оставьте, — обратился он к полицейским.

   — Это ты бросил бомбу? — спросил император и укоризненно добавил, сильно картавя: — Хогош, хогош!

Подведенный выхватил из-за пазухи снаряд и бросил его под ноги царя.

   Похороны состоялись ровно через неделю после убийства. Раздались глухие выстрелы пушек, послышался погребальный гул колоколов, поскакали на конях в разные стороны церемониймейстеры и ординарцы. Во время траурного шествия княгине Юрьевской уступили место поближе к гробу. Но она не справилась с чувствами, стала дико кричать, и придворные доктора увели ее.

Траурная колесница везла гроб Александра II, покрытый золотой парчой. Существовала сентиментальная легенда, будто бы в нем лежали отрезанные княгиней Юрьевской ее чудные волосы...

   Вот так и оборвалось царствование Александра II. Царствование, начавшееся столь прекрасно благодаря отмене крепостного права. На его письменном столе остался лежать проект еще одной реформы. Он касался учреждения выборного собрания — института, который мог бы положить начало развитию конституционной монархии. Истории было угодно, чтобы документ этот так и остался лежать неподписанным. И новую Екатерину, императрицу Екатерину III, Россия не приняла.

Оправившись от горя, княгиня Юрьевская выехала с детьми во Францию. Поселилась она в Ницце, где без малейшего протеста со стороны русской колонии продолжала строить из себя свергнутую императрицу. На счетах английских и французских банков княгини лежало несколько миллионов, часть которых была положена Александром II, а другая появилась благодаря железнодорожным концессиям, полученным ею в дар еще в бытность фавориткой.

Княгиня наезжала и в Россию. Поначалу молодая императорская чета была внимательна и участлива к ней. Государь позволил даже звать себя на “ты”. Он обеспечил ей и материальное положение, предоставив отдельный дворец и сто тысяч рублей пожизненной ренты. Но время взяло свое, и вскоре в императорской семье княгиню встречали лишь холодной вежливостью. В один из своих приездов она заявила, что, как только ее дочери подрастут и станут выезжать в свет, она вернется в Петербург и станет давать балы. Государыня промолчала. Александр III произнес в ответ всего лишь одну короткую фразу:

   — На вашем месте, — сказал он очень спокойным тоном, — вместо того чтобы давать балы, я бы  заперся в монастыре.

   С тех пор княгиня Юрьевская в России не появлялась. Она пережила своего мужа на тридцать с небольшим лет и умерла в 1922 году.

   Быть музой - занятие почетное, но крайне неблагодарное. Особенно если муза спускается со своего пьедестала и входит в реальную жизнь творца. И вдвойне печально, когда сама муза не чужда творческих исканий и хочет быть признанной, как личность, а в результате лишается последних иллюзий.

  Имя композитора Ференца Листа известно всем мало-мальски знакомым с музыкой. А вот о графине Мари д'Агу не знает почти никто. Хотя истории их любви посвящено несколько книг, самой знаменитой и талантливой из которых является роман Оноре Бальзака "Каторжники любви" (“Les amours forces”), в котором графиня выведена под именем Арабеллы. Впоследствии и сама графиня выпустила воспоминания, в которых довольно подробно говорит о своей любви к Листу. К несчастью, любовь эта кончилась печально.

Графиня д'Агу, урожденная Флавиньи, родилась во французской семье, но в немецком городе — во Франкфурте. Когда ей было только 10 лет, она уже обращала на себя внимание своим умом и красотой. Когда она выросла, вокруг нее, как общепризнанной красавицы, начала толпиться целая армия воздыхателей, к числу которых принадлежали, между прочим, английский посланник Вильям Лем (муж возлюбленной Байрона), датский посланник Пехлин, Шатобриан.

Впоследствии она переселилась с матерью в Париж, где успех ее как светской красавицы был не менее велик. Один из ее современников описывает ее как высокого роста блондинку с длинными рыжеватыми волосами, большими мечтательными глазами, белой бархатной кожей, изящным носом и благородно очерченным лбом. Руки а ноги были у нее маленькие и красивые. Ко всему этому она обладала недюжинным музыкальным талантом. Но…

Но, несмотря на все эти качества, (а может быть, именно поэтому), никто не предлагал ей руки и сердца. Правда, и она оставалась равнодушной к ухаживаниям и комплиментам, которыми ее осыпали. К одному только генералу Лагарду, человеку пожилому, но обладавшему всем арсеналом французского лоска, она чувствовала некоторое влечение, и между ними завязалось что-то вроде романа, но он окончился в самом начале. Генерал вдруг уехал, так и не объяснившись в любви своей прекрасной подруге.

    Прекрасная Мари наконец вышла замуж за человека, достойного во всех отношениях, но ничем не прославленного. Граф д'Агу был старше ее на целых двадцать лет (как и исчезнувший генерал!), знатен, богат, пользовался большим влиянием при дворе Карла X, был очень строг в делах чести, умел занимать общество приятным разговором, рыцарски вел себя по отношению дамам… Воистину великосветский брак, и графиня, вероятно, была бы счастлива, если бы не отличалась беспокойным характером и жаждой впечатлений.

У нее уже было трое детей, а она то и дело ездила на балы, блистала в свете, куда всегда являлась в восхитительных, бросающихся в глаза туалетах и с выражением пресыщенности и скуки на лице. Графиня считала себя богато одаренной личностью, рафинированной интеллектуалкой, претендовала на первые роли во всех салонах и походя разбивала дюжины мужских сердец, пока не встретила Ференца Листа.

Произошло это в салоне герцогини Дюрас, где читали стихотворения, и играли на фортепиано. Лист, посещавший этот салон, был еще совсем молодым человеком, но подающим большие надежды. Высокий, стройный, худой, с бледным мраморным лицом и высоким лбом мыслителя, он сразу производил впечатление человека необыкновенного. К тому же все знали, что он часто колебался еще в то время, сделаться ли ему жрецом искусства или священником.

Как музыкант он приковывал к себе общее внимание, и в числе его пламеннейших поклонников были такие лица, как Альфред де Мюссе и Жорж Санд, произведения которых имели на него большое влияние. Дамы ухаживали за ним, за этим “Паганини фортепиано”, как называли Листа. Никто не обращал внимания на то, что Лист простого происхождения, так как отец его был второстепенным чиновником: светские манеры и музыкальный гений заставили аристократические сферы Парижа забыть об этом. Лист сделался настоящим божком, на алтарь которого женщины нередко приносили свою стыдливость, честь и репутацию.

Принесла их в жертву и графиня д'Агу. Она влюбилась в Листа. Возможно, решающую роль сыграло то обстоятельство, что гениальный юноша не ответил сразу на ее чувство, а она к такому обращению не привыкла. Впрочем, пути любви неисповедимы. Тем более, что старания графини увенчались полным успехом: господствовавшая в то время идея свободной любви, воспетая, в частности, в романах Жорж Санд, была очень модной в парижском высшем свете.

Но вот продолжение модного романа оказалось шокирующим: графиня д'Агу бросила мужа и уехала с Листом в Швейцарию. Лист был наверху блаженства, как можно судить по следующему его письму к одному другу-писателю: “Если хотите описать историю двух счастливых любовников, то выберите берег озера Комо. Никогда еще небо не судило мне столь благословенного уголка на земле. Очарование любви должно там действовать с удвоенной силой. Представьте себе идеальный образ женщины, небесная прелесть которой внушает благоговение, а рядом с ней — юношу, который верен и счастлив не в меру... О, вы, наверно, уже догадываетесь, как зовут эту любовную парочку!”

Счастье Листа продолжалось долго, потому что за время пребывания в Швейцарии графиня родила ему троих детей: Даниэля, Христину и Козиму. Но была ли она сама счастлива? Вряд ли. Лист был любящим отцом, пылким любовником, но… бедным, чтобы не сказать - нищим. Рай в шалаше не получился, ибо графиня д'Агу не привыкла к лишениям. Начались обычные сцены, ссоры, и дело кончилось тем, что любовники расстались.

Любовь закончилась, остались воспоминания. Графиня д'Агу, чтобы заполнить пустоту в своей жизни, занялась литературой. Возможно, она предпочитала считаться представительницей богемы, а не отринутой светом неудачницей. Ее первый роман “Нелида” имел большой успех, так как она описала в нем собственную жизнь. Конечно, Листу в нем досталось "по полной программе", но вряд ли это может удивить. Самой Мари тоже пришлось несладко после выхода в свет романа Бальзака, а уж он-то ни в коей мере не сводил с ней личные счеты.

Роман вызвал много порицаний, но его охотно читали. Шатобриан находил его даже образцом остроумной иронии. Впрочем, беллетризованные мемуары всегда пользуются успехом, особенно если выходят при жизни главных действующих лиц.

Сама писательница обращала мало внимания на критику: она творила. Возможно, ей не давали спать лавры Жорж Санд. Мари ей подражала не только в жизни, но и в литературе и даже выбрала себе мужской псевдоним — Даниэль Стерн. Под ним, между прочим, она издала свою историю революции 1848 года.

В этой книге графиня высказывает демократические воззрения, что, в основном, объясняется остракизмом, которому она подверглась в аристократических сферах из-за незаконной связи с Листом. Впрочем, графиня д'Агу всегда считала себя “исключительным существом”, и вряд ли стала бы писать даже историческую книгу по общепринятым канонам.

И все-таки судьба жестоко подшутила над ней. Она была талантливой писательницей, создала блестящий салон, а осталась в истории только как подруга Листа и современница Жорж Санд. Наверное, и сама Мари понимала тщету своих усилий, поскольку жизнь закончила в сумасшедшем доме, забытая практически всеми, в том числе, и детьми.

А Лист, доживший в богатстве и почете до глубокой старости, никогда и ни с кем не говорил о своей возлюбленной. Ни хорошо, ни плохо - никак. Впрочем, он вообще избегал говорить о женщинах: его единственной возлюбленной всегда была музыка.

Не муза - музыка.

Мировая литература не знает иного такого аналога: два писателя, отец и сын, во второй половине 19 века, оспаривали друг у друга пальму первенства. Александр Дюма-отец и Александр Дюма-сын. У них одинаковые имена, оба пишут, оба плодовиты, но на этом, пожалуй, их сходство и заканчивается. Дюма–старший родился в обеспеченной семье генерала наполеоновской армии, его мать из того же круга, Дюма–младший - внебрачный сын начинающего писателя и модистки, которую он довольно быстро бросил. А отцовство он свое признал спустя семь лет после рождения сына. Да и после, будущий автор «Трех мушектеров» не уделял особого внимания сыну, унаследовавшему от отца писательские гены, проявившиеся, однако, в иной области литературы.

   Отец пишет авантюрно - приключенческие романы, со счастливой концовкой, сын преуспел в жанре психологической драмы. Отец влюблен в историю Франции, в особенности в далекую эпоху Луи ХIII ; сын затрагивает актуальные проблемы своего времени: проституция, адюльтеры, разводы, женщины полусвета. Названия его произведений говорят сами за себя: «Дело Клемансо», «Господин Альфонс», «Внебрачный сын», «Блудный отец». Видимо, сказались детские впечатления - говорят, они очень сильные. В душе он так и остался внебрачным сыном и его всегда будет тянуть к грустной теме семейных и личных драм. Одни называли его скандальным автором, другие - адвокатом проституток, брошенных детей и матерей-одиночек.

Фантазия Дюма-отца поражает, он сам придумывает своих героев: не забываемые мушкетеры, обаятельный граф Монте-Кристо... Сын берет реальных личностей из окружающей его жизни и превращает их в литературных персонажей. Именно так и родился его самый знаменитый роман «Дама с камелиями», в основу которого положен эпизод из его жизни. Работая над этим произведением, несколько лет спустя, он написал: «Мне кажется, нельзя создавать литературных персонажей, не изучив обыкновенных людей, точно так же, как невозможно начать говорить на языке, серьезно его не освоив».

   Они познакомились в 1844 году. Она – Мари Дюплессис, одна из самых известных куртизанок Парижа, красота которой покорила не одно мужское сердце, он - никому не известный молодой человек, не подозревающий, насколько эта встреча будет значимой в его литературой судьбе. В 1845 году они расстаются. Она поменяла очередного любовника, а он он не может забыть о ней. Спустя несколько лет, в 1847 году он узнает о её смерти. Ей было всего 23 года и она окончила свою жизнь одна, в неизвестности, забытая поклонниками, в заброшенной квартире, почти в такой же, где когда-то родилась, в 1824 году.

Она была не просто красива: у мужчин захватывало дыхание, гдядя на нее. В то время ее звали намного проще - Альфонсин Плесис. Отец – нормандский крестьянин, видя удивленные глаза мужчин, разглядывавших его пятнадцатилетнюю дочь, быстро сообразил что к чему и долго не раздумывал. Он продает свою дочь старому ловеласу, обещавшему заняться её образованием. Занятия были не долгими, она вскоре оказалась за дверью. Затем была лавка зеленщика, маленький ресторанчик и прачечная. Трудно сказать, в самом деле ли все они нуждались в работнице или привлекала её молодость и божественная красота. В любом случае, это было типичная судьба бедной девушки из парижского пригорода и она нигде долго не задерживалась. Приходилось искать новое место. А еще позже её заметил мсьё Рокплан, будущий директор Опера-комик. Альфонсин показалась ему дивно красивой и именно он подтолкнул её в объятия иных мужчиной, но уже другого, более высокого ранга. Через два года, когда он увидель ее вновь, Альфонсин уже не была прачкой. Расставшись со своим очередным богатым поклонником, она начала разорять виконта де Мериль. Будучи смышленной от природы, она быстро поняла, что ждут от неё мужчина и решила этим воспользоваться. Она становится королевой парижских бульваров. Казалось, столица сконцентрировалась около ее дома. Мужчина с любопытством, а женщины с завистью разглядывали красавицу с очередным любовником, которого она начинала «ощипывать». Она меняет свое имя и становится Мари Дюплесис, которое, казалось ей, более соответствующим её новому положению, а может она просто хотела забыть о своем прошлом. А среди поклонников ее называли не иначе, как «Дама с камелиями», она их обожала, меняя каждый день. Любовники знали, чем её можно удержать.

Она настолько привыкла к роскоши и деньгам, что однажды ей ничего не оставалось, как согласиться на создание особой ассоциации из семи участников – блесятщих представителей парижской знати. Все они одновременно и друзья, и вкладчики, связанные неписанными законами светского общества. У них были общие деньги и общие любовницы. Деньги давались в долг и не возвращались, любовницы менялись, переходя от одного к другому. И, конечно же, Мари была в центре, принимая в своей шикарной квартире то одного, то другого. Аппартаменты так же были общими. Кстати, роман Дюма-сына начинается с описания именно этой роскошной квартиры, куда он попал случайно, увидев афишу о распродаже имущества, находящегося по адресу, где он когда-то бывал. К тому моменту у нее уже ничего не осталось: ни друзей, ни имущества, ни денег на лечение. Ею попользовались и бросили. Так светский Париж развлекался в середине 19 века.

Александр Дюма-сын описывает её, как молодую женщину высокого роста, стройную, с черными волосами. Большие глаза, казалось, были сделаны из эмали, как у японских женщин, блестящие и живые; губы цвета спелой черешни, белые зубы - самые красивые в мире. Она одевалась со вкусом, удивительным для простой горожанки; она не шла, но плыла, с необычной грацией. Другим приходилось учиться этому, у нее получалось все само собой, это было у нее в крови. А еще, в ее осанке и поведении чувствовалось особое благородство, ее часто принимали за женщину светского общества. К тому же Мари была не глупа. Природа многим ее наделила.

В 1844 году, когда Дюма-сын увидел её в первый раз, она была в расцвете своей красоты, жила в богато обставленной квартире в центре Парижа. Возможно, они познакомились в «Cafe de Paris», где она предпочитала обедать, а может в Оперa, где она любила проводить вечера. Одна или с очередным поклонником. Она превратилась в настоящую столичную даму, забыв о своем простом происхождении.

А три года спустя она умирала от туберкулеза, в бедности, забытая своими многочисленными воздыхателями. Ей было всего 23, а у её изголовья остался лишь граф Сент-Ив – один из ее бывших любовников, проводивший ее в последний путь. Мари Дюплесис похоронена на парижском кладбище Монмартра. Дюма-сын был тронут, узнав о ее смерти и сразу же в душе родились стихи, посвященные ей. Казалось, что за год знакомства он успел разглядеть в ней то, что не видели другие. Возможно, она сама скрывала свою искренность и желание любить, такое типичное для всех женщин. В реальности же приходилось развлекать быстро меняющихся любовников. А возможно, в сознании писателя уже зарождался сюжет для будущего романа.

По признанию Дюма-сына, в начале и в конце романа образы его литературной героини Маргариты Готье и реальной Мари Дюплесис совпадают. Середина и кульминация романа были уже плодом его фантазии. Дюма привнес очень романтичный и интригующий момент в содержание. Маргарита Готье, поменяв многих любовников, неожиданно влюбляется в молодого аристократа – Армана Дюваля и он отвечает ей взаимностью. Его любовь настолько сильна, что он, потомок благородного рода, хочет жениться на куртизанке. И здесь появляется новый персонаж – отец Армана. Он и сам попадает под очарование молодой женщины, поняв, чем она привлекла сына. Просто, она не была похожа на искусственно - лицемерных дам светского общества. Не смотря на свое прошлое, она сохранила в душе умение любить. Любить сердцем, а не только в постели. И рядом с Арманом, ей наконец-то удалось объединить любовь души и тела. Её чувства искренни, она благородна без благородного титула. Имнно этим и воспользовался Дюваль - старший, обрисовав Мари их будущую жизнь, показав, что ждет её любимого при браке с женщиной не их круга: скандал, двери светских салонов закроются, для Армана это будет конец карьеры.

Итак, извечный конфликт между долгом и любовью, по-разному интепретируемый во все времена. Маргарита готова на самопожертвование и она идет на обман. Они расстаются, а через некоторое время она умирает от туберкулеза и даже согласие отца Армана на брак сына уже ничего не может изменить в ее судьбе.

Дюма-сын воссоздает судьбу женщины, которой могла бы быть реальная Мари Дюплесис, умершая в 1847 году от туберкулеза. Возможно, автор облагородил эту очаровательную куртизанку, господствовавшую в течение нескольких лет в Париже. Он сделал её более романтичной, нежной, готовой на самопожертвование ради любви. Именно такими он видел женщин парижского полусвета, противопоставляя их внутреннему благородству безразличие светских львиц, так удачно обрисованных Бальзаком.

   Роман, оконченыый и опубликованный в 1948 году, имел ошеломляющий успех. Несколько лет спустя, 1952 году, Алесандр Дюма создает пьесу по этому же сюжету. И опять невероятный успех. А еще чуть позже великий итальянский композитор Джузеппе Верди создает оперу под названием «Травиата», не сходящую со сцен музыкальный театров до сегодняшнего дня. Партия Травиаты становится трамплином в музыкальной карьере большинства певиц с мировым именем. Мария Калас, с её божественным голосом, пела Травиату.

В эпоху кино и телевидения было создано около 30 версий этого романа, первая из которых появилась в 1907 году, в эпоху немого кино. Сюжет обошел все страны мира, в том числе киноверсии были созданы в Китае, Мексике, Венесуэле, Америке, Италии, Испании, Германии. Такие звезды, как Сара Бернар и Грета Гарбо интерпретировали образ Маргариты Готье.

   Совершив круглосветное путешествие, эта красивая история любви вернулась на родину, во Францию. Сегодня, на парижской сцене, очаровательная Изабель Аджани дает свою интерпретацию этому образу. От настоящей Мари Дюплесис её отделяет более, чем сто пятьдесят лет. Премьера состоялась 18 октября 2000 г., а билеты, распространение которых началась в июне месяце, были распроданы задолго до спектакля. Язык романтической любви понятен всем, независимо от национальности или эпохи

 

Н

ичто не может заменить чувства, которые они вызывают. Откуда берутся такие нежные слова у влюбленного мужчины, перед которыми женщина тает, готовая простить ему все - и боль разлуки, и беспокойство ожидания, и подозрительное молчание? Письмо становится подтверждением любви. Оно успокаивает и придает ей сил, а радость чтения заменяет диалог с любимым. Видимо, прав был Бальзак, сказавший однажды: «Любовь - это не только чувства, это и искусство». Великое искусство общения с женщиной. Удивительный дар, которым обладали многие мужчины.

   Ну а сам

Оноре де Бальзак

, интересно, о ком он думал, писав эти строки? Возможно, об обаятельной графине Еве Ганской, с которой его связывала долгая и нежная переписка, начавшаяся в 1833 году. Ей 33 и Бальзак очарован этой зрелой красотой женщины, а в его романах появляются интригующая галлерея женских образов, вошедших в литературу под названием женщин «бальзаковского возраста»: пусть не юных, но зато опытных, красивых, умных. Ради своей Евы в 1843 году он совершает первое путешествие в Санкт-Петербург и как-будто даже готов принять российское подданство. В 1847 г. - второе путешествие, уже на Украину, где находилось имение Ганских. И все эти годы, с 1833 по 1850, когда она, наконец, ответила согласием на его предложение, их связывала страстная переписка:

«Моя восхитительная Ева, я никогда не был так счастлив и никогда так не страдал...ничто не может оторвать меня от тебя; ты моя жизнь, мое счастье, мои надежды. Я не представляю своей жизни ни с кем, кроме тебя. Прижимаю тебя к моему сердцу, которое ты держишь в своей духовной власти. Я бы хотел, что бы ты там осталась навсегда!».

Или еще :

«Моя дорогая, как я хочу быть рядом с тобой, ни о чем не беспокоясь, читать тебе днем то, что я написал ночью, получая взамен наивысшее вознагрождение для меня в этом мире: твои поцелуи...».

( 1935 г. ).

   Его собрату по перу, всемирноизвестному Виктору Гюго, менее повезло в личной жизни. Он уже был женат, когда познакомился с очаровательной актрисой Жюльет Друэ. Их встреча в 1833 году становится прелюдией к мифической связи длиной в пятьдесят лет. Она была его музой и ангелом-хранителем, сопровождая великого писателя во время его длительного изгнания из Франции.

Гюго оказался верным любовником и в течение всего этого времени, как утверждают его библиографы, влюбленными было написано более 15 тысяч писем, записок и посланий друг другу: «Да, я пишу тебе! И как я могу не писать тебе... И что будет со мной ночью, если я не напишу тебе этим вечером?... Моя Жюльет, я люблю тебя. Ты одна можешь решить судьбу моей жизни или моей смерти. Люби меня, вычеркни из своего сердца все, что не связано с любовью, что бы оно стало таким же, как и мое. Я никогда не любил тебя более, чем вчера и это правда... Прости меня. Я был презренным и чудовищным безумцем, потерявшем голову от ревности и любви. Не знаю, что я делал, но знаю, что я тебя любил...»

«Я люблю тебя, я люблю тебя, мой Виктор; я не могу не повторять этого снова и снова, и как сложно объяснить, то, что я чувствую. Я вижу тебя во всем прекрасном, что меня окружает ... Но ты еще совершеннее... Ты не просто солнечный спектр с семью яркими лучами, ты само солнце, которое освещает, греет и возрождает жизнь. Это все ты, а я – я смиренная женщина, которая обожает тебя. Жюльет».

   Любовь Альфреда де Мюссе к знаменитой Жорж Санд это еще одна страничка в истории любовных писем: «Моя дорогая Жорж, мне нужно сказать Вам что-то нелепое и смешное. Сам не знаю почему, я пишу этот вздор, вместо того, что бы сказать Вам об этом, возвращаясь с прогулки... Вы будете смеяться мне в лицо, выставите меня за дверь и подумаете, что я лгу. Но я люблю Вас. Я влюблен с самого первого дня , когда я был у Вас...».

Это послания зрелых и умудренных опытом мужей, а вот письмо молодого и еще никому не известного Вольтера, полное юношеской страсти и бравады. Его жизнь только начинается, он всего лишь секретарь французского посольства, впервые влюблен и планирует побег со своей избранницей - Катрин дe Нуайе: «Здесь я пленник во имя короля, который может взять только мою жизнь, но не любовь к Вам. Да, моя очаровательная возлюбленная, я увижу Вас сегодня вечером, даже, если мне придется сложить свою голову на эшафоте. Во имя любви к богу, не пишите мне более таких печальных слов, которые я увидел в Вашем письме... Будьте осторожны... Остерегайтесь Вашей матери... Но что я говорю? Остерегайтесь всех, не доверяйте никому, будьте готовы, как только взойдет луна. Я покину дом инкогнито, найму дилижанс и мы улетим, как ветер, в Шевенинген, я возьму чернила и бумагу, чтобы писать письма». (28 ноября 1713 года).

   А вот иное признание мужчины женщине, с которой он развелся всего несколько лет назад, но любовь в его сердце по-преднему жива: Поль Елюар - знаменитый французский поэт ХХ века и Елена Дьяконова, вошедшая в его жизнь под именем Галы. «Утром, просыпаясь и вечером, засыпая, каждую минуту я повторяю про себя твое имя: Гала, и это значит, что я люблю Галу. Вот уже двадцать лет, как я люблю тебя и мы по-прежнему неразделимы. Если однажды ты будешь одна и тебе будет грустно, ты всегда сможешь меня найти». (Письмо от 6 марта 1933 г.). Каждый ли муж после развода может написать такие трогательные строки?

   Возможно, кто-то возразит: это писатели и поэты. Они потому и пишут, что у них это получается лучше, чем у других. Но о своих любимых писали и люди, не имеющие ничего общего с литературой. Например, художники - Сальвадор Дали. Кстати, он не писал писем только потому, что никогда не расставался со своей таинственной музой. Елена, Гала, Галарина, которую он называет «ангелом своего равновеся» и которую, по его признанию, он любил «более, чем мать и отца, более, чем Пикассо и даже более, чем деньги». Дали, как всегда, экстравагантен...

А в его дневнике есть иная запись, датируемая сентябрем 1952 года, почти двадцать два года спустя после их знакомства: «Я засыпаю счастливым... Спасибо Гала! Только благодаря тебе я стал художником. Без тебя я бы никогда не поверил в свое дарование. Дай мне свою руку! Верь мне, я люблю тебя все больше и больше».

   Да и занятые политики, оказывается, то же находили время для любовных посланий: Наполеон, великий реформатор и полководец, которого не пугала ни жаркая Африка, ни холодая Россия, оказался сам в плену у женщины в 1796 году. Пока это только начало его восхождения. Италия, первый поход, начавшийся несколько дней спустя после того, как он заключил гражданский брак с очаровательной Жозефиной.

И летят гонцы с его письмами к любимой: «Нет дня, что бы я не любил тебя, нет ночи, чтобы я не сжимал тебя в своих объятиях... Занимаясь делами или объезжая войска, во главе которых я нахожусь, ты единственная, восхитительная Жозефина, в моем сердце, завладела моим умом и поглотила все мои мысли ... Прощай, моя женщина - мука, счастье, надежда и смысл моей жизни, которую я люблю, которую я боюсь и которая пробудила мою нежность и пылкую страсть, такую же неистовую, как буря».

   А вот что писал несколькими годами позже его соперник, адмирал Нельсон к любимой леди Гамильтон. Куда делась знаменитая английская чопорность? К этому времени у них уже родился сын – Горацио, а сам адмирал, преследуя французско-испанскую флотилию, готовится к своей самой знаменитой Трафальгарской битве: «Моя самая родная, самая любимая Эмма, мой дорогой интимный друг. Мне уже сообщили, что объединившийся флот противника покидает порт. Ветер так слаб, что я не надеюсь увидеть их ранее, чем завтра. Да увенчает удачей Бог войны все мои усилия! В любом случае, я сделаю все возможное, чтобы мое имя было достойно тебя и Горацио, тех, кого я люблю более, чем свою жизнь. Ты последнняя, кому я пишу перед этой баталией и надеюсь, что Бог сохранит мою жизнь для того, что бы я смог окончить это письмо после битвы. Да благословят небеса тебя и твои молитвы. Нельсон... » Это было последнне письмо адмирала Нельсона леди Гамильтон, так и оставшееся неоконченным. Он погиб, но Английский флот одержал победу в этой битве. Всего несколько строчек, в которых соединились история страны и личная жизнь, надежда и трагедия.

   Но самая романтическая история произошла в ХХ веке. Король Англии Эдуард VIII - первый монарх в истории Английского королевства, отказавшийся от короны во имя любви к самой обыкновенной женщине и далеко не королевских кровей. Писатели и кинематографисты, очарованные этим сюжетом, писали книги и создавали сценарии, а историки до сих пор злословят в поиске более значимого объяснения, как будто просто ради любви к женщине нельзя отказаться от власти. Впрочем, читайте его речь от 10 декабря 1936 года, опубликованную в газетах и прозвучавшую во всех средствах массовой информаци и судите сами: «Наконец-то я могу сказать несколько слов от моего собственного имени... Несколько часов назад я сложил с себя мои последние обязательства, как король и император, и сейчас, после того как моим преемником стал мой брат, герцог Йоркский, мои первые слова должны сразу же засвидетельствовать мою преданность ему. Что я и делаю от всего сердца.

Вы все знаете обстоятельства, которые заставили меня отречься от трона. Но я хочу,что бы вы поняли, что принимая это решение, я не забыл о моей стране и империи, которым я, как Принц Уэльский, а позже, как король, в течение двадцати пяти лет преданно служил.

Но вы также должны поверить в то, что для меня невозможно нести тяжелое бремя ответственности и выполнять мой долг короля так, как я бы этого хотел, без помощи и поддержки женщины, которую я люблю.

И я хочу, что бы вы знали, что решение, которое я принял, мое и только мое. Это тот приговор, который я вынес себе сам.. Хотя были и другие лица, имеющие отношение ко мне и которые пытались убедить меня принять иную линию поведения...». Это не конец знаменитой речи короля, хоть и бывшего. Дальше идут слова бдлагодарности Королеве-матери и Премьер-министру, поддержавшим его в этот нелегкий для него момент. Но самое главное было сказано вначале. Какой-нибудь скептик скажет: когда это было... в прошлом веке...

   А сейчас появились телефоны и незачем писать. Но письма Рональда Рейгана - Президента Соединенных Штатов Америки, говорят об обратном. Вот что он написал своей жене в 1967 году, 15 лет спустя после свадьбы. «Уже пятнадцать лет. Как странно. А мне показалось минуты - так они быстро пролетели. Если я о чем-то и жалею, то только о днях, когда мы не были вместе». Это всего лишь одно из сотен иных писем, говорящих о его любви к очаровательной Ненси. Он начал писать ей сразу же после их знакомства в 1950 году, продолжал отсылать их, когда они оба ещё снималась в кино; не забывал об этом, будучи в кабинете губернатора Калифорнии и не прекращал писать ей, даже находясь в Белом доме, где их иногда разделяло всего несколько комнат.

Вот еще одно его любовное послание, неожиданное и полное юмора, написанное 14 февраля 1977 года, в праздник всех влюбленных – день Святого Валентина: «Дорогой Святой Валентин, я пишу тебе по поводу одной красивой и молодой женщины... У меня к тебе просьба, но вначале ты должен понять, о ком идет речь. Во-первых, у нее два сердца - ее и мое. И я не о чем не жалею. Я отдал ей его добровольно и мне нравится, где оно находится... Её зовут Ненси...

А сейчас, моя просьба: не мог бы ты ей прошептать на ушко, что есть «кто-то», кто ее сильно любит и каждый день все больше и больше... Затем скажи ей , что этот «кто-то» не может жить без нее, поэтому она должна оставаться там, где она есть. Скажи ей также, что если она хочет узнать кто это, ей достаточно повернуть голову налево. Я буду в углу комнаты, в ожидании ... Если ты сделаешь это для меня, я буду счастлив, зная, что ей стало известно то, что я люблю её всем сердцем. Спасибо. «Кто-то».

А 4 марта 1983 года, в день годовщины бракосочетания Президент Америки написал своей первой леди :«Этот день обозначает для меня тридцать один год счастья, которое познали немногие мужчины». Несколько лаконичных слов, за которыми скрываются история любви длиной в тридцать один год. А сейчас Ненси Рейган решила разделить свои чувства с миллионами американцев, собрав и прокомментировав письма мужа в различные этапы их совместной жизни в книге «Я люблю тебя, Рони». Для нее это важно, особенно в эти годы, после грустного диагноза вречей, определивших у Рональда Рейгана признаки болезни Альзаймера.

   Но письма любви это не только привилегия мужчин, их писали и женщины, например, на фронт: «Я также не могу жить без тебя и я точно знаю, что не смогу жить без тебя. Именно поэтому ты должен сохранить свою жизнь. Моя жизнь неотделима от твоей». « Если хочешь, рискуй моей жизнью, но не своей, так как для меня умереть это менее ужасно, чем жить без тебя... Береги себя, береги свою жизнь, которая как никогда драгоценна, как никогда дорога. Это все, что у меня осталось. Твоя жизнь - это моя жизнь, я заблудилась в тебе». Эти трогательные слова писала влюбленная Гала во время первой мировой войны своему юному поэту Полю Элюару.

И еще одна оригинальная женщина - Симон де Бовуар, знаменитая французская писательница, одна из первых поднявшая вопрос о равенстве мужчин и женщин. Её знаменитые слова «Женщиной не рождаются, ею становятся» облетели весь мир. И однажды она влюбилась сама. «Любовь моя, я никогда не чувствовала нашу страсть так сильно, как в этот вечер у «Викингов», где Вы смотрели на меня так нежно, что мне захотелось плакать... я целую Вас» ( 1930 г.). Переписка на этом не окончилась. Восемь лет спустя она продолжает: «Мой милый малыш, я Вас страстно целую. Как бы мне хотелось, что бы Вы заключили меня в свои объятия... О, мое божество, моя сила, моя жизнь... будет ли Ваша смерть, моя последует тотчас же, какое удивительное счастье быть вместе с Вами в одном и том же мире».

  

Б

итва при Трафальгаре принесла много жертв. Эмма Гамильтон, потерявшая своего возлюбленного лорда Нельсона, была лишь малой жертвой. Куда более крупной жертвой оказался Наполеон Бонапарт, отдавший морское владычество англичанам. И все же Наполеон кое-что приобрел. Продолжая завоевания, Наполеон одержал победы над австрийцами и пруссаками и — между прочим — над Марией Валевской.

Хотя неверность Марии Валевской стала так же хорошо известна, как и любое другое скандальное событие той эпохи, ее репутация пострадала сравнительно мало. Другие неверные жены заводили любовников главным образом для увеличения собственного благосостояния или ради чувственных радостей. Что же касается поведения Марии, то оно в значительной мере было самоотверженным и романтичным. Она изменила супругу только с одним мужчиной и, покоряясь ему, думала о благополучии своей страны. Она уступила не ради своей безопасности и не по любви, а потому, что согласилась с железной логикой политики и патриотизма. Ее совратила дипломатия. Любовь пришла позднее.

Мария Лачинская родилась в Польше в 1789 году. Она происходила из знатного, старинного, но обедневшего рода. Воспитывалась она овдовевшей матерью в ветхом особняке, в разоренном поместье. В семье было шестеро детей, в том числе пять девочек. Брата (он был первенцем) ждало неопределенное будущее. Когда Марии было 15 лет, на нее обратил внимание граф Анастасио Колонна Валевский — богатейший помещик, владелец большого замка в Валевице, близ Варшавы, 68-летний граф Валевский, человек угрюмого нрава, дважды вдовец, стал ухаживать за Марией. И хотя это производило сильное впечатление на ее мать, сама Мария не проявляла большого интереса.

Вот что она писала своей подружке в Париж: “Валевский продолжает надоедать мне своими знаками внимания”. Мать Марии, сознавая, что речь идет о выборе между бедностью и богатством (правда, младший внук будущего зятя был на десять лет старше ее дочери), умоляла Марию быть практичной. В 1805 году, в 16 лет, Мария стала графиней Валевской. Долги семьи были уплачены, родовое поместье восстановлено, а брат отправлен учиться во Францию.

Медовый месяц Мария провела с Валевским в Италии; она нашла его “добрым и приятным”. По возвращении в замок она стала его женой-секретарем и подарила ему болезненного мальчика. Мария с готовностью посвятила себя материнству и участию в кампании за свободу Польши, которая вот уже двенадцать лет как находилась в подчинении у России, Австрии и Пруссии.

В морозный месяц 1806 года в Польшу для борьбы с русскими и австрийцами прибыл Наполеон Бонапарт, звезда которого все еще находилась в зените. Поляки видели в нем освободителя. Точно так же относилась к нему Мария Валевская. В имении Броня, под Варшавой, она присоединилась к сотням своих соотечественников, высыпавших на улицы, чтобы приветствовать императора. Пока Наполеону меняли лошадей, он разглядывал восторженную толпу. И вдруг он увидел Марию. Ей было 17 лет, у нее были белокурые волосы, большие голубые глаза, излучающие простодушие и нежность, и чудесная кожа; словно чайная роза, она вся сияла свежестью, порой краснея от смущения. Наполеон снял треуголку и преподнес ей букет, составленный из цветов, которыми была заполнена его карета. Затем он двинулся дальше, преследуя неприятеля.

Вытеснив русских из Пултуска (им удалось оторваться от него благодаря тяжелым погодным условиям), он вернулся в Варшаву дожидаться весенней оттепели; его войска устроились на зимние квартиры на правом берегу Вислы. У него появилось свободное время, и тут он вспомнил о девушке, которую встретил в Броне. Он навел справки. Талейран “достал ее мне”, сказал он потом. Через главу временного правительства Польши князя Юзефа Понятовского Марию пригласили на официальный бал, который давал Наполеон. Инстинкт заставил ее отклонить приглашение. Но польские патриоты и, наконец, муж уговорили Марию принять его: ничто не должно раздражать освободителя.

Мария прибыла на бал в сопровождении мужа. Она была в белой тунике с вышивкой, надетой поверх белого атласного платья, и без всяких драгоценностей. Она была бледна. Наполеон с жадностью следил за каждым ее движением. Наконец он послал к ней адъютанта, чтобы пригласить ее на танец. “Я не танцую”, — ответила она. Раздосадованный император пересек зал, расталкивая на своем пути гостей, и очутился перед ней. Она опустила глаза. Он уставился на нее и вдруг выпалил: “Белое не идет к белому, мадам”. Она промолчала. Он подошел ближе: “Почему вы не захотели танцевать со мной? Я ожидал совсем иного приема”. Сказав это, он развернулся на каблуках и вышел. Мария поспешила домой.

На следующее утро появились цветы и записка: “Я никого не видел, кроме вас; я никем не восхищался, кроме вас; я никого не хочу, кроме вас. Поскорее ответьте мне и утолите нетерпеливую страсть. Н.”

Откровенное объяснение в любви оттолкнуло и испугало Марию. Она сказала посыльному, что ответа не будет. На следующее утро Наполеон написал снова. Мария даже не распечатала письмо. Но слух о страсти императора уже распространился. Приехал князь Понятовский. Он распечатал письмо и прочел его Марии: “Я вам не нравлюсь, мадам? У меня были основания надеяться, что я смогу вам понравиться. Но, может быть, я был не прав. Мой пыл разгорается — ваш же гаснет. Вы нарушаете мой покой! О, подарите же несколько мгновений радости и счастья бедному сердцу, которое жаждет обожать вас! Неужели так трудно ответить мне? А ведь за вами уже два ответа. Н.”

Мария по-прежнему не отвечала. Император упорствовал. И тут-то он, пойдя на хитрость, нанес удар по самому уязвимому месту. Он пообещал нечто большее, чем любовь. Он намекнул, что ответ Марии может повлиять на его заинтересованность в освобождении Польши. Он писал: “Бывают такие моменты — и сейчас я как раз переживаю один из них, — когда надежда столь же мучительна, сколь и отчаяние. Как утешить разбитое сердце, которое так страстно желает припасть к вашим ногам, но должно сдерживаться, что парализует его самые заветные желания? О, если бы вы только захотели! Вы и только вы можете устранить разделяющие нас препятствия. Мой друг Дюрок сделает так, что вам это будет совсем нетрудно. Придите! Придите! У вас будет все, что вы пожелаете. Стоит только вам пожалеть мое бедное сердце — и ваша страна станет для меня еще дороже. Н.”

С помощью своего адъютанта, генерала Жерара Дюрока, Наполеон устроил так, что содержание его последнего письма стало известно членам польского временного правительства. Их реакция была именно такой, какой он и ожидал. В лице неуступчивой Марии они сразу же увидели средство добиться восстановления своего государства. Десятки родовитых патриотов посетили ее. Сказавшись больной, она отказалась от встречи с ними. Тогда они упросили вмешаться в это дело графа Валевского. Каковы были при этом истинные чувства престарелого аристократа, нам не узнать. Пытался ли он противиться мольбам своих соотечественников? Уступил ли он в надежде на то, что интерес Наполеона к его жене был чисто платоническим? Не согласился ли он пожертвовать честью жены ради автономии Польши? Какие бы мысли ни обуревали его как мужа, граф Валевский заставил жену принять польских патриотов.

От имени двенадцати миллионов поляков они умоляли Марию посетить Наполеона. У нее голова шла кругом, и она не смогла отказаться. Она потребовала, чтобы ей объяснили, не просят ли они ее, уговаривая столь красноречиво, стать любовницей императора. В ответ они заявили, что ничего подобного не имеют в виду; они лишь хотят, чтобы она посетила Наполеона и смогла лично и убедительно ходатайствовать о независимости Польши. Но если возникнет необходимость стать его любовницей, чтобы помочь делу своей страны, она должна быть готова пойти на эту жертву. И они вручили ей письменную петицию, подписанную всеми членами делегации. Один из них прочел ей этот документ: “Если бы вы были мужчиной, вы бы отдали свою жизнь за справедливое и благородное дело Отечества. Как женщина, вы можете принести другие жертвы, и вы должны заставить себя на них пойти, как бы они ни были тяжелы.”

Надломленная и униженная, Мария согласилась встретиться с Наполеоном. Можно себе представить, как в тот момент она смотрела на своего мужа.

Первое свидание с Наполеоном принесло ей сюрприз. Она не знала, что ожидать от этой встречи, но в любом случае не ждала сочувствия.

И действительно, Наполеон был настроен отнюдь не благодушно. В течение многих лет ему было достаточно пошевелить пальцем, чтобы к его услугам была любая женщина по его выбору. Томная красота Марии, ее безупречная фигура, не совсем безупречный французский язык, наконец, само ее сопротивление — все это воспламенило его. Как вспоминал его камердинер Констан, “целый день после бала он то вставал, то садился, то ходил по комнате, то опять садился и опять вставал”. Узнав, что двоих его молодых адъютантов увидели флиртующими с Марией, он тут же отправил их на передовую линию.

Когда наконец он увидел ее одну в своих личных покоях и она села перед ним в кресло, он с трудом сдерживал себя. Он встал перед ней на колени и поцеловал ей руки, затем обнял ее и целовал до тех пор, пока она не вырвалась и не побежала к дверям. Тут он сказал ей о своей любви. Она заплакала. Наполеон с пониманием отнесся к ее страхам и вдруг стал нежным. Он говорил ей о ее любимой Польше и о своих планах вернуть ей независимость. Спросил и о графе Валевском: почему она вышла замуж за такого старика? Она в последний раз запротестовала против нарушения супружеской верности: “Тех, кого сочетали на земле, можно разлучить только на небесах”. На ее счастье, Дюрок появился слишком быстро. “Как, уже?” — спросил Наполеон. И, обратившись к Марии, сказал: “Ну что ж, моя милая стенающая голубка, идите домой и отдохните. Не бойтесь орла... Придет время, вы полюбите его и будете иметь над ним полную власть”.

Так Мария невредимой вернулась к графу Валевскому. Но только на одну ночь. На следующее утро, проснувшись, она увидела букет из бриллиантов, букет из цветов и новую мольбу императора: “Мария! Моя милая Мария! Моя первая мысль — о вас. Мое первое желание — вновь увидеть вас. И вы придете вновь, не правда ли? Вы обещали прийти. Если не придете, орел сам прилетит к вам! Я увижу вас на обеде — так сказал мне наш друг. Примите этот букет: я хочу, чтобы он стал символом тайных уз и тайного согласия между нами и чтобы никто не знал об этом. Мы сможем обмениваться нашими мыслями, пусть даже на нас смотрит целый мир. Когда я буду прижимать руку к сердцу, вы будете знать, что я думаю только о вас; когда вы будете касаться букета, я тут же буду знать ваш ответ. Любите же меня, моя прелесть, любите и берегите этот букет! Н.”

Мария очень рассердилась. Испарились все мысли о патриотизме. Бриллианты были слишком откровенной платой за ее тело. Она возвратила их вместе с цветами. Умолять ее пришел Дюрок: в пышных выражениях он обещал Польше свободу. Она не доверяла ему. Оставшись одна, она подумала о самоубийстве, затем о побеге. Она быстро написала записку своему мужу. Сообщив, что виделась с Наполеоном, она добавила: “Я вышла невредимой, пообещав вернуться этим же вечером. Я не смогу сдержать это обещание, так как теперь слишком хорошо знаю, что случится”.

Но она не вручила эту записку. И не убежала.

В тот же вечер она была на обеде у Наполеона. Весь вечер она избегала его взгляда и не обмолвилась с ним ни единым словом. Когда обед закончился и гости разъехались по домам, ее попросили остаться, а затем проводили в личные покои императора. Тут появился Наполеон. Его лицо было мрачным, а манеры грубыми. “Я уж и не надеялся увидеть вас вновь, — сказал он. — Почему вы отказались от моих бриллиантов и моих цветов? Почему вы избегали смотреть на меня за обедом? Ваша холодность обидна, и я не намерен ее терпеть”. Потом он добавил, что она подтвердила его мнение о ее народе. Она точно такая, как и все другие поляки, — надменные, пустые и бесчувственные. Но он не сдастся. “Я заставлю вас убедиться в серьезности моего намерения покорить вас. Вы полюбите меня! Я воскресил имя вашей страны. Благодаря мне польская нация жива, как и прежде”. Он вынул карманные часы и посмотрел на них. “Видите, я держу в руках часы? Точно так же, как я разобью их сейчас вдребезги у вас на глазах, я разнесу Польшу, если вы откажете мне в своем сердце и отвергнете мое”. С этими словами он швырнул часы на пол, разбив их на сотни кусочков. Мария вскрикнула и упала в обморок.

Когда она пришла в себя и увидела, что ее одежда в беспорядке, она поняла, что над ней было совершено насилие.

Наполеон испытывал чувство стыда и просил прощения. Она была слишком ошеломлена, чтобы возмутиться. Затем позвали Дюрока, и тот перенес ее в одну из комнат дворца. Она ненадолго заснула. Когда она проснулась, ее ожидал Наполеон. С этого момента он стал внимателен и чуток. Он искренне говорил о себе, своих надеждах и мечтах, о Польше.

Невероятно, но в последующие дни ее привязанность к нему возрастала. Она уже больше не думала ни о муже, ни о своем позоре. Она жила в ожидании новых визитов к Наполеону. К 18 годам она познала лишь любовь 70-летнего старика, 37-летний Наполеон был полон сил, хотя и не слишком хорошо был развит физически.

Об этом романе услышала в Париже императрица Жозефина — его неверная 43-летняя креолка, которая не подарила Наполеону наследника. Она написала, что приедет к нему. Он ответил, что не желает даже думать об этом: здешний климат ей не подходит. И это действительно было так. “Я огорчен больше, чем ты, — говорится в его письме Жозефине. — В это время года мне хотелось бы коротать долгие ночи с тобой”. Но друзьям он писал в другом тоне, намекая на причину своего подъема. “Мое здоровье никогда не было столь крепким; оно так хорошо, что я стал более галантным, чем раньше”.

Когда русские сконцентрировали войска в Восточной Пруссии, Наполеон спешно вернулся в армию. Громя неприятеля, он находил время для ежедневных писем Марии, которая поехала вместе с матерью отдыхать в Вену. Наступила новая зима. Наполеон расположился в укрепленном прусском замке Финкенштейн. Чувствуя себя одиноким, он послал за Марией. Она приехала к нему в сопровождении брата — капитана польских уланов.

У нее была своя спальня с огромным камином и кроватью с балдахином на четырех столбиках, смежная со спальней Наполеона. Когда Наполеон был занят делами, она или читала, или вышивала. Когда же он был свободен, они вместе обедали, без устали разговаривали, или предавались любви. Она наслаждалась своей властью над величайшим человеком Европы. “Мне выпала честь стать вождем народов, — говорил он ей. — Когда-то я был желудем, теперь же я — дуб. Но если я дуб для всех остальных, я рад быть желудем для тебя”. Они перестали делать вид, будто в основе их романа лежала политика. Хотя Наполеон и помог создать новое польское правительство и восстановить польскую армию, он признавался, что не в состоянии освободить Польшу. Но привязанность Марии к нему не ослабевала. “Я люблю твою страну... но мой первейший долг — Франция, — говорил он ей. — Я не могу проливать французскую кровь за чужое дело”. Когда весной, проведя с ней два с половиной месяца, он уезжал, она дала ему кольцо, на внутренней стороне которого было выгравировано: “Когда ты перестанешь любить меня, помни, что я по-прежнему тебя люблю”.

Они разлучились ненадолго. И хотя у него было несколько случайных романов, он скучал по Марии. Узнав о ее беременности, он вызвал ее в Париж. Она прибыла туда в январе 1808 года в сопровождении своего брата и служанки. Наполеон устроил ее в доме 48 на Рю де ла Виктуар и распорядился, чтобы его личный врач ежедневно навещал ее. Она вела скромный образ жизни, никогда не пользовалась ложей, оставленной за ней в Опере. Если она и выходила из дому, то обычно поздно вечером, и лишь для того, чтобы встретиться с ним в Тюильри. Идиллия была недолгой: ее беременность закончилась выкидышем; Наполеон же вскоре снова отправился в поход.

Сокрушив Австрию при Ваграме, Наполеон устроил свою резиденцию в Шёнбруннском дворце в Вене и сразу же послал за Марией. Он подыскал ей поблизости особняк и в течение трех месяцев виделся с нею почти каждую ночь. Это был заключительный этап их близости, и, когда он закончился, Мария опять была беременна.

Беременность Марии Валевской подавала большие надежды: она вновь подтвердила, что Наполеон может и должен иметь законного наследника. Он тут же дал отставку Жозефине и в апреле 1810 года женился на Марии Луизе — высокой, с каштановыми волосами, коровоподобной дочери императора Австрии. С первых же дней он восхищался этой представительницей династии Габсбургов. “Нужно жениться на немках, — говорил он в кругу близких ему людей. — Они нежны, хороши собой, неиспорченны и свежи, как розы”.

Не успел Наполеон вступить во второй брак, как из далекой Валевицы до него дошла весть о том, что 4 мая 1810 года Мария родила ему сына Александра Валевского (Наполеон пожалует ему графское достоинство). Взволнованный этим известием, Наполеон попросил, чтобы Мария вместе с сыном навестила его. Он принял их в Тюильри. Нежно обнимая ребенка, Наполеон говорил, как когда-нибудь сделает его королем Польши; он назначил матери своего ребенка ежемесячную пенсию в 10 тысяч франков. Затем Мария и Александр были представлены Марии Луизе, не знавшей, что это были любовница и внебрачный сын Наполеона. Она равнодушно приветствовала их. Брошенная Жозефина, жившая в Мальмезоне, высказала желание познакомиться с Марией и увидеть Александра. Мария согласилась, и встреча состоялась.

Следующие четыре года Мария провела в Польше; она вернулась к графу Валевскому, и они зажили прежней жизнью в Валевице. На родине Мария стала легендой — “польской женой” Наполеона; чтобы засвидетельствовать свое почтение, ее посетил даже великий патриот Тадеуш Костюшко. Весной 1811 года она узнала, что Мария Луиза родила Наполеону долгожданного законного наследника — Жозефа Шарля, получившего титул герцога Рейхштадтского.

В 1812 году Наполеон потерпел сокрушительное поражение в России. Спасаясь от казаков около Варшавы, он думал было остановиться и навестить Марию, но инстинкт самосохранения оказался сильнее этого романтического порыва.

В 1814 году он отрекся от престола и отправился во временное изгнание на остров Эльба. Наполеон находился на острове пять месяцев, когда на английском судне к нему приехала Мария. Ее сопровождали сын Александр, которому уже было четыре с половиной года, и брат с сестрой. Наполеон нежно поцеловал ей руку и покачал своего сына на колене; он предоставил им комнаты в своем доме, сам же спал в поставленной рядом палатке. Он позволил Марии провести на Эльбе только два дня, опасаясь, что о ее присутствии узнает Мария Луиза и тогда не приедет к нему.

Он с удовольствием наблюдал, как непоседливый мальчик играл с гренадерами. Как-то он спросил малыша, кем тот хочет стать, когда вырастет. Мальчик ответил, что хотел бы стать воином, как Наполеон. Еще он добавил, что любит Наполеона. “Почему ты любишь его?” — спросил Наполеон. Мальчик ответил: “Потому что он мой папа и мама сказала, чтобы я любил его”. Что же касается Марии, то она привезла Наполеону сплетни о новом французском правительстве, общественном недовольстве им и предложила ему все свои драгоценности. Он отказался их принять. Мало того, он подарил ей 61 тысячу франков, поскольку назначенная ей пенсия больше не признавалась и не выплачивалась. В их последнюю ночь он крепко обнял Александра, прошептав: “Прощай, драгоценное дитя моего сердца”. В подзорную трубу он долго следил за судном, на котором Мария отплыла в Легорн.

Затем последовали его возвращение на материк и Сто дней. В Париже он в последний раз принял Марию Валевскую. Впереди были Блюхер с Веллингтоном — и Ватерлоо. Он поговорил с Марией наедине, а потом в присутствии других пожал ей на прощание руку.

После поражения при Ватерлоо Наполеон отрекся от престола и отдался на милость пленивших его англичан. Те отвезли его на остров Св.Елены в Южной Атлантике. Там в октябре 1815 года началось изгнание Наполеона, которое окончилось только с его смертью спустя шесть лет.

Мария Луиза, царственная супруга Наполеона, отказалась разделить с ним его первую ссылку на Эльбу. Вместо этого она с сыном вернулась в родную Австрию. Наполеон пригрозил, что ее похитят и доставят к нему; тогда она решила никогда больше с ним не встречаться. Когда Марии Луизе сообщили, что его сослали на остров Св.Елены, она просто кивнула и сказала: “Спасибо. Между прочим, сегодня утром я хотела бы прокатиться верхом в Маркенштейн. Как вы думаете, рискнуть в такую погоду?”. За время второго изгнания ее мужа Мария Луиза с головой окунулась в любовный роман с Адамом Альбрехтом — графом фон Нейппергом, который первоначально был приставлен к ней для того, чтобы охранять ее и шпионить за ней. Этот одноглазый австриец однажды получил даже орден от Наполеона, которого ненавидел. Мария Луиза жила с Нейппергом в игрушечном королевстве Парма и родила ему троих детей. Находившийся же на острове Св.Елены Наполеон простил ей измену и распорядился, чтобы после его смерти его сердце было заспиртовано и доставлено его “дорогой Марии Луизе”.

Лучше бы он отдал свое сердце Марии Валевской: она-то любила его до самого своего смертного часа. Наполеон пробыл на острове Св.Елены около года, когда узнал, что овдовевшая Мария Валевская повторно вышла замуж в Брюсселе. Ее новым мужем стал генерал д'Орнано — французский офицер, корсиканец и дальний родственник Наполеона, служивший при ней и при их сыне. Он обрадовался бы еще больше, если бы узнал, что его сын Александр в один прекрасный день будет назначен министром иностранных дел Франции при Наполеоне III.

Хотя любовь Марии Валевской к Наполеону оставалась непоколебимой, она была сильно привязана к д'Орнано. Мария родила ему сына, но ее супружеское счастье продолжалось только год. В 1817 году она скончалась в возрасте 28 лет в парижском доме, подаренном ей императором. Последним словом, слетевшим с ее уст, было “Наполеон”.

 

Жак Луи Давид - один из самых известных французских художников первой половины 19 века, талант которого был по достоинству оценен самим Наполеоном. И не удивительно. Самые известные полотна Давида посвящены Бонапарту: «Наполоен на Аркольском мосту», «Наполеон в своем бюро», «Наполеон, пересекающий ущелье Сен-Бернар», «Коронация Жозефины», «Посвящение Наполеона I в императоры»... И неожиданно, в расцвет своей славы, став придворным художником, Давид создает портрет женщины далеко не королевских кровей и не принадлежащей к фавориткам Наполеона, скорее наоборот... Но её очарование настолько велико, что даже придворный художник Наполеона не устоял против того, что бы нарисовать портрет женщины, вошедшей во французскую историю непримиримой противницей политики Бонапарта. Мадам РЕКАМЬЕ, женщина, не побоявшаяся стать в оппозицию великому Наполеону. В принципе, по ее жизни можно изучать эволюцию очень сложного и противоречивого периода в истории Франции. Она родилась в 1777 году, в эпоху абсолютизма. На её детство и отрочество приходятся годы крушения французской монархии и начало Французской революции 1789 года. В молодости она становится свидетельницей поражения идей великой революции и начала этапа, вошедшего в мировую историю, как Консульство, связанное с возвышением Наполеона, провозгласившего себя Императором Франции. И это - всего несколько лет спустя после победы буржуазной революции! И, наконец, в зрелые годы она отпраздновала поражение великого корсиканца и эпоху Реставрации французской монархии в 1816 году. Сколько политических переворотв и перепитий за двадцать пять лет! А она оставалась истинной аристократкой, и по своему социальному происхождению, и по своим жизненным принципам в самом положительном смысле этого слова. В жизни Мадам Рекамье было много тайн, которые привлекали к ней внимание писателей, историков, художников, политических деятелей. Её первой загадкой стало таинственное замужество. Ей было всего пятнадцать, когда она вышла замуж за Жака Рекамье, богатого банкира, старше ее на 27 лет. Романтически настороенные писатели полагают, что это был ее отец, влюбившийся 27 лет назад в очаровательную Мадам Бернар - мать Жюли, а в 1777 году от этой связи родилась чудесная девочка, унаследовавшая от от матери красоту и хороший вкус, а от отца ум, и превратившаяся в первой половине 19 века в одну из самых очаровательных женщин Франции. Кстати, предполагаемый отец и отец, имя которого она официально унаследовала, были хорошими друзьми. История в чисто французском духе.Что здесь правда, а что нет, трудно сказать. Господин Рекамье так и не удосужился впоследствии создать семью, но неожиданно, в 1793 год, в самый разгар политических потрясений во Франции предложил руку и сердце юной Жюли Аделаиде Бернар... Скептично настроенные историки объясняют это событие с иной, более прагматичной точки зрения - страх перед конфискацией имущества новым республиканским правительством, пришедшим к власти после Революции 1789 года. Преуспевающему и хорошо известному банкиру Рекамье было что терять, а фиктивный брак позволил ему переписать все его имущество на имя то ли молодой жены, то ли взрослой дочери, носящей не слишком громкое имя. Обе семьи были согласны. У господина Рекамье не было наследников, а Мадам Бернар была рада, что удачно пристроила дочь, не очень обращая внимания на невероятные слухи. Она была женщиной с характером и общественное мнение её особо не интересовало. Те же историки утверждают, что в ту сложную эпоху такие фиктивные браки были не редкость. Как ни странно, но все революции похожи друг на друга. За благородными словами Свобода, Равенство и Братство скрывались менее красивые явления: террор, конфискация или национализация имущества. Сразу же после свадьбы появляется вторая загадка Мадам Рекамье, интриговавшая всех и ставшая в то время притчей во языцах - интимная жизнь «молодоженов». Те же скептично настроенные историки, на этот раз, более благосклонны к Мадам Рекамье. Они утверждают, что стареющий муж так никогда и не притронулся к своей молодой супруге, предоставив ей полную свободу, которой она пользовалась достаточно разумно. Получив в подарок от мужа красивый дом в Париже, она организовывает свой салон, остававшийся самым популярным литературно-политическим салоном Франции в течение нескольких десятилетий. Её обаяние привлекает многих. У нее появляются друзья, среди которых особое место заняла знаменитая Мадам де Сталь - известная французская писательница начала 19 века. В этот период ей 32, она на одиннадцать лет старше Жюли и это было начало двадцатилетней дружбы между двумя женщинами. Еще одна тайна для для любителей посудачить. Может ли возникнуть настоящая дружба, считающаяся привилегией мужчин, между двумя женщинами? А ее загадочное семейное положение интригует мужчин, появляются многочисленные поклонники, среди которых один из братьев Наполеона, Люсьен Бонапарт, который в 1799 году начинает настойчиво ухаживать за Жюли. Но она остается безразлична, как к вниманию высокопоставленного поклонника, так и вообще, к имени Бонапартов, играющих все более важную роль в жизни Франции. Она отказывается от роли придворной дамы, предложенной ей Наполеоном и не ищет приглашений на изысканные баллы, организованные его женой, прекрасной Жозефиной - будущей императрицей Франции. Скорее наоборот, Мадам Рекамье объединяет вокруг себя людей, оппозиционно настроенных к новой государственной политике. В 1802 году она совершает поездку в Англию - непримиримую соперницу Бонапарта, показывая этим свое неприятие политики нового правительства, а вернувшись, открывает свой салон, превращающийся постепенно в оппозиционно настроенный Наполеону политический центр. Но она привлекает не только лиц, не согласных с республиканским правительством и своих поклонников. Её красота, в сочетании с искренностью и умом, покорили и художников. Великий Давид был первым. Его самый знаменитый «Портрет Мадам Рекамье» находится сейчас в Лувре. Позже она вдохновила другого великого художника - Франсуа Жерара, а затем и скульптора, г. Шинара, создавшего прекрасный бюст Мадам Рекамье. Что-то их всех привлекало в ней, но что? Еще одна женская тайна, которую и им не удалось разгадать! Одним словом, без каких-либо особых усилий она заставила Париж говорить о себе, правда теперь её имя уже не связывали с необычным замужеством. Чаще говорили о ее салоне, где она устраивала пышные праздневства, приглашала знаменитостей, испытывающих ностальгию по старому времени. Довольно часто здесь была слышна и критика в адрес вчерашних республиканцев, постепенно превращающихся в сторонников монархии. И Император вскоре показал свое недовольство. В 1803 году он издает приказ о закрытии салона, в 1805 году способствует разорению банка господина Рекамье, а в 1807 году высылает из страны ближайшую подругу Жюли - Мадам де Сталь - так же ярую противницу политики Наполеона. Оказывается, великий Наполеон воевал только на поле брани... Это был самый тяжелый период в жизни Мадам Рекамье. Муж на грани разорения, в 1806 году умирает самый близкий и дорогой ей человек - её мать, поверенная всех её тайн. Она мечется между стареющим супругом и Мадам де Сталь, оставаясь верной ей в годы ее изгнания, что привело к тому, что в 1811 году Жюли также была выслана из Парижа. Но она относилась к той категории женщин, которые не боялись провинции, где ей пришлось провести последующие несколько лет. Её дом и здесь привлекал к себе людей, независимо от возраста и положения. Среди ее поклонников были и молодые люди, привлеченные ее умом и добротой, в числе которых оказался и сын Мадам де Сталь, влюбившийся в подругу матери, намного старше его самого. Но Мадам Рекамье умела вести себя с мужчинами, держа их на дистанции и в то же время не отталкивая их. Это была та грань, которую она никогда не переходила, предпочитая иметь верных друзей, нежели непостоянных поклонников. Среди таковых оказался, например, и прусский принц Август. Это был первый мужчина в ее жизни, заставивший ее задуматься о любви, романтической и страстной. Она увлеклась настолько серьезно, что попросила развода у мужа, однако потом сама же отказалась от этого шага. Она не в силах бросить стареющего мужа (или отца?), к тому же и разоренного то ли по ее вине, то ли в силу иных обстоятельств, и не хочет быть просто любовницей человека, который боготворит её. Начинается трогательная переписка между Мадам Рекамье и Принцем Августом, то с обнадеживающими «да», то с грустными «нет» и, наконец, несколько лет спустя она дает свой решительный отказ. В эти годы ей уже за тридцать. После поражения Наполеона в русской кампании 1812 года и при Ватерлоо в 1815 году, император живет в изгнании на острове Святой Елены, а во Франции начинается период Реставрации. Наконец-то Мадам Рекамье может свободно вернуться в Париж, где вновь открываются двери её знаменитого салона. К врожденному очарованию добавился жизненный опыт, превративший ее в не просто интереснейшую собеседницу, но и одну из самых умных женщин той эпохи. Она уже ничего не ждет от личной жизни и, видимо, желая заполнить эмоциональную пустоту в душе и сердце, берет на воспитание юную племянницу своего мужа, заменившую ей дочь, семью, а позже и подругу после смерти мадам де Сталь в 1817 году. И именно в эти годы в ее салоне появляется еще одно лицо - знаменитый французский поэт и писатель, одинаково преуспевший как на литературном, так и на политическом поприще, Франсуа Рене де Шатобриан. Тот, кого сейчас называют основоположником современной французской литературы - Стандаль, Бальзак и Золя были после него. И Жюли, которой только что исполнилось 40, неожиданно забыла о своем принципе, помогавшем ей строить свои отношения с мужчинами. Она влюбилась, страстно и надолго. Это было духовное возрождение Мадам Рекамье и её салона, но одновременно она попала в эмоциональное «рабство» любви. Посещаемый Шатобрианом, её салон из политического превратился в интеллектуальный и артистический центр Франции того периода, куда были вхожи самые знаменитые личности той эпохи: великий французский ученый Андре - Мари Ампер, Евгения де Богарнэ - дочь Жозефины, первой жены Наполеона, г-н Бернадот - будущий король Швеции, писатели Проспер Мариме и Сент-Бёв. Она дружна с Оноре де Бальзак и Виктором Гюго, её связывает общность вкусов с Мюссе и Стендалем, ею восхищаются художники Ж-Л. Давид и Эжен Делакруа и многие- многие другие. Это был цвет французского искусства и науки, имена, вошедшие в мировую культуру, - и всех их сумела объединить Мадам Рекамье. Её имя становится символом, олицетворяющем хороший вкус и образованность, она превращается в «звезду» европейского масштаба, о ней говорят в России и Англии, в Италии и Германии. Ну а в её сердце господствует Шатобриан. К этому времени он уже успел разочароваться в политике, неудачно женился и написал несколько философских трактатов. И после всех этих перепетий он нашел успокоение в обществе Мадам Рекамье. Потеряв интерес к политике, он посвящает свою жизнь литературе и Жюли становится его музой, остававшейся рядом с ним в течение последующих двадцати лет, продолжая его любить и не требуя ничего взамен. Это чувство приносило ей радость новизны. Она не писала романов и не создавала картин, но она обладала удивительным талантом притягивать к себе неординарных личностей, открывая их талант, помогая и поддерживая их. Не у каждого это получается и портреты долеко не каждого находятся в Лувре - самом знаменитом музее мира!

  

И

з трех сестер Наполеона Бонапарта — “трех коронованных куртизанок”, как их называли, — лишь одна оставалась с

ним во время его первого изгнания на Эльбе, и лишь одна настойчиво просила британское правительство о разрешении жить с ним в годы его последней ссылки на уединенном острове Святой Елены. Этой сестрой была Полина Бонапарт.

Ее преданность брату, ее готовность разделить с ним его мучения поразили тех, кто хорошо знал Полину. Потому что ее жизнь до той поры представляла собой образец культа собственных слабостей и легкомыслия. Среди женщин, нарушавших в тот период супружескую верность, она была уникальным явлением; ее отношение к брачным узам и адюльтеру никогда не изменялось. У нее абсолютно отсутствовало чувство вины. Она была совершенно аморальна.

Ее физическую красоту — смысл и цель ее существования — сохранил для потомства Антонио Канова, итальянский скульптор, родившийся в семье бедного каменщика и возвысившийся до сана маркиза Искиа. Канова, чьим главным покровителем был папа Климент XIV, выполнил в Париже несколько заказов для Наполеона. И, вполне естественно, Канова обессмертил сестру Наполеона Полину, изваяв ее в мраморе. Совершенно очевидно, что в создании этого произведения участвовали не только руки Кановы, но и его сердце. Из всех выдающихся скульптур Каковы — а многие из них украшают Лувр, палаццо Питти, Ватикан, Эрмитаж в Санкт-Петербурге — именно обнаженная фигура Полины принесла ему наибольшую известность.

Полину Кановы, которая предстает в виде насмешливой, чувственной Венеры, описанной в одном путеводителе как “задумчивая, слегка забавляющаяся”, можно увидеть полулежащей на окруженной канатами площадке возле виллы Боргезе в Риме. Кажется, что Полина Кановы принадлежит к временам цезарей. Возможно, у нее чересчур прямой и длинный нос и слишком острый подбородок, но само тело — от изящных шеи и плеч до совершенных груди и бедер — великолепно.

“Вряд ли кто-нибудь осмелится оспаривать ее право на яблоко, которое, говорят, Какова вручил ей, увидев ее без одежды, — отмечала графиня Потоцкая. — Прелестные и поразительно правильные черты лица сочетались у нее с великолепной фигурой, которой — увы! — слишком часто восхищались”. Ее нагота так возбудила Канову, что он с трудом закончил лепить из глины ее тело. Готовность Полины позировать обнаженной шокировала многих ее современников. Одна дама спросила ее, как она может все это вытерпеть. “А почему бы и нет? — ответила Полина. — Было не холодно. В студии топилась печь”.

Все знавшие Полину были единодушны в том, что ее маленькое тело не имело дефектов. Если недостатки и следовало искать, то их надо было искать в ее характере. Поэт Арно говорил: “Она являла собой необыкновенное сочетание совершенной телесной красоты и невероятной моральной распущенности. Самое очаровательное создание, которое я когда-либо видел, она в то же время была сама легкомысленность. Она поступала, как школьница”. Она наслаждалась, передразнивая знаменитостей, любила шутки и грубые развлечения, презирала умные разговоры, особенно когда дело касалось истории, музыки или живописи. Ее культом была ее плоть, и с восхитительной щедростью она лишь немногих воздыхателей лишала возможности разделить с ней плотские наслаждения.

Наполеон давно знал о любвеобильном и безотказном характере своей сестры. Едва достигнув зрелости, она влюбилась в человека намного старше себя; кроме того, она флиртовала с большинством офицеров наполеоновского Генерального штаба. Ей было 16, когда Наполеон решил удалить ее от соблазнов, которые могли бы привести к скандалу. Задумав подыскать ей подходящего мужа, он остановился на одном из своих верных помощников — 24-летнем генерале Викторе Эмманюэле Леклерке, светловолосом, аккуратном, лишенном юмора человеке, обладавшем значительным состоянием. Леклерк, слепо преданный Наполеону, подражал своему кумиру во всем — в походке, манере разговаривать, одежде. Он обрадовался возможности стать зятем Наполеона и был очарован Полиной. Они поженились в июне 1797 года. Через год Полина родила сына, которому Наполеон дал имя Дермид, в честь персонажа поэм Оссиана. (Мальчик умрет в четырехлетнем возрасте.)

Вскоре после рождения этого ребенка Наполеон отправил Леклерка и Полину в Вест-Индию. Там, в Карибском море, в отдаленной французской колонии Санто-Доминго, позднее ставшей известной как Гаити, возникли беспорядки. В процветающей тропической колонии, производившей сахар, кофе и хлопок, жили французские плантаторы, черные рабы и мулаты; меньшинство составляли коренные жители — индейцы. Когда французское правительство даровало мулатам некоторые политические привилегии, а также право приобретать землю, французские плантаторы на Гаити воспротивились этому. В качестве союзников они пригласили английские и испанские войска. Тогда бывший черный раб, ставший врачом, а затем солдатом и государственным деятелем, Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр, приняв решение освободить своих чернокожих собратьев от рабства, попытался разгромить французских плантаторов и изгнать английских и испанских солдат. Наполеон принял сторону Туссена, и революция закончилась успешно. Осталась лишь одна проблема: Наполеон считал, что его черный партнер спас остров для Франции, Туссен же полагал, что избавил Гаити от всякого чужеземного, белого господства.

Когда Туссен стал губернатором Гаити, провозгласив себя “Бонапартом Санто-Доминго”, подлинный, французский Бонапарт был не очень-то этим польщен. Опасаясь, что колония может быть потеряна для Франции, Наполеон действовал быстро. Он приказал своему зятю, генералу Леклерку, пересечь Атлантический океан с 25 тысячами солдат, чтобы восстановить французский контроль и возродить институт черного рабства. Леклерк готовился отправиться на Гаити, и Наполеон велел Полине сопровождать своего мужа. Для Полины, в жизни которой верность мужу или любому другому мужчине всегда занимала второе место, мысль покинуть Париж ради какого-то жаркого примитивного очага заразы была неприемлема. Она отказалась ехать. Наполеон пришел в ярость, посадил ее на носилки, и под охраной шести гренадеров ее понесли на корабль Леклерка.

Когда Полина прибыла на Гаити, остров ей неожиданно понравился. Оказалось, что и здесь она может устраивать вечера и балы и жить точно так, как жила во Франции. Создав у себя “маленький Париж”, Полина проявляла мало интереса к насилию, царившему за его пределами. Леклерк и его французские солдаты были вовлечены в жестокую борьбу против Туссена и его чернокожих собратьев за контроль над знойным островом, где свирепствовала лихорадка. В конце концов Леклерк предложил заключить перемирие; он убедил Туссена и его последователей временно, пока идут переговоры, сложить оружие. Когда же Туссен оказался безоружен, он был арестован Леклерком, затем перевезен во Францию и заключен навечно в форте Жу. В тюремной камере, преданный всеми и мучимый голодом, он умер в 1803 году.

Тем временем на Гаити Леклерк правил как хозяин частью острова и готовился колонизовать Территорию Луизиана в Америке. Однако тут генерал Леклерк непосредственно столкнулся с врагом, куда более грозным, чем Туссен. Во французской колонии началась эпидемия желтой лихорадки, и даже Полина, забыв о своем легкомыслии, стала помогать лечить и перевозить больных солдат ее мужа. В конце концов лихорадка свалила и Леклерка. Болезнь оказалась фатальной. Полина находилась неотлучно возле него всю неделю перед его смертью. Сразу же после кончины мужа Полина в приступе жесточайшего горя обрезала свои длинные волосы и накрыла ими тело Леклерка. Затем она велела его набальзамировать и положить в дорогой свинцовый гроб. Все было готово для похорон, и можно было отправляться во Францию. Она сопровождала тело от Гаити до Тулона и затем до Парижа, где и состоялись, как гласила молва, такие пышные похороны, какие мало кто видел.

Вернувшись в Париж и предав земле останки Леклерка, Полина, однако, недолго оплакивала своего мужа. Ее окружали прекрасные мужчины, и Полине захотелось наслаждаться ими — каждым и всеми вместе. Она возобновила тот образ жизни, который вела до замужества. В списке ее любовников числились члены императорской семьи и знаменитости; среди последних был Франсуа Тальма — трагик из “Театр Франсэ де ла Ришельё”, один из любимых актеров Наполеона.

И снова, чтобы спасти репутацию своей взбалмошной сестры, если уж не удавалось сохранить ее целомудрие, Наполеон стал подбирать для нее мужа. Вскоре такой кандидат появился в лице принца Камилло Боргезе. Принц оказался очаровательным безмозглым 28-летним итальянским Крезом, недавно унаследовавшим огромное состояние, а также одну из лучших в мире коллекций бриллиантов и набитую произведениями искусства виллу Боргезе в Риме. Полина была заинтригована. Наполеон санкционировал брак. Наблюдатели, знавшие, что принц Боргезе — полное ничтожество, были в полном недоумении. Вот что сказала о принце Боргезе герцогиня д'Абрантес: “Отдаваться ему означало не отдаваться никому”. Полина, по-видимому, решила не обращать внимания на ограниченность принца Боргезе и сосредоточиться на его куда более привлекательной черте — богатстве.

Свадьба состоялась в Мортфонтэне 6 ноября 1803 года. На ней присутствовали мать Полины, ее невестка Жозефина и ее братья Жозеф и Луи. Брак дал Полине не только мужа, но и ежегодный доход в 70 тысяч франков, владение частью сокровищ виллы Боргезе в Риме, два экипажа и множество иных материальных выгод.

Не успев стать женой Боргезе, Полина вступила в самый экстравагантный и безнравственный период своей жизни. Она прыгала из постели в постель. Наблюдатели называли ее Мессалиной. Почему она с такой быстротой меняла любовников? Существовало предположение, что принц Боргезе был импотент или неумелый партнер. И все же создается ощущение (отбросим импотенцию, неумелость, крошечный пенис), что будь принц Боргезе даже Казановой, то и этого было бы недостаточно. В сексуальном отношении Полина была ненасытна. Ей требовалось много мужчин, и ей было необходимо постоянно находиться в убеждении, что все они мечтают ее изнасиловать. Целый год, после того как она открыто вступила в связь с французским графом, они с Боргезе жили раздельно. Но разводиться Наполеон не разрешал.

Мало кто из женщин, до или после нее, жил в такой роскоши и столь чувственной жизнью. У нее было шестьсот платьев, на миллионы франков драгоценностей, и она переезжала с курорта на курорт в экипаже, запряженном шестеркой лошадей. Когда она поселилась в Нейи, Наполеон выделил ей 130 тысяч франков ежемесячно в придачу к итальянскому состоянию, которым она уже владела.

В отличие от большинства француженок Полина сделала культ из ванны. Ее наряды были столь откровенны, и ее тело столь часто выставлялось напоказ, что она понимала: чистоплотность необходима. Она купалась каждое утро в бочке, наполненной 20 литрами молока, смешанного с горячей водой. Ежедневно, раздевшись, она приказывала своему юному черному слуге Полю относить себя к бочке и усаживать в молоко с водой. Когда друзья давали ей понять все неприличие демонстрирования негру сокровенных частей тела, Полина отвечала: “А почему бы и нет? Негр — не мужчина”.

В результате подобных разговоров она велела Полю жениться на одной из своих белых судомоек, но по-прежнему приказывала ему носить себя в ванну и из ванны. Сидя в бочке, она часто принимала своих поклонников и наслаждалась, заставляя их таращиться на ее выставленную напоказ грудь. Одетая лишь в тонкую сорочку, она в присутствии гостей-мужчин проводила часы, занимаясь прической, румянясь, крася губы и душась духами из роз.

В 1806 году у нее возникла связь с интеллектуалом, что уже само по себе было необычно для нее. Николя Филипп Огюст де Форбен, тридцатилетний художник, ученик Давида, имел мощную мускулатуру, но незначительный доход. Полина компенсировала финансовые затруднения, назначив его своим камергером. Однако Полину привлекали не столько интеллектуальные дарования ее камергера, сколько физические, которые были необычайны. В отличие от принца Боргезе с его “очень маленьким пенисом” господин де Форбен обладал гигантским органом копуляции. Целый год Полина нежно лелеяла своего любовника, и их страсть была всесокрушающей, причем до такой степени, что врачи Полины, особенно ее гинеколог, были встревожены. Здоровье Полины ухудшалось. Она часто была утомлена и истощена, страдая от тяжелого вагинального недомогания. Ее состояние, писал биограф, “было вызвано не чем иным, как чрезмерным трением ... главным образом по вине господина де Форбена, который был наделен чрезмерным гигантизмом и который с величайшим трудом достигал оргазма”.

Когда болезнь Полины стала прогрессировать, один из ее врачей обратился к некоему консультанту со следующим посланием: “Ее общий вид свидетельствует о сильной депрессии и истощении. Матка все еще болезненна, но несколько меньше, чем прежде; и связки все еще выказывают признаки болезненного воспаления, вследствие чего мы предписали ванны в прошлый четверг. Нынешнее состояние матки вызвано постоянным и привычным возбуждением этого органа; если это не прекратится, может возникнуть чрезвычайно опасная ситуация... Я обвинял во всем внутренние промывания и вообще говорил о чем угодно, о каком-то органе, возбуждающем брюшную полость; думаю, что она поняла...

Промывания и спринцевания не могут быть всему причиной; кто-то должен взять на себя ответственность за столь сильное истощение, когда речь идет о молодой красивой женщине, ведущей подобную жизнь. Если существует некое лицо, разделяющее вину за эту распущенность, то оно никогда не признает себя виновным. Нас обвинят в том, что мы ничего не видим и все позволяем... Если мы не можем приказать, единственное, что нам остается, это удалиться”.

Не будучи в состоянии приказывать Полине, врачи в конце концов сообщили по секрету о своей тревоге ее матери и прочим членам семьи. С большим трудом родные убедили Полину порвать отношения с “лицом, разделяющим вину за эту распущенность”.

Выздоровев, Полина уехала в Ниццу без господина де Форбена. Но для нее воздержание было невозможно. Вскоре она приняла к себе на службу молодого интересного скрипача Бланжини в качестве дирижера ее оркестра. Разумеется, у нее не было никакого оркестра. У нее была постель, и в ней она и Бланжини наслаждались своим дуэтом.

Затем взгляд Полины упал на Армана Жюля де Канувилля, одного из четырех адъютантов маршала Бертье, наполеоновского начальника штаба. Канувилль сделал блестящую военную карьеру и в свои 25 лет был уже полковником. Кроме того, он был тщеславным франтом, который получал удовольствие, хвастаясь многочисленными победами над женскими сердцами. Он был так же легкомыслен и глуп во многих отношениях, как и сама Полина, и она обожала его. Любовная связь Полины и Канувилля вскоре стала достоянием широкой публики.

Один случай, в частности, заставил смеяться весь Париж. Страдая от зубной боли, Полина вызвала в Нейи дантиста, некоего Буске. Приехав в Нейи, дантист увидел там молодого человека в шелковом халате, утешающего Полину. Молодой человек умолял Полину вырвать зуб. “Последние три ночи ты ничего не делала, только кричала, — говорил он ей, — никто из нас обоих не сомкнул глаз. Почему бы не покончить с этим?”. Полина сопротивлялась до тех пор, пока молодой человек не разрешил Буске удалить один из его зубов. Потрясенная этим благородным жестом, она согласилась. Вскоре после этого, когда грехи членов императорской семьи обсуждались в присутствии Буске, дантист упомянул Полину как исключение. “На днях я был в Нейи и увидел ее в домашней обстановке, с мужем. Это образцовая пара. Это счастливый брак”. Буске был ошеломлен, узнав, что молодой человек, присутствовавший там, — Канувилль и что принцу Боргезе запрещено даже показываться в Нейи.

Наполеона отнюдь не позабавили откровения дантиста. Канувилль был тут же отослан в составе французских легионов в Россию. Под Москвой он был убит. Полина поплакала над его подарками и письмами и сплела браслет из его волос.

После Эльбы — а Полина разделила с Наполеоном четыре месяца его изгнания — принц Боргезе, утешившийся с любовницей во Флоренции, набрался храбрости, чтобы возбудить дело о разводе. Полина отчаянно сражалась во время судебного процесса и добилась узаконения раздельного проживания супругов, а также 20 тысяч франков в год, права собственности на палаццо Боргезе и права на свои собственные апартаменты на вилле Боргезе. Когда ее брачные проблемы разрешились, ей было уже почти 40 лет, и она страдала из-за своего возраста. Она носила десять ниток жемчуга, чтобы скрыть морщины на шее, и приказала отправить в хранилище статую Кановы, для которой послужила моделью, чтобы клеветники не могли “видеть, как внутри меня действует яд”. Тогда появился еще один любовник, последний — молодой талантливый композитор-сицилиец Джоваини Пачини, представление чьей оперы “Багдадский невольник” еще раньше состоялось в ее дворце.

Наконец, она осталась одна, умирающая от рака. Шесть врачей, лечивших ее, не могли ее утешить. Она захотела, чтобы к ней вернулся муж. Папа Лев XII, как говорят, добился примирения между Полиной и принцем Боргезе. Если это и так, то их совместная жизнь продолжалась недолго. 9 июня 1825 года в присутствии супруга и младшего брата Жерома 45-летняя Полина Бонапарт высказала свою последнюю волю и утвердила завещание; недолго промучившись, она скончалась — с зеркалом в руке.

Ее предсмертное желание состояло в том, чтобы во время похорон ее гроб не открывали. Для тех, кто хочет ее увидеть, сказала она, имеется скульптура Кановы. Ее желание было удовлетворено. Гроб остался закрытым. Статую Кановы извлекли из хранилища и выставили для всеобщего обозрения. И Полина Бонапарт снова стала молодой.

Перикл (495-429 годы до н. э.) — долголетний руководитель Афин эпохи расцвета Эллады — много сделал для возвышения греческой столицы. “Мы воздвигли себе великие памятники, свидетельствующие о нашем могуществе, и будем возбуждать удивление в последующих поколениях, как возбуждаем его теперь в современниках”, - говорил он. Периклу удалось превратить Афины в экономический, политический, культурный и религиозный центр всей Греции. Современники говорили о нем, что он был оратором, философом, художником, политиком и воином — человеком, олицетворявшим “золотой век” афинской государственности.

Активная общественно-политическая деятельность Перикла протекала на фоне неурядиц его семейной жизни, хотя он строго выполнял законы Гименея по афинскому образцу. По этим законам афинские жены занимались, главным образом, домашними работами и детьми. Общественные, интеллектуальные и художественные интересы им были чужды — они не принимали участия в каких-либо зрелищных мероприятиях и пиршествах, были лишь прислужницами своих мужей и имели ограниченный духовный кругозор. Добродетель таких женщин заключалась в том, чтобы быть как можно менее заметными.

Естественно, что такие женщины мало привлекали мужчин, и те тянулись к гетерам — интересным и блестяще образованным собеседницам, которые, как правило, приезжали в Афины из других городов и даже стран.

Перикл относился к своей жене, как и другие афиняне: он не питал к ней особой симпатии, а проще говоря, был равнодушен, несмотря на то, что они успели нажить двух сыновей. И вдруг все изменилось — к нему пришла настоящая любовь. Перикл решительно и без особого сожаления разошелся со своей женой, тем более что в тогдашних Афинах разводы совершались довольно легко. Разведенная жена, “с ее согласия”, без особого труда передавалась другому. Выполнив этот обряд развода, Перикл женился на иностранке Аспазии, к которой питал “большую нежность”.

Этот союз был в какой-то мере особенным. Он касался не рядового афинянина, а первого гражданина Афин, их руководителя и вдохновителя, вождя афинской демократии, на действия которого греки равнялись. В этой связи поступок Перикла привлек всеобщее внимание, вызвал немало толков в афинском обществе и принес Периклу ряд незаслуженных огорчений и обид.

Когда Аспазия появилась в столице Греции, точно сказать невозможно. Можно только предположить, что это произошло на двадцать первом году ее жизни. Здесь она застала много противоречивых и отсталых обычаев и сразу начала против них решительную борьбу. Главным образом это касалось женского вопроса — проблемы эмансипации женщин. Как уже говорилось, по стародавним афинским устоям, на долю женщины оставались лишь хозяйственные заботы и воспитание детей, от нее требовались послушание, верность и скромность. Она была лишена политических прав и даже не могла сама выбрать мужа. Браки по любви были редким исключением.

Судьбу девушки определяли родители. В 15 лет ее обычно сватали за тридцатилетнего мужчину, и накануне свадьбы она должна была приносить в дар богине Артемиде куклу. Развод осуществлялся по первому желанию мужа, дети при этом оставались у него. Если же расторгнуть брак хотела женщина, то в этом случае вмешивалось само государство, которое всяческими мерами препятствовало этому.

Против всех этих обычаев решительно выступила Аспазия, которая стала заниматься широкой просветительской деятельностью, распространяла знания, проводила новые, более прогрессивные взгляды на жизнь, на роль женщины в обществе. Ее беседы и лекции были очень популярны и имели большой резонанс. Ее благосклонности добивались многие из афинян. Своими знаниями она поражала мудрецов-философов. Сам знаменитый Сократ завидовал ее умению спорить и с удовольствием слушал ее. Он первым объявил себя учеником этой прекрасной и гениальной женщины, которая была одинаково непревзойденной в искусстве любви и искусстве беседы. Судя по рассказам, ее речи в кругу друзей отличались образностью и высокой духовностью.

Когда Сократа спрашивали, как лучше воспитать хорошую жену, он неизменно отвечал: “Все это гораздо лучше объяснит Аспазия”. Об отношении Сократа к Аспазии свидетельствует бронзовый барельеф из Помпеи, на котором она изображена рядом с этим философом, и он, как ученик, слушает ее. О том, что она говорит о любви, свидетельствует стоящий на заднем плане Эрос, который что-то записывает. Ее волнистые волосы покрыты платком. Этот мотив повторяется на гемме с женским портретом, хранящейся в Ватикане. В нижней части портрета имеется надпись “Аспазия”.

Сократ был так удивлен ее прекрасной внешностью, а еще более — богатым духовным миром, что решил познакомить ее с первым гражданином афинского государства — Периклом. Осуществить эту идею оказалось довольно трудно, тем более что Аспазию называли гетерой, а Перикл в женском вопросе придерживался консервативных взглядов. Он уже привык к одиночеству, был крайне осторожен в выборе друзей, редко знакомился с новыми людьми. Но Сократ был настойчив, подчеркивая, что если он примет его предложение, то не пожалеет, поскольку с Аспазией считают необходимым встречаться умнейшие греки, которые от этих встреч становятся еще умнее и благороднее. Была потревожена и тень знаменитого греческого законодателя Солона, который говорил, что именно гетеры обеспечивали нерушимость брака, избавляя мужей от многочисленных похождений.

Перикл сдался на уговоры Сократа, когда последний поставил вопрос ребром: “Может, Перикл так любит свою жену, что только в ней находит советчика и друга?” При первой же встрече они потянулись друг к другу, полюбили с первого взгляда, хотя Перикл был более чем в два раза старше Аспазии. Вскоре она вошла в его дом полноправной хозяйкой, и он почувствовал себя счастливым. Всей душой он привязался к ней. Его биограф Плутарх передает, что, по словам современников, Перикл “никогда не входил и не выходил из дому, не поцеловав ее”.

С тех пор как в доме Перикла поселилась Аспазия, он, без преувеличения, стал центром культурной жизни Греции. Многие приходили сюда беседовать, спорить, обсуждать государственные и даже семейные дела. Частыми посетителями были философы Анаксагор, Сократ и Зенон, историк Геродот, драматург Софокл, архитектор Гипподам, скульптор Фидий, музыкант Дамон, а также другие поэты, художники и ораторы. Это был знаменитый кружок просветителей, духовной элиты тогдашних Афин, и возник он благодаря Аспазии. Одновременно она была преданным другом, советником и помощницей Перикла. Молва говорила, что она не только учила красноречию теоретически, но и помогала Периклу сочинять речи. Пока Перикл находился у власти, был могуществен и силен, Аспазия с особым политическим тактом и умом, целеустремленно и уверенно поддерживала его прогрессивные начинания, бесстрашно отражала нападки и оскорбления. Исключительное положение Аспазии, величие дел Перикла и ее влияние на него делали ее мишенью для их политических противников. Она подвергалась клевете, насмешкам и поруганию. Ее сравнивали с Омфалой, околдовавшей Геракла, с Деянирой — женой Геракла и виновницей его смерти.

Вскоре обстановка ухудшилась, и им обоим пришлось испытать немало трудностей. В этих условиях они еще крепче привязались друг к другу. В самом начале 30-х годов V века до н. э. разразилась многолетняя, тяжелая и изнурительная война между Афинами и Спартой, известная в истории под названием Пелопоннесской войны. Перикл пытался ее предотвратить, но не смог. В условиях военной обстановки он стал терять свой прежний авторитет и влияние. Усилились многочисленные нападки на ближайших друзей Перикла, на него самого и его жену. Причем враги Перикла установили зловещую очередность своих нападок. Им хотелось поразить противника сначала в лице его друзей, а потом уже добраться до жены, чтобы, ослабив его таким образом, добиться его полного поражения.

Первый удар был направлен против Фидия, знаменитого художника и скульптора. Его обвинили в утайке золота, которое вручили ему для отливки плаща богини Афины Паллады. Обвинение это не имело под собой никакой почвы. Достаточно было снять этот плащ и взвесить, что и сделал Фидий. Это поставило клеветников в неудобное положение. Однако они не хотели мириться со своим поражением. На украшении щита Паллады они заметили изображения с чертами Перикла и самого Фидия, что послужило обоснованием обвинения художника в осквернении святыни и богохульстве. В результате чего он был заточен в тюрьму, где и умер от тоски еще до окончания своего процесса. Таким образом, врагам удалось без особого труда вырвать первое звено из Периклова окружения. Затем они перешли к следующему этапу: двое близких друзей Перикла — музыкант Дамон и философ Анаксагор — были обвинены в атеизме. Первый спасся от смерти бегством, жизнь второго Перикл отстоял с огромным трудом, но избавить от ссылки не смог.

Теперь настало время Аспазии. Она была вызвана на суд, где ей предъявили два обвинения: кроме личной безнравственности и безбожия ей приписали сводничество, совращение свободных афинянок, которых она будто бы вызывала в дом Перикла для любовных утех хозяина. Обвинения эти были построены на песке. Но суд есть суд, и дело Аспазии могло принять худой оборот. По греческим обычаям, женщинам нельзя было выступать в общественном месте. Стало быть, Аспазия не могла сама себя защитить, и эту функцию пришлось взять на себя потрясенному вероломством врагов Периклу. Во время разбирательства он использовал все свое красноречие, прося присяжных не наносить ему тяжкого удара осуждением жены. С трудом, со слезами на глазах ему удалось добиться ее оправдания. Присяжные пошли навстречу Периклу и сняли все обвинения.

В 351 году до н. э. Перикл издал закон о гражданстве, по которому гражданином Афин мог быть только тот, у кого и отец и мать имели афинское гражданство. Тогда этот закон был важной мерой утверждения афинской демократии. Согласно афинской конституции, каждый гражданин имел право на обеспечение продовольствием из казны государства. Поэтому чем меньше было число граждан, тем больше была доля дохода каждого из них. После принятия этого закона провели чистку гражданских списков, из которых многие были вычеркнуты по доносам о рождении родителей. Мог ли думать тогда Перикл, что этот закон сильно ударит по самому законодателю.

Дело в том, что единственный сын Аспазии и Перикла, которому они дали имя отца, по этому закону лишался права гражданства, как сын иностранки. Снова Перикл бросился в бой, теперь уже за сына, и ценой неимоверных усилий сумел добиться внесения его в гражданские списки. Это было уступкой ему за особые личные заслуги.

Пелопоннесская война знаменовала начало последнего трагического периода в жизни знаменитого государственного деятеля. Через несколько лет после начала военных действий на Афины с Востока обрушилась страшная эпидемия, которая скосила множество афинян. Не обошла она и дом Перикла. Умерла его сестра, затем оба сына от первого брака. Потом наступила очередь самого Перикла, несмотря на героические усилия его жены уберечь любимого мужа от гибели. Он умер на 65 году жизни, осенью 429 года до н. э., став последней жертвой уже угасающей эпидемии.

Что сталось с Аспазией после смерти ее мужа? Она удалилась из Афин и следы ее затерялись.

Имя Чарльза Диккенса первым приходит на ум, когда речь заходит о диванном чтении. Семейная жизнь Диккенса необычна: три сестры Хогарт сыграли странную роль в его жизни - непостижимым образом он любил каждую из них. "Женские страсти" - об удивительной судьбе трех сестер Хогарт.

Любил он одну из них, женился на другой, а третья воспитывала его детей, своих племянников, и была рядом до смертного часа писателя. Многим читателям наверняка вспоминается другая знакомая ситуация - три сестры Гончаровых в судьбе Пушкина.

Отношения Чарльза Диккенса с сёстрами Хогарт – Кэт, Мэри и Джорджиной непонятны и запутанны до такой степени, что сам писатель, когда ситуация зашла в тупик, посчитал необходимым опубликовать письмо в журнале, где открыто объяснил свою позицию в отношении каждой из них!

Размышляя над этими женскими судьбами, тесно связанными с жизнью великого писателя, будто переносишься на страницы сентиментального романа. Звучит насмешкой то, что Диккенс, громче других авторов воспевавший семейное счастье и покой, никогда не познал оных, ведь его дома они коснулись лишь мимоходом.

Подающим надежды писателем Чарльз Диккенс впервые встретился с семейством Хогарт. Знакомство носило чисто профессиональный характер: глава семейства, Джордж Хогарт, был редактором «Ивнинг Кроникл», человеком с литературными задатками.

Диккенс встречался с ним не только в редакции газеты, но и бывал дома у Хогарта, в Челси, где и жили четыре юные дочери редактора. 19-летняя Кэт была единственной из сестёр на выданье, Мэри исполнилось 16, а Джорджине и Элен было и того меньше.

Удачный старт «Записок из Пиквикского клуба» совпал с венчанием Диккенса и Кэт 2 апреля 1836 г. Домом молодожёнов стала холостяцкая квартира Чарльза, состоявшая из трёх небольших меблированных комнат, но скоро роман принес автору большие доходы, и Диккенс купил дом в центре Лондона.

О характере и внешнем виде Кэт известно из воспоминаний современников. На портретах молодых лет у неё вид романтической красавицы, с тёмными глубокими глазами, обрамлёнными такими же тёмными локонами, собранными высоко на затылке в узел.

А вот биографы Диккенса единодушны в отрицательной оценке Кэт: вялая, полная женщина, равнодушная, слабая, сварливая, раздражительная, склонная к депрессиям, лишённая интеллектуальных запросов.

Судить, кто прав, трудно, но невольно возникает вопрос: что всё-таки Диккенс увидел в молодой Кэт, раз женился именно на ней? Ведь не только ради того чтобы быть опубликованным!

Как только супруги обосновались в новом просторном доме, писатель настоял, чтобы Мэри переехала к ним. Родители девушки тоже жили в Челси в уютной семейной обстановке, значит, поводом к переезду не могла быть забота о свояченице, у которой рядом нет близких.

Также не могло быть и речи о том, чтобы Мэри помогала сестре, ведь она уже была серьёзно больна, а у Кэт в то время был один ребёнок, и имелась прислуга. Кэт согласилась на переезд. Знала ли она о нитях, связывающих мужа и сестру?

Письма Диккенса к Кэт в период обручения неодинаковы по характеру, он мог резко упрекнуть её за холодность или капризность, но мог назвать «дорогой мышкой», «любимым поросёнком», «дорогой Тети» - эти ласковые имена придают письмам нежный оттенок.

Одновременно писателя переполняла и безрассудная страсть к юной Мэри. Её смерть в 18 лет стала для него потрясением. Однажды вечером, когда супруги вернулись из театра, из комнаты Мэри раздался страшный крик.

Когда они вбежали туда, девушка уже умирала от сердечного приступа. Она скончалась на руках у Чарльза, и от этого шока он не мог оправиться много лет.

Чарльз снял с её ещё неостывшей руки маленькое колечко и надел на свой палец, да так и не расставался с ним до своего последнего дня. Также он хранил и локон её волос.

Когда случилась трагедия, Кэт была в положении, ей пришлось ухаживать за потрясённой матерью и убитым горем мужем. Возможно, именно в те тяжёлые дни она и поняла, насколько глубоки были его горе и чувство к умершей сестре. После этих событий у Кэт случился выкидыш.

Диккенс не делал тайны из своего горя по поводу кончины свояченицы, открыто сообщал об этом в письмах и дневниках.

«Она была душой нашего дома. Нам следовало бы знать, что мы были слишком счастливы все вместе. Я потерял самого лучшего друга, дорогую девочку, которую любил нежнее, чем любое другое живое существо. Словами нельзя описать, как мне её не хватает, и ту преданность, которую я к ней питал».

Вот такие слова выходили из-под его пера. Наверняка и Кэт читала эти признания, знала и о том, что Чарльз запирался в гардеробной комнате сестры, чтобы прикоснуться к её одежде, ощутить аромат.

Даже в завещании писатель выразил желание быть похороненным рядом с Мэри. Много лет спустя в письме к тёще он признавался, что в течение нескольких месяцев после смерти девушки каждую ночь мечтал о ней: «…это было какое-то тихое счастье, настолько важное для меня, что я всегда шёл спать с надеждой снова увидеть её в этих образах…».

Диккенс посмел выразить свои сокровенные мысли и чувства к умершей, которые он сдерживал, пока Мэри была жива из уважения к ней самой и её семьи. Когда же Мэри умерла, решился на откровенность.

Возможно, этот взрыв любви, вызванный смертью девушки, и стал причиной ослабления его чувства к жене. Кэт поняла всё, что происходит с её мужем, и отступила перед умершей соперницей, а Мэри вновь и вновь появлялась в образах молоденьких прелестных девушек на страницах романов Диккенса: Дора в «Давиде Копперфильде», малютка Нелли в «Лавке древностей».

На современников Кэт не производила впечатления человека, склонного к размышлению. У неё полно забот по дому и со всеми детьми, которые появлялись на свет один за другим: Чарльз, Кэти, Мэми, Уолтер, Дора, Эдвард, Френсис, Генри и Сидней.

Основные претензии биографов Диккенса адресованы именно к ней, многодетной матери: она не могла участвовать в интеллектуальной работе мужа, почти никогда не сопровождала его во время выступлений, обедов, устраиваемых в литературном мире, сидела дома, отпуская мужа одного.

Имея на руках детей всех возрастов, тяжело перенося беременности и кормление новорождённых, Кэт, не очень крепкого здоровья, мало была расположена к светской жизни.

Учитывая всё это, ей следует простить «недостатки», отмеченные критиками. Она старалась найти возможность и быть рядом с мужем вне дома. В 1842 г. отправилась с Чарльзом в Америку.

Тогда у них было трое детей, но Кэт их оставляет дома. В следующую поездку в Америку детей уже было четверо, и она взяла в дорогу их акварельные портреты.

А в 1846 г. «путешествие», начатое с улицы Девоншир-Террас, закончилось… в Италии: Чарльз, Кэт, пятеро детей, две няньки, сестра Джорджина, горничная Анна и кучер добирались в Геную через Париж, Лион, Авиньон, Экс, Марсель.

Странствие было продолжительным: пасху они отпраздновали в Риме, поднимались на Везувий, посещали музеи Флоренции.

Здесь и появляется в жизни Диккенса и его жены Джорджина – она перебралась к ним, чтобы заняться домом и детьми, отказавшись от возможности удачно выйти замуж. Совершенно очевидно, что Кэт не могла справиться одна со всеми заботами.

Её характеру были свойственны вялость, непрактичность, которые «обострялись» по мере осложнения домашней ситуации. Поведение жены Диккенса раздражало, он высмеивал её ограниченность в сравнении с другими женщинами, а у него было довольно много таких знакомств.

И всё же существовала женщина, ставшая причиной краха супружеских отношений Кэт и Чарльза - 18-летняя актриса Элен Тернан, работавшая в одной из театральных групп Диккенса.

Однажды в руки Кэт попал пакет от ювелира, по ошибке отправленный на домашний адрес писателя, и она с горечью обнаружила, что ожерелье, находившееся в нём, предназначалось другой.

Извечная драма – любовный треугольник – тотчас предстала перед ней, как на ладони, хотя потом Чарльз уверял Кэт, что речь идёт о чисто платонических отношениях.

Он так настойчив был в своих уверениях, что Кэт вынуждена была согласиться нанести визит семье Тернан, и сделать всё возможное, чтобы умолкли пересуды.

Дочь Диккенсов Кэти, такого же возраста, что и любовница, просила мать не делать этого, но Кэт выполнила данное обещание – испила чашу горечи до дна и отправилась с мужем с визитом вежливости к Элен.

Сплетни не утихли, а разгорелись с ещё большей силой. Вскоре развод стал неизбежной очевидностью. Джорджина, попавшая под обаяние свояка, приняла его сторону.

Возник вопрос: как супругам дальше жить отдельно друг от друга – попеременно находиться в деревне, где Диккенс приобрёл небольшое поместье, или быть в городе?

Сошлись на том, чтобы остаться в городском доме, поделив его на две половины. В глазах общества развалившийся брак продолжает существовать, супруги по-прежнему жили в одном доме, возведя стены льда и равнодушия между собой, непреодолимые, как запертые на засов двери, разделяющие две половины дома.

По совету матери, Кэт сама предложила развод, но «ради детей», сохранения видимости брака и чтобы избежать сплетен, они жили по прежнему адресу.

Джорджина, поселившаяся в доме Диккенса, когда ей было примерно столько же лет, сколько умершей Мэри, внешне была удивительно на неё похожа.

Она занималась с детьми, и те полюбили свою молодую, симпатичную и добрую тётушку. Их отец также был пленён ею.

«Точно такой же, как Мэри, её не назовёшь, но в Джорджине есть многое, что напоминает её, и я будто снова переношусь в ушедшие дни. Иногда мне трудно отделить настоящее от прошлого». После развода Джорджина становится незаменимой в доме бывшего мужа её сестры. «Я не могу представить, что бы с нами всеми было, особенно с девочками, без Джорджины. Она – добрая фея в доме, и дети обожают её», - писал Диккенс.

У него была ещё одна ответственность: многочисленные читатели, поклонники творчества. Писатель не мог позволить себе лишиться их симпатии, поэтому публикует свои открытые письма.

Но, как часто бывает, когда хотят опровергнуть слухи, замять скандал, достигается обратный эффект. Так произошло и с Диккенсом: он выступил с ещё одним разъяснением, тайное стало явным, и разразился скандал.

Джорджина преданно поддерживала его против жены. Более того, она 22 года не разговаривала с Кэт, вплоть до смерти Диккенса в 1870 году.

Создаётся впечатление, что Джорджина ничего не хотела лично для себя, даже дружила с Элен Тернан, которой Диккенс снял в Лондоне дом.

Из всех сестёр Хогарт Джорджина была беззаветной и жертвенной в своей любви к Чарльзу Диккенсу. Свою любовь она отдала ему и его детям, ради этого отказалась выйти замуж. Писатель умер у неё на руках. По завещанию Джорджине остались 8000 футов, личные бумаги писателя и драгоценности.

…Три сестры связали со знаменитым писателем свою судьбу. Возможно, он всех их любил, для каждой отыскав уголок в своём сердце. Дочь Диккенса Кэти так говорила об этой странной привязанности отца к женщинам, родным между собой по крови: «Нет, женщин он так и не понял». Наверное, она права, писатель не сумел до конца разобраться в своих чувствах к Кэт, Мэри и Джорджине.

Помните, как это было? Принц наконец-то нашел свою Золушку и... Тут сказка и кончилась. А ведь, казалось бы, самое интересное — впереди: как жили, как миловались, как счастье свое лелеяли... Ан нет, не пожелал автор удовлетворить любопытство всех прочих золушек, возмечтавших, что вот однажды и им повезет, и они, в общем-то, обычные девушки, из скучного и серого быта переместятся прямо в сердце удивительного, замечательного человека.

Не осмелился сказочник заглянуть в будущее? Не знал подобных примеров? Или вообще такие неравные браки считал маловероятными? Почему же? В жизни всякое случается…

   Прожив до 15 лет в деревне, француженка Матильда Мира приехала в Париж к тетке-башмачнице. Матильда была высока ростом, болтлива, характера веселого и бойкого. Под низким лбом, обрамленным черными волосами, блестели подвижные глаза, лицо не портил и несколько большой рот. Ее называли хорошенькой, даже обнаружив, что она абсолютно неграмотна, более того — безнадежно тупа. Генрих Гейне, великий немецкий поэт, познакомясь с Матильдой у башмачницы, в ужас от очевидной глупости юной крестьянки, однако, не пришел — начал ухаживать за нею и очень скоро добился успеха, после которого, как человек благородный, обязан был бы жениться. Но...

Прежде он решил дать избраннице образование и устроил ее в пансион, где педагоги обучали воспитанниц грамматике, истории, географии и танцам. По окончании курса выяснилось, что в последнем Матильда преуспела, все же остальное в ее головке не зацепилось. Она так и не уразумела значения слова “поэт”, и за шесть лет, проведенных до свадьбы под одной с Гейне крышей, не сумела прочесть хотя бы несколько строф, сочиненных будущим мужем. Впрочем, и после свадьбы тоже.

— Говорят, будто Генрих — умный человек и написал много чудных книг, — признавалась Матильда гостям, — и я должна этому верить на слово, поскольку сама-то ничего особенного в нем не замечаю...

Их счастливый союз продолжался 20 лет, ничуть не изменивших госпожу Гейне. Она так и не освоила устный счет (и торговцы постоянно ее надували), не смогла запомнить правила этикета (а родственники Генриха Гейне, люди богатые и чопорные, рабски следовали нормам хорошего тона), не разбиралась ни в литературе, ни в ценных бумагах и лишь с большим трудом вызубрила десяток немецких слов. И то, как подозревают, благодаря своему любимцу — попугаю по кличке Кокот, оказавшемуся куда способнее хозяйки.

Когда Гейне умер, несколько претендентов предлагали Матильде свою руку. Она польщено краснела и вздыхала: “После Генри — зачем?” Воспоминания о покойном пробуждали в ней дьявольский аппетит, она отправлялась на кухню и готовила блюда, которыми некогда они лакомились вдвоем. Теперь Матильда все это съедала одна и уезжала либо в цирк, либо в бульварный театр, зазывающий на веселую пьеску.

Биографы Гейне рассказывают: супруги были чрезвычайно довольны друг другом, часто ссорились, причем по инициативе мужа — перепалка требовалась ему как встряска, как гроза при расслабляющем июльском солнце, и он намеренно “заводил” Матильду. Вспыльчивая от природы, она долго крепилась, но потом плотину терпения прорывало. Фразу, которую она вдруг выкрикивала, сегодня, наверное, перевели бы коротко: “Ну ты меня достал!” Хотя Матильде краткость не была свойственна, Гейне стоило многих усилий вклиниться в ее гневный монолог робким обещанием подарка. И она сразу стихала, спрашивая:

- Что же ты хочешь мне подарить?

   Еще одна “золушка” — Констанца Вебер, жена Моцарта. Сестра Констанцы — Элоиза впоследствии прославилась как певица, и именно с нею связывал матримониальные надежды Вольфганг Амадей Моцарт. Тем более что и Элоиза при удобном случае выказывала ему свое расположение. Для сестер это была не лучшая пора — нехватка средств, скупой и расчетливый опекун, отсутствие достойных женихов... И тут — Моцарт!

Увы, некий красавец возник вблизи будущей певицы, и прежнему воздыхателю немедленно дали отставку. Горькую обиду он принес Констанце, а та бросилась ему на шею, не скрывая радости: “Милый, почему вы не видите? Я люблю вас!”

Констанца не отличалась умом и красотой — заурядная девушка, не очень воспитанная, но убедившая себя, что умеет играть на фортепиано. Она обожала мужа, который за 9 лет совместной жизни шесть раз делал ее беременной да еще успевал, как доносили, заводить интрижки на стороне. “Экие сплетники!” — возмущалась Констанца и пересказывала беседу супруга с императором Францем Иосифом.

— Почему вы не женились на богатой? — спросил император.

— Полагаюсь на свой талант, ваше величество. Он даст мне возможность сделать богатой любимую женщину.

Увы, это намерение он так и не осуществил, публика не понимала и не покупала его произведений. Порою в доме не было даже дров, и тогда Моцарт и Констанца, чтобы согреться... танцевали, тесно прижавшись друг к другу.

К несчастью, Моцарт прожил недолго. Однажды найдя его бездыханным, Констанца вообразила, что муж умер, заразившись тифом, и в отчаянии упала в постель к покойнику, чтобы тотчас заразиться и тоже умереть. Наверное, страшная истерика уберегла ее в те часы от болезни. Она пережила Вольфганга на 50 лет, с помощью второго мужа написала биографию великого композитора и расплатилась с его долгами.

   Золушки были и на российской земле. Вспомним крепостную актрису Парашу Жемчугову, ставшую графиней Шереметевой. Ну, про нее, впрочем, известно достаточно много. А вот про Софию Ананьеву - спутницу географа, писателя и теоретика анархизма Петра Кропоткина – почти ничего. Он был почти вдвое старше, и потому все, что бы он ни говорил, являлось для нее истиной.

— Венчаться не будем! — решил он.

— Не будем! — согласилась София.

— Наш брак будет рациональным...

— Конечно, милый.

— И давай возьмем за правило: то, что необходимо для продолжения рода, у нас будет происходить лишь раз в три года. Но — регулярно!

— Давай.

Вероятно, соблюдение столь жесткого условия превратило г-жу Ананьеву в истовую анархистку, отдающую предпочтение идее, а не чувствам.

   Ах, как не похожа на нее другая Золушка — Форнарина, дочь булочника. Осыпанный милостями и почестями, а также золотыми дукатами, знаменитейший из художников Рафаэль увидел Форнарину в садике близ церкви Святой Цицилии и поразился: какая великолепная модель! Очень скоро удалось уговорить булочника разрешить дочери позировать молодым художникам, обучающимся мастерству в школе Рафаэля, — когда есть деньги, уговорить несложно. Но, если верить одной из многих легенд, Рафаэль воспылал к натурщице страстью, и, по сути, она заняла положение хозяйки дома. Ее отношения с мэтром не были узаконены церковью, что, впрочем, обоих и не печалило — они любили друг друга, чего же более?!

Однако, по той же легенде, Рафаэля мучила (не без оснований!) ревность: красавица Форнарина не раз была застигнута им с кем-либо из учеников, причем в ситуации, не требующей вопроса: “А чем это вы тут занимаетесь?” — ясность была предельной. Ученик изгонялся, девушка оставалась.

Как-то ночью тяжело больной Рафаэль пробудился в тревоге — Форнарины нет рядом! Он поднялся и, охваченный подозрением, пошел искать ее. Он обнаружил ее в комнате не лучшего своего ученика, схватил за руку, выдернул из постели и потащил в спальню, где ей и надлежало быть. По дороге его гнев сменился беспредельным желанием обладать подругой сейчас же, немедленно! Форнарина не сопротивлялась. И напрасно. Потому что во время этого буйного эротического действа художник умер.

(Любопытно, что подобная история уже в наше время приключилась с неким советским художником, и его коллега, думается, не без зависти, обронил по этому поводу: “Надо же, живописец был так себе, а умер как Рафаэль...”)

   Приступы ревности одолевали и Ф. Достоевского: в 45 лет он женился на своей 20-летней стенографистке Анне Сниткиной, буквально обожествлявшей писателя. “Я готова, — признавалась она, — провести остаток жизни, стоя перед ним на коленях." Их обоюдная нежность сменялась неистовостью тайных ласк, сообщают биографы, оттого-то в дальних поездках он физически страдал от отсутствия Анны, его преследовали кошмарные сны, будто Анна ему изменяет. Тем не менее такого никогда не случалось. 14 лет совместной жизни заполнены были неиссякаемой любовью, которая год от года усиливалась, о чем сам Достоевский в 57 лет написал: “Мой экстаз и мои восторги беспредельны!”

Сказочные превращения золушек происходят в обилии и нынче. Газеты довольно часто печатают в светской хронике сообщения: вот, мол, известный актер (композитор, скульптор, режиссер, банкир и т.д.) появился в обществе со своей юной женой, которую еще вчера никто не знал. Что ж, на наших улицах тысячи девушек из тех, что пройдешь мимо и не оглянешься. Так, может, все эти люди — более зоркие и в россыпи стекляшек мгновенно обнаруживают бриллиант? Не исключено. И как бы там ни было, приятно, что принц наконец-то нашел свою Золушку. И не хочется, чтобы сказка на этом кончилась.

А вот это зависит уже не только от принца...

Нужно сказать, что бог сполна одарил одного из самых гениальных художников нашей современности Пабло Пикассо, известного всему миру не только своими живописными работами, графикой и скульптурой из керамики, но и множеством романтических отношений с представительницами прекрасного пола. Одни из них были чересчур быстротечными, а другие же — достаточно продолжительными. Но все в той или иной степени оказали влияние на его творчество.
 

Фернанда

С этой необычайно красивой девушкой, внешность которой можно по праву было бы отнести к идеалу красоты начала века, Пикассо познакомился во Франции, а точнее в Париже, куда гений перебрался, втайне мечтая снискать себе всемирную известность. На тот момент у обоих за душой не было ни гроша, но, казалось, что сей факт их особенно не заботил -- ведь они были еще так молоды.

Хотя, правду сказать, некоторый жизненный опыт за плечами каждого из них все же был. Пикассо уже снискал славу в Испании, а Фернанда, которую родители слишком рано выдали замуж за старца, к этому моменту вдоволь «насытилась» супружеской жизнью с человеком, который в довершение всего к концу своего жизненного пути стал еще и слабоумным.

Фернанда настолько пленила Пикассо своей красотой, что тот незаметно для себя перешел в своем творчестве от мрачных синих тонов к розовым и бледно-синим. Целых девять лет художник будет страстно любить свою музу и желать при этом только одного – чтобы она целыми днями, ничего не делая, лежала на диване и создавала чувственную обстановку в его мастерской, которую охотно посещали знаменитые французские писатели, поэты и художники. Что, впрочем, ей отлично удавалось.

И, как знать, сколько бы просуществовали их трогательные любовные отношения, если бы не чрезмерная ревность молодой женщины, которая, в общем-то, и привела к тому, что Пикассо сбежал от нее с любовницей польского художника Маркусси -- красавицей Марсель.

Ева (Марсель)

Причем, Марсель не стала для гения любовницей-однодневкой, он влюбляется в нее по-настоящему. С приходом в его жизнь этой хрупкой и изящной, как статуэтка, женщины, которую он ласково называет Куколкой, на холстах Пикассо появляются самые радостные и жизнеутверждающие картины. Ради нее гениальный художник готов совершать любые сумасбродства. Однако их счастье было совсем недолгим: Марсель, любовно переименованная Пикассо в Еву (первую женщину в мире), умерла от туберкулеза.

Ольга

Смерть Марсель настолько повлияла на Пикассо, что он на некоторое время отстранился от творчества, пребывая в состоянии некоторого оцепенения. Спасло ситуацию приглашение Пикассо в Россию его другом драматургом Жаном Кокто, где тот собирался поставить балет. И именно в России, после почти годовалого оплакивания своей подруги, Пикассо вновь влюбляется. На этот раз его избранницей стала дочь царского генерала Ольга Хохлова. Страсть к Ольге была настолько всепоглощающей, что Пикассо делает ей официальное предложение руки и сердца.

Он счастлив. Единственное, что омрачает его счастье, -- это то, что, став женой художника, Ольга только и мечтает о светской жизни в Париже и высшем свете, куда ей непременно хочется попасть. Идя на поводу у дамы своего сердца, Пикассо перебирается в Париж и с легкой руки жены становится светским художником, приобретает замок и посещает светские приемы с участием известных фамилий.

Казалось бы, Ольга должна радоваться, ведь она получила все что хотела. Ан, нет. С рождением сына Паоло женщина быстро теряет свои чудные формы, а вместе с тем и уравновешенный характер, постепенно превращаясь в вечно всем недовольную обрюзгшую толстушку.

Но даже с этим Пикассо, кажется, был готов мириться, если бы не почти маниакальная ревность Ольги к его бывшим пассиям, превратившая жизнь художника в настоящий кошмар, который он, как человек творческий, не смог долго выносить. Последовал развод, после которого, нужно сказать, Ольга все равно умудрялась досаждать Пикассо. Свободно вздохнуть он смог лишь через несколько лет, после того, как Ольга скончалась.

Франсуаза

Наэлектризованная обстановка отношений с Ольгой повлияла на творчество художника, на полотнищах которого все чаще стали появляться непонятные чудовища. Чтобы постараться забыть весь этот кошмар, Пикассо (которому на тот момент было около 50-ти) заводит любовный роман с 17-летней девушкой, от которой у него появляется дочь Майя. Позже были отношения с натурщицей Дорой…

А потом в жизни Пикассо (уже 60-летнего) появляется 20-летняя Франсуаза, которая очаровывает мужчину своим поистине французским изяществом. В 1946 году Пикассо делает ей предложение. Любовь к юной женщине стала для самого знаменитого в мире художника-кубиста не только своеобразным эликсиром молодости, но и возможностью создания очередных уникальных работ. В скором времени Франсуаза дарит Пикассо двух очаровательных детей и… уходит от него, не удовольствовавшись одной только ролью любимой женщины.

Жаклин

Идеальный союз, к которому он так стремился, Пикассо обрел лишь на самом склоне лет с черноволосой испанкой на сорок лет моложе самого гения. Эта во всех отношения умная женщина умудрялась не только вести домашнее хозяйство и кашеварить на кухне, но еще и стать совершенно не заменимой для своего мужа. Помимо того, что она создавала спокойную атмосферу для художника, она стала его подлинной Музой и связующим звеном с огромной армией почитателей знаменитого гения. Жаклин обожала своего мужа, она боготворила его. И нужно сказать, что Пикассо отвечал ей тем же. И именно Жаклин предстояло в скором времени стать безутешной вдовой Пикассо…

В семье Зубовых все отличались необыкновенной красотой. Именно это качество позволило молодому и несколько стесненному в средствах поручику Платону пленить сердце Русской Мессалины. Умная Екатерина допускала своих фаворитов к государственным делам и благам своего расположения ровно настолько, насколько они этого заслуживали. Платону Зубову повезло больше.
 

Престарелая Императрица, чувствуя, что это ее последняя любовь, позволила новому фавориту довольно многое. Совсем недалекий, да к тому же трусоватый Платон очень нуждался в почитании и благоговении. Придворные не отказывали ему в этом «удовольствии», тем более что противиться ему было небезопасно: власть фаворита была весомой. Резким диссонансом в общем хоре льстецов звучал только голос всемогущего Потемкина. Который хоть и покинул императорскую спальню, не считал нужным скрывать от напыщенного фаворита того, что о нем думал. К радости Платона старый князь вскоре умер, и уже ничто не омрачало небосклон его столь удачно сложившейся жизни.

Капля славы с сюртука брата упала и на его младшую сестру Ольгу. Любимица императрицы, ее жизнь, в период фавора Платона напоминала сказку. Самые знатные вельможи боролись за честь подать ей оброненный платок и мечтали заполучить расположение столь влиятельной, да к тому же восхитительно красивой особы.

Ольга Зубова рано вышла замуж за родовитого и ничем не примечательного Александра Алексеевича Жеребцова. Муж занимал в ее жизни столь незначительное место, что многие еще при его жизни считали Ольгу Александровну вдовой. Главная ее история связана совсем с другим человеком и с другим временем - временем правления Павла I.

Внезапная кончина императрицы стала страшным ударом для всех Зубовых. «Государыня скончалась, и на другой день мой дом опустел, меня бежали как заразы…», - вспоминала впоследствии Ольга Александровна. Впрочем, Платону пришлось еще хуже. Ненавидевший его Павел сначала подверг опале все окружение бывшего фаворита, а затем постепенно и его самого отстранил от всех занимаемых постов. Надо сказать, у Платона этих «постов» было предостаточно.

После его «увольнения» остались вакантны более 30 должностей, ряд обширных зубовских имений вновь перешли в собственность государства, а на доходы фаворита наложили ощутимые штрафы. Но императорская месть была недолгой. Непоследовательный Павел уже через четыре года вернул Зубова ко двору и даже назначил его шефом Первого кадетского корпуса. Это опрометчивое великодушие стоило впоследствии Павлу жизни.

Практически сразу же по возвращении в Петербург Платон оказался втянутым в заговор против Императора. Вместе с ним под «знамя» Палена встала и вся семья, в том числе и младшая сестра. Ольга не была уж такой ярой противницей Павла, в принципе и сам Платон нехотя шел на это рискованное дело, предприняв даже попытку покинуть стан заговорщиков. Зубова удержал Беннигсен, а Ольгу - ее любовь к английскому посланнику Уитворту.

Положение Англии после прихода к власти Наполеона было весьма затруднительным. Впрочем, отдельно взятый Наполеон не так уж и страшил деятелей Туманного Альбиона, а вот Наполеон в союзе с Россией – это уже совсем другое дело, это уже очень даже опасно. Положение же складывалось так, что либо Россия вступит в союз с Францией и объявит войну Англии, либо Англия заключит союз с Россией и совместно они выступят против Бонапарта. Второй вариант правительство короля Георга III устраивал значительно больше, но для его воплощения в жизнь оставалось устранить «маленькое» недоразумение - императора Павла.

С этой целью Уитворт сближается с Платоном, там же впервые он встречает Ольгу. Романисты, которые, как известно, имеются во все времена, так описывали эту встречу: «Жеребцова произвела на дипломата неотразимое впечатление». Не такое уж неотразимое, как хотелось бы самой Ольге. Каким-то странным образом «неотразимое впечатление» на Уитворта производили именно те дамы, которые способствовали решению его дипломатических задач.

Англичанин был настолько хорош собой, что пользовался необыкновенным расположением дам практически во всей Европе, что, надо сказать, немало поспособствовало его дипломатической карьере. В России обаянию Уитворта подверглись княгиня Жеребцова, через которую он держал связь с заговорщиками, и графиня Толстая, через которую намеривался сблизиться с великим князем Александром. Обе дамы по уши влюбились в хитрого дипломата и с радостью действовали по его указке.

В мае 1800 года английского посланника неожиданно выдворяют из России. Ольга нашла благоразумным тоже покинуть пределы родины и последовать вслед за любовником. А 12 марта 1801 года Император Павел неожиданно скончался от «апоплексического удара». Известие о кончине государя она получила на балу у прусского короля и высказала столь нескрываемую радость, что прусский король (абсолютный монархист) счел «эту даму» весьма неприличной.

Существуют сведения, что ей даже было предписано покинуть Пруссию в течение 24 часов. Но она в любом случае не собиралась там задерживаться. Всей душой Ольга стремилась в Англию, где как она думала, ее ждет Уитворт. Но в планы дальновидного дипломата вовсе не входило связывать судьбу с русской княгиней. К тому времени он благополучно женился на знатной и состоятельной герцогине Дорсетской. Известие об этой свадьбе настигло Ольгу еще в Пруссии и стало для нее страшным ударом, той «кровоточащей» раной, которая так и не затянулась до конца жизни.

Она мчится в Англию. Хотелось ли ей вернуть Уитворта или нет, неизвестно. Упоминается только, что лорду пришлось несладко, когда «московитская графиня» пыталась выяснить с ним отношения. Герцогине Дорсетской пришлось даже уплатить Ольге Александровне десять тысяч фунтов (в Петербурге она практически содержала дом Уитворта). Купив, таким образом, «свое счастье» супруги Уитворты далее жили совершенно спокойно.

Появление в Лондоне княгини Жеребцовой пришлось не по нраву не только лорду Уитворту и его супруге. Ольга Александровна обратилась к русскому посланнику в Англии графу Семену Романовичу Воронцову с просьбой представить ее ко двору. Граф Воронцов, человек во всех отношениях высоких нравственных качеств, даже помыслить не мог, чтобы представить столь «легкомысленную особу» королевским особам. Он был абсолютно уверен, что женщину «столь компрометирующего поведения» английский Двор отвергнет.

Но то ли он был чересчур высокого мнения об «английском дворе», то ли слишком низкого о Жеребцовой, только, к его великому удивлению, Ольгу Александровну «приняли», и еще как. Она быстро свела знакомство с наследником английской короны Георгом IV и была в английском обществе на тот момент «в большом почете». «Первый джентльмен Европы», дуралей и повеса, принц Георг «оказался у ног русской красавицы» и их связь по-некоторым данным была отнюдь не платонической. Впрочем, ни сам Георг, ни кто-то другой так и не занял в ее сердце того места, что так вероломно покинул лорд Уитворт.

Она вернулась в Петербург и более никогда не вмешивалась в политику, не занималась интригами и, судя по всему, даже не водилась с любовниками.

Ее жизнь в России была тихой, спокойной и очень длинной. Она пережила Уитворта, Георга IV, мужа, детей, братьев, всех участников «павловского» заговора. В 1849 году 83 летняя Ольга Александровна Жеребцова без сожалений и упреков покинула этот мир. Она так устала от этой скучной и долгой жизни.

  В эпоху Великого Рима женщинам не разрешалось участвовать в политической жизни страны. Но они проявляли свои амбиции иначе – они правили через своих мужей. В общем-то, это так или иначе происходило во все эпохи, но именно в эпоху Великого Рима мужья не стыдились признаваться, что получили совет именно от жены и воспользовались им!

С окончанием гражданской войны в Риме была введена новая система заключения браков, благодаря которой женщине позволялось оставаться под властью отца, а не мужа. Это лишало мужа права смотреть на нее как на свою собственность. Их отцы, братья и дядья зачастую более благосклонно глядели на роль женщины, были более снисходительными и проявляли большую гибкость, что давало женщинам большую свободу в делах. Получить развод стало намного легче, и повторные браки стали случаться все чаще. Прелюбодеяние (которое определялось как связь замужней женщины с чужим мужчиной) оставалось преступлением, но все меньше и меньше являлось грехом.

Старому императору Августу не по душе приходились такие перемены. Он видел в них падение морали и нравов. Жены, матери, дочери и любовницы словно с цепи сорвались, преследуюя свои собственные цели и интересы в ущерб нуждам своих мужей и интересам Империи. Удивительно, что Риму вообще удалось продержаться так долго, учитывая серьезные умственные проблемы последних императоров и махинации и интриги женщин, которые окружали даже самых нормальных из них.

Существенно важное место в жизни созданного Августом государства играла его собственная семья. Она должна была являть собою пример староримской добродетели, верности отечественным нравам, быть своего рода эталоном для каждого римлянина в его домашней повседневной жизни. Однако в своей семейной жизни Август столкнулся с запутанными и драматическими ситуациями.

Первые два брака Августа были продиктованы чисто политическими мотивами. Он пытался сблизиться с Марком Антонием, видным полководцем и политическим деятелем, и вскоре женился на одиннадцатилетней Клодии, падчерице Марка Антония. Этот союз оказался недолговечным. Август развелся с Клодией почти сразу же после свадьбы из-за новой ссоры с ее отчимом. Через несколько лет в жизнь Августа вошла

Скрибония, его вторая жена.

Стремясь к примирению и сближению с другим своим врагом, Секстом Помпеем, Август женился в 40 г. до н. э. на Скрибонии, которая до того уже была замужем за двумя консулярами и от одного имела детей. Этот брак также носил политический характер: он должен был скрепить мир Августа с Секстом Помпеем, женатым на племяннице Скрибонии. И этот брак был продолжительнее, хотя и не был счастливее, чем первый. Август не считал нужным хранить верность жене, да это и не было принято у мужчин Древнего Рима. Он открыто изменял ей, ничуть не заботясь о ее чувствах. Рассказывают, что друзья Августа подыскивали ему любовниц. По Риму ходила также история о том, как при муже Август увел жену одного консуляра в спальню, а потом привел обратно, растрепанную и раскрасневшуюся.

В 39 г. до н. э. Скрибония родила Августу дочь Юлию, однако в тот самый день, когда Юлия родилась, он известил Скрибонию о разводе, оправдываясь тем, что «устал от ее дурного нрава». Но на самом деле развод Скрибонии он дал из-за того, что она позволила себе ревновать. Впрочем, для развода имелась и другая важная причина:

Ливия, третья жена и мать Тиберия.

Август влюбился в Ливию, когда и он и она были еще связаны узами предыдущего брака, и когда она была беременна от первого мужа, Тиберия Нерона. Август принудил его развестись с Ливией, развелся сам со Скрибонией, женился на Ливии и усыновил ее сыновей: Тиберия и впоследствии родившегося Друза. Этот скандальный брак был, несомненно, браком по любви. Август взял ее, как говорится, от живого мужа беременной; по этому поводу в Риме ходило много сплетен и анекдотов; говорили, например, что у счастливцев жена рожает на третий месяц брака. Хотя Ливия вышла из среды, враждебной Августу, Август всем пренебрег. Двадцатилетняя Ливия находилась тогда в расцвете своего очарования и слыла первой красавицей Рима. Август, похоже, оценил не только это, увы, скоропреходящее свойство, но и редкостный ум жены Тиберия Нерона.

По традиционным римским меркам это был довольно удачный брак. Ливия прекрасно понимала, насколько удачную партию она сделала этим замужеством. Поэтому, в отличие от Скрибонии, она сквозь пальцы смотрела на продолжавшиеся увлечения мужа. Она с достоинством играла роль «первой леди» Рима и исподволь все более прибирала Августа к рукам, умело потакая слабостям супруга. В частности, Ливия в угоду сластолюбию стареющего тирана повсюду покупала молоденьких рабынь, большим любителем которых был Август. Но атмосфера в окружении Августа была трудной. Его домашние и приближенные соперничали между собой, борясь за власть. Даже собираясь поговорить с женой, Август набрасывал конспект беседы, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Позже в Риме подозревали, что Ливия отравила Августа.

В то же время император настолько ценил мнение жены, что советовался с ней по наиболее важным вопросам. Во время балканской войны, когда Август уезжал из Рима, он оставлял ей дубликат своей печати, и, поддерживая с ним тесную связь при помощи конных курьеров, Ливия сама вершила все дела. И хотя как порядочная римская жена Ливия была вынуждена оставаться в тени своего мужа, Август ценил ее советы, и умер с ее именем на губах. К несчастью, от этого брака не осталось детей, и вопрос о наследнике империи остался открытым.

Когда нет прямого наследника, всегда существует опасность, что после смерти императора последует хаос и разруха, и конечно бесчисленные интриги. Самому Августу больше всего не хотелось, чтобы наследником был сын Ливии Тиберий. Но неожиданные смерти других претендентов просто не оставили ему другого выбора, как объявить своим преемником Тиберия. Многие верили, что к этим смертям приложили руку Ливия и ее сын. Неизвестно также, сколько усилий приложила Ливия, чтобы убедить своего мужа признать Тиберия своим преемником. Многие были убеждены, что Тиберию удалось стать императором только благодаря Ливии. Тем не менее, спустя 9 лет, Тиберий отказывается от матери и прекращает все отношения с нею.

Ливия, сыграв ключевую роль в приведении сына к власти, явно была намерена разделить с ним бремя управления государством. Но намерения вдовствующей императрицы натолкнулись на неожиданное препятствие - таковым явился сам Тиберий. Человек уже немолодой и крайне самолюбивый, он, конечно, сознавал, чем обязан матери, но неимоверно тяготился необходимостью постоянно проявлять эту благодарность. Тиберий оскорбился, когда сенат предложил официально именовать его не только "сын божественного Августа", но и "сын Ливии". Он твердо решил "поставить на место" мать и не допустить, чтобы она в любой форме стала его соправительницей. Поэтому он не допустил, чтобы ее величали "матерью отечества" и чтобы ей оказывали от государства великие почести, напротив, он не раз увещевал ее не вмешиваться в важные дела, которые женщинам не к лицу.

Ливия болезненно переживала метаморфозу, происшедшую с ее сыном, пыталась протестовать, открыто и многократно напоминая ему, что именно она возвела его на трон, но Тиберий стоял на своем. Хотя поначалу и нуждался в советах матери по многим важным проблемам. Но постепенно отчуждение становилось все более глубоким, пока они вообще не перестали видеться.

...Ливия умерла в 29 г., на пятнадцать лет пережив своего супруга. Тиберий, уже несколько лет как обосновавшийся на Капри, на ее похороны не приехал...

Юлия, дочь Августа.

Первый муж Юлии умер спустя два года после свадьбы, когда Юлии было только 16 лет. Надеясь на рождение внука, которому он смог бы передать бразды правления, Август заставил дочь выйти замуж за Агриппу, богатого полководца вдвое старше Юлии. Ходили слухи, что Юлия отнюдь не хранила верность мужу. От брака Агриппы и Юлии родились два сына — Гай и Луций. Их обоих Август «купил» у родителей, т. е. усыновил; впоследствии они фигурировали как его сыновья. К несчастью, оба они слишком рано умерли, не успев оставить заметного следа в истории Рима.

Агриппа умер через девять лет, оставив Юлии неплохое состояние, позволяющее ей жить в свое удовольствие, но только пока снова не вмешался отец. В этот раз Юлия должна была выйти замуж за Тиберия. Ради этого Август заставил Тиберия, как впрочем и всех мужей Юлии развестись с его женой Випсанией (кстати, дочерью Агриппы). Випсания была единственной, кого искренне и глубоко любил этот надменный нелюдим. Можно лишь догадываться, что творилось в его душе. Случайно встретив однажды бывшую жену на улице, он проводил ее взглядом, полным слез. После этого были приняты меры, чтобы они никогда больше не встречались.

Брак был заключен против воли обеих сторон и оказался на редкость неудачным, быстро вызвав взаимную ненависть, откровенную со стороны не привыкшей стеснять себя в чем-либо Юлии, глухую, но тем более упорную, со стороны Тиберия, который не мог позволить себе проявить свои чувства открыто. Впрочем, Август не был расположен обращать внимание на такого рода «мелочи».

В доме Августа господствовала атмосфера непрекращающегося скандала между мачехой и падчерицей. Ливия стремилась упрочить положение своих сыновей; Юлия, а потом и ее дети ей мешали. Что до Юлии, то она вела себя дерзко и вызывающе, и изменяла Тиберию, как когда-то Агриппе с многочисленными любовниками. Она часто появлялась в обществе молодых мужчин. Заметив осуждающий взгляд Августа, когда она облачилась в роскошный дорогой наряд, она на следующий день надела скромное одеяние римской матроны и на похвалы отвечала: «Сегодня я одета, как это нравится отцу, вчера — как мужу». Публичные оргии, в том числе и на Форуме, многочисленные любовники, о которых также все знали, — все это могло хоть кого вывести из терпения.

Когда же Августу были представлены бесспорные доказательства нарушения Юлией супружеской верности, да еще препарированные особым образом (о ее разврате рассказывали явно невероятные подробности), гнев потрясенного Августа был страшен. Некоторым ее любовникам было приказано покончить с собой; других отправили в пожизненную ссылку, а спустя много лет казнили. Решая судьбу дочери, император колебался, не казнить ли и ее, воспользовавшись старинной властью отца семейства над жизнью и смертью своих детей, но в конце концов отправил Юлию на Пандатерию, крошечный островок у италийского побережья.

Юлию лишили вина, косметики, хорошей одежды - вообще всех предметов роскоши, стражей ей служили евнухи и старики. Ей не было разрешено принимать посетителей, она должна была каждый день прясть пряжу, как в детстве. Остров, куда ее сослали, был очень маленький, и Ливия намеренно усилила страдания Юлии, держа там год за годом без смены одну и ту же стражу; естественно, стражники винили пленницу за то, что оказались сосланы на этот одинокий гнилой остров.

Единственный, кто хорошо показал себя в этой некрасивой истории, - мать Юлии, Скрибония, с которой Август развелся, чтобы жениться на Ливии. Много лет она вела уединенную жизнь вдали от мира и была очень стара, но она не побоялась пойти к Августу и попросить разрешения разделить изгнание дочери. Скрибония сказала ему в присутствии Ливии, что дочь забрали у нее сразу же после рождения, но она всегда обожала ее на расстоянии и теперь, когда весь свет отвернулся от ее милой девочки, она хочет показать, какова любовь «истинной» матери. Она считает, что бедное дитя ни в чем не виновато: ее поставили в очень трудное положение. Просьба Скрибонии была выполнена.

Когда же императором стал Тиберий, он разрешил своей бывшей жене переехать на более цивилизованный остров, где она и оставалась до самой своей смерти. Ее мать Скрибония умерла от лихорадки еще на Пандатерии.