Пришел со спектакля "Последняя жертва". Интересно было посмотреть на Табакова. Хорошо.

Догадываетесь, какой вопрос чаще всего задают театральному критику? Куда сводить родственников из Полтавы, Канады, Бобруйска etc. К чему это я? К тому, что последнюю премьеру МХАТа я видела дважды — сначала сама, потом с родственниками из Полтавы, а приедут другие, и других, пожалуй, поведу туда же. Потому, что в «Последней жертве» играют Олег Табаков с супругой, что вызывает у родственников благоговейный восторг, и потому, что Табаков в роли пожилого фабриканта великолепен, Марина Зудина в роли молодой вдовы, которой добивается фабрикант Табакова, ломка и трогательна, но главным образом потому, что спектакль хорош не только участием в нем Табакова с супругой. Начать с того, что это Островский, а Островский был лидером продаж еще в прошлом сезоне. И оно понятно — никто лучше Островского не умел писать о деньгах, главном вопросе на повестке дня, и чаще Островского о деньгах никто у нас не писал. Островскому и МХАТу в этом смысле по пути. Процент удач во МХАТе не выше, чем везде, провальных спектаклей здесь за три года правления Табакова списали столько, что хватило бы на репертуар отдельного театра, но по сумме удач всех трех своих сцен МХАТ — первый, в Камергерском очереди у касс и общее воодушевление. И есть с чего. Взять хотя бы то, что «Последняя жертва», одна из основательнейших пьес Островского, заявлена была в этом сезоне сразу в «Ленкоме» и Малом театре, но первой вышла во МХАТе. Что значит: МХАТ был первым, кому история про сомнительную негоцию одного капиталиста сделала кассовые сборы.

Поясню, о чем речь. Пожилой почтенный фабрикант, то бишь Табаков, имеет виды на молодую вдову, то есть Марину Зудину. Она, в свою очередь, увлечена молодым эффектным повесой и в сильно затянувшемся сочетании с ним браком спускает свои вдовьи капиталы на содержание повесы и оплату его карточных долгов. Тогда фабрикант подсылает к повесе якобы богатую невесту, и за развитием интриги следишь, едва не кусая ногти. Испортить эту пьесу, по правде говоря, было невозможно. Не испортила ее и модернизация Юрия Еремина. Режиссер перенес дело из времен Островского во времена Чехова и зарождения МХАТа: на дворе fin de siecle, в прогрессивном салоне крутят синематограф, о котором Островский был ни сном ни духом, в кабинете фабриканта из граммофона несется “Casta diva”, а стенку украшает кубистическое полотно «Содом и Гоморра» — какого-нибудь купчину Островского скрутило бы от него, как Хрущева от нонконформистов. Но никого не крутит: напротив, декорация с ее экранами, куда проецируют немую фильму, интерьеры, в которых снимали ровно такие фильмы, снежок, залетающий на сцену из темных проемов, — его весь спектакль отряхивают, выходя на сцену, с шуб и горжеток художницы Светланы Колесниковой, — все это дивно вписалось в шехтелевские интерьеры МХАТа.

Но фокус в другом. В ином спектакле фабрикант Флор Федулыч мог бы оказаться жуткой сволочью, судите сами: разлучил возлюбленных, поставил вдову в стыдное положение и после воспользовался ее слабостью. Между тем Табаков, управляющийся с черной работой управляющего сразу двумя театрами самым элегантным образом, и на сцене вывел целую апологию капиталу. Где умение считать приравнено к умению оценить прекрасное, где экономность — синоним мудрости, прижимистость — принципиальности и где все средства хороши, когда цель благородна. О последнем с кем другим — хоть с родственниками из Полтавы — можно было бы и поспорить. Но Табаков так тепл, так нежен со вдовой, так принципиален и, в конце концов, так убедителен, что с ним-то не поспоришь.