Теймураз Мамаладзе

(продолжение)


Источники

- Осторожно!

Шепот Григола Иваныча обдает лицо лагерной стужей.

- Слишком далеко заходишь! Так далеко, что и сам не в ту баню норовишь, и меня с собой в нее тащишь!.. А источники? Где у тебя источники? Не вижу источников! В историю нельзя налегке, в нее надо входить во всеоружии источников...


У меня свои источники, думает Салам, я сам - источник! И вот эти люди вокруг - Митуша, Кязим, бабо Шушана - каждый из них самый точный и верный источник…

Но Иснели жаждет соответствия собственным методическим разработкам и, подозревая Салама в неуважении к ним, начинает клокотать, как горячий подземный ключ в момент выброса на поверхность.

- Вот послушай: "Тифлис - город меньше Баб-Уль-Абваба, но больше вселенной. Ибо во всей вселенной не найти таких бань, как в Тифлисе. Вода в них кипит сама, без помощи огня..." Ибн-Хаукаль, араб-географ, "Книга путей и царств", конец десятого века. Прелесть: "...вода кипит сама, без помощи огня"!

- Это калька. Подстрочник...

- Уж лучше точный подстрочник, чем винегрет отсебятины! Подстрочник подобен флакону, хранящему аромат оригинала. Понюхай... То есть - послушай: "В восточной части Большой крепости из недр течет такая горячая вода, что можно сварить голову и ноги овцы". Это Эвлия Челеби, турецкий пилигрим, "Книга путешествия", середина семнадцатого столетия. Чуточку погодя ты мне скажешь, что это за баня в Большой крепости, а пока я безнадежно жду, когда же наконец ты восхитишься процитированным источником. Ты что, не понимаешь, как он информативен, более того - как он образно информативен, этот турок? "Вода такая горячая, что можно сварить голову и ноги овцы..." Знающий поймет, насколько горяча. Ибо эти овечьи фрагменты хуже всего поддаются варке...

...Но все же по части информативности этому турку далеко до Василия Гагары, казанского купца, посетившего Тифлис двумя десятками лет раньше. Ну оцени сам: "...А божиим созданием тех горячих колодезей есть за шестьдесят. И над колодезями учинены палаты вельми красные, а в тех палатах и в тех колодезях моютца христиане и басурмане, и трутца кисеями, а не вениками, а веников не знают..." Учись! Сколько сведений и всего в четырех строчках! Тут тебе и количество термальных источников, и добротность банных сооружений, и конфессиональный, так сказать, состав купальщиков, этакий религиозный интернационал на банной почве, и способ помывки, уж и не знаю, одобряемый или порицаемый Гагарой. Засеки в памяти его "кисею", это уже из сферы лингвистики, и вспомни, что в "Путешествии в Арзрум" Пушкин настоятельно рекомендовал знатокам эту важнейшую принадлежность природной тифлисской бани: "....непременно должны быть введены в русской бане: знатоки будут благодарны за такое нововведение". Однако до Пушкина еще далеко, мы пока царевича Вахушти не преодолели. Поскольку ты не вполне точен - дам поправку: Харпух не только Банный квартал, но нечто гораздо большее - вся местность между Сеидабадом и Ортачала. Не только молитвенный камень для вытирания простуженных носов, но и одноименная деревня на склонах горы Табори, гнездо контрабандистов, вечная головная боль тифлисского губернатора Ховена, упросившего таки генерала Ермолова присоединить этот вертеп злодеев и мекку сопливых к нашему любимому городу. К этому времени иранская секта сеидов, переселенная к нам иранским шахом Сефи, великим книжником, родоначальником династии Сефевидов и ярым проповедником шиитского учения, семнадцатый век, трансформировалась в славное племя банщиков-джамадаров. Тот, кого Пушкин, не входя в тонкости этнологии, называет татарином Гассаном, не татарин вовсе. Этноним "татары" придавался кому угодно - от тавризских персов до трабзонских турков... Впрочем, с Александром Сергеичем мы еще поспорим, а пока - источник кстати: "В Тбилиси из скалы течет горячая вода, коей благодаря есьмь шесть бань..." Вахушти Багратиони, конец восемнадцатого века.



...А теперь скажи мне, почему это у Гагары указано шестьдесят источников, а у Вахушти-царевича только шесть?

В наступившей тишине графически резки скрипы и потрескивания.

Это рассыхается дом и напрягается лоза.

Это земная ось не выдерживает напряжения.

Это у Митуши скрипят зубы и ходят желваки.

Предвестье взрыва. И тишина взрывается.

- Махмад-Хан, чатлах оскопленный, коса без яиц! - ревет Митуша. - Это он разрушил наши бани!

- Он что, историк?! - с опасливым восхищением шепчет в оглушенное Саламово ухо Григол Иваныч Иснели. - Скажи: историк?!

- Шофер-левак, - дает справку Салам. - Бесфактурные левые арбузы...

- Вот оно! - голос Иснели подобен вертелу, раскаленному жаром мангала. Ввысь, на уровень символа, вздымает вертел истекающий праведной яростью рев Митуши. - Вот оно: история принадлежит народу!

Но кому принадлежит народ? И почему он так легко срывается на рев?

Cалам предпочел бы более тихую историю, но, к сожалению, она сама больше предпочитает громкие шумовые эффекты.

(продолжение следует)