«Они лежат в сырой земле и слушают шелест маленького мутного ручья, вспоминая речку и солнечные поляны рядом с родным домом и беспечное детское счастье...»

Одна из свечей опять погасла и я слила воск на траву, чтобы оголить фитиль. Я уже убрала весь мусор и ветки. Какие-то вандалы второй раз за день притаскивали на могилу искусственную ёлку с поломанными и грязными игрушками; пачки сигарет, обёртки от сухарей, мишура… Задумка протереть кресты закончилась неудачей — они безнадёжно обросли пылью, и чёрная краска стала слезать, сочась ржавыми подтёками. Кто-то принёс к монументу красную герберу, приятно опередив меня. Почти свежую…

Это были могилы немецких солдат, попавших в плен. Точнее сказать, могила была одна — братская, без имён и дат. Только крестов было много, чёрных, маленьких, однотипных, кроме того, что по центру — он обрамлял могильный камень. На этом кладбище у меня нет родственников — все они похоронены далеко от моего дома. Правильная геометрия надгробий, обособленность с краю тесного кладбища и близость к журчащему ручью определили мой выбор. Я приходила сюда очень редко, когда мне надо было подумать, понять, вспомнить… Я искала поддержки и молчаливого одобрения своих действий и замыслов. И неизменно здесь их находила.

«Эй, — окрикнул меня чей-то голос. — Ты одна?» В десятке метров от кладбища уже тянулась дорога и въезд в гаражный кооператив, из которого круглые сутки выползали люди. Все они смотрели на меня с интересом и укором. «Одна», — ответила я невысокой тёмной девушке в спортивном дешёвом костюме, с банкой «Отвёртки» в руке. «Нерусская. Грузинка… или цыганка? Сейчас будет кричать о нацизме», — пронеслось у меня в голове. Когда девушка подошла поближе, я отметила и нос с горбинкой и несколько набитых сумок в руке… Но никак не ожидала я увидеть лучащихся зелёных глаз.

«Я Лена, — сказала незнакомка. — Я часто прихожу сюда. Просто подумать…» Мои ответы сохраняли нейтралитет. «У меня и на этом кладбище кто-то есть, только я не знаю, кто… И узнать не у кого. Я приходила сюда на родительскую пятницу… Печенек принесла. Положила даже тем, к кому никто не ходит… Вот там, у второго прохода… У меня в роду кого только нет. Я, вообще-то, нерусская. И все кто и считался из предков… Просто формально… Я сюда прихожу и сажусь вон там — у ручья… Или на скамейке…»

«Только посмотрите — немецкие подстилки. Русские девчонки бегают к мёртвым немецким солдатам. А русские ребята погибали…» — всё это сопровождалось самыми гнусными матерными словами, которые ещё мог произнести возникший из-за угла «алкаш». «Да-да, я к вам сейчас подойду… У меня, вообще-то, машина немецкая и пиво люблю, тоже… А, вообще… Валите-ка отсюда побыстрей… Я тут… Я на эти могилы ходил, когда вы ещё не родились. Вон на той лавочке пил!»

— Да я сама на той лавочке за оградкой пила.

— Молчи, дура… Да я в этот ручей с самого детства ссал. Вот, хочешь, сейчас нассу… Что припёрлись? Я вас здесь никогда не видел и видеть не хочу.

— Да я тут постоянно бываю…

— Да ты нихуя не знаешь в истории. Я тут с самого детства…

Я смотрела на кресты и мне хотелось плакать. От обиды. От стыда. От стыда за «живое» российское быдло перед мёртвыми немецкими солдатами. Все эти люди… которые приходят сюда, чтобы пить, а после хвастаться, как они мочились в ручей или испражнялись на ту или иную могилу — священное место погребения воинов… Что они сделали за свою никчёмную жизнь?!

Мужик отошёл за выпивкой, грозясь самой ужасной карой, если мы посягнём на его машину. А после вернулся, чтобы продолжить свою отвратительную лекцию «достижений»…

Все мои свечи погасли. И я покинула осквернённое святилище моей души.

Иногда люди поджигают мёртвые, загнивающие прошлогодние листья, чтобы очистить землю для стройных, свежих стеблей. Теперь и я готова стать поджигателем.