"Я что-нибудь придумаю"
Автобиографическая повесть

Книга первая

Детство. Школа.



Я родился в Новогоднюю ночь 1 января 1959 года в Москве. 
— Шурка, может ты уже успокоишь своего огрызка? Что он орет, как резанный, сутками напролет. Житья от него нет.

— Баба Рая, он же маленький. Он мир познает.

— И что нам теперь, оглохнуть всем, на радость вашей сыночке?
В коммунальной квартире на Соколе всегда было шумно. И страшно, особенно когда родители уходили на работу, а я оставался с соседкой бабой Раей.
— Боже мой, этот гаденыш меня доведет до инфаркта, куда ты свои закорючки суешь? Ты ещё их в розеточку вставь, может, сдохнешь мне на радость. Дай сопли вытру. Бульончик будешь, масечка моя? Дитя совсем сиротой растет, ни отца, ни матери не видит. Дай, баба лобик поцелует.
Мои родители работали на военном заводе, и в 1961 году получили отдельное жилье в Зеленограде. У меня появилась своя комната, кошка, и строгая дисциплина, в которой держала меня мама.
— Что ты опять строишь домики в тарелке? Давай живо доедай кашу и начинай убираться в комнате.
— А когда же гулять, мама? Маленькому мальчику нужно много гулять, — зудил я.
— Маленькому оболтусу нужно много работать. Бери тряпку, будем пыль вытирать.
Все детство мы ходили в походы, ездили в цирк, и устраивали мои дни рождения.
— А можно я Ваську на день рождения позову, он мне танк обещал подарить?
— А что ты ему подаришь?
— Так это мой день рождения.
— Ну, и что? А кто будет гостей благодарить за то, что они к тебе пришли? Опять ты драные штаны надел. Ну, что с тобой поделаешь?
— Папа, а это что такое? 
— Пожарная машина.
— Это мне?!
— Тебе, сынок. Это подарок на твоё семилетие.
— Вот здорово! Теперь все лопнут от зависти.
В отдельной двухкомнатной квартире в Зеленограде мы жили дружно.
Первого сентября я отправился в школу за ручку с мамой и с большим букетом гладиолусов.

(Мама ведет меня первый раз в первый класс)

— Мама, а учиться в школе трудно?
— Если интересно, сынок, то легко. 
В 842 школе было интересно. Особенно, когда по всему Зеленограду прошел слух, что у станции Крюково нашли большое воинское захоронение.
— Слышал, наших солдат нашли? — спрашивал я своего одноклассника Витальку Бахтиозина
— Ага, недалеко от железной дороги. А сколько их?
— Человек сто.
— Да ладно врать, человек тридцать не больше.
— Да я сам видел.
— Чего ты видел? Там же не пускают. Брехло.
В фойе школы разместили 20 гробов с останками советских солдат, защищавших Москву. 
— Ребята, — обратилась к нам наша учительница, — только самые достойные из октябрят получат право стоять в почетном карауле. 
Дома я рассказал о словах учительницы. Мама посадила меня к себе на колени и сказала:
— Сынок, твое имя Александр — это самое главное имя серди всех имен. Ты родился первого января, в самый первый день года, поэтому ты всегда и во всем должен быть первым и примером для остальных.
За неделю я получил две пятерки по математике и пятерку по поведению.
— Мама, погладь мне белую рубашку.
— Зачем, сынок?
— Я завтра буду стоять в карауле. Придете с папой посмотреть?
— Обязательно придем.
В почетном карауле я стоял с Галкой Черкасовой. Она мне нравилась ещё с детского сада. Люди несли цветы, ветераны плакали, а моя мама стояла в сторонке и внимательно на меня смотрела.
— Какой же ты у нас взрослый.
— А вы видели, сколько народу пришло?
— Мы всё видели, сынок.
— А я вам понравился?
— Ты просто чудо, малыш.
Когда папа сделал фотографии, я их показывал в пионерском лагере друзьям, и хвастался:
— Мне армейский ремень с бляхой подарили.
— А автомат у солдата был настоящий?
— Конечно, настоящий. Я его даже в руках держал.
— Ух, ты! А пострелять давали?
— Нет. В следующий раз обещали дать.
— Расскажешь потом?
— Конечно. Дай конфетку.
Мама хорошо рисовала, шила, готовила и вообще всё, что она делала, она делала лучше всех. Мама научила меня готовить яичницу, варить картошку и штопать носки.

(Моя Мама)

— Смольянинов, это ты сам заштопал носок? — спрашивала учительница на уроке труда.
— Да, сам.
— Вот, ребята, учитесь, как нужно выполнять работу.
— Слышь, Санька, а научи и меня, — попросил
Мишка Бартман, мой школьный товарищ. Над ним все смеялись, потому что он всегда жевал свой ремень и на спор выпивал чернила из ручки. А я с ним дружил.
— Мама, я сегодня научил Мишку Бартмана заштопывать носки, и ему поставили пятерку.
— Молодец, сынок, правильно сделал.
А ещё мама научила меня танцевать, и на уроках ритмики я плясал лучше всех. Все девочки класса хотели встать со мной в пару, а я танцевал только с Галкой Черкасовой. 
А потом мама заболела, и я часто бегал в аптеку за кислородными подушками. 
— Папа, а почему мама всё время лежит?
— Ничего, сынок, она скоро поправится и встанет. Возьми рецепт, сбегай в дежурную аптеку ещё за одной подушкой. 
На улице было темно. Я бежал с огромной кислородной подушкой и представлял себя героем партизаном, который во что бы то ни стало, должен был успеть выполнить боевое задание.
Мама сильно болела. 
В конце зимы меня забрали к себе родственники.
— А в цирк будем ходить?
— Конечно, будем.
— А там хорошая школа?
— Замечательная школа.
Я поселился у своих двоюродных братьев на Войковской. 
— Айда на товарняках кататься.
— А это как?
— Там увидишь.
По кольцевой железной дороге поезда шли медленно. Мы запрыгивали на подножки товарных вагонов, и начинали играть в чапаевцев. Старшие ребята прыгали в сугробы с крыши вагонов, а малышня с подножек. 
— А теперь пойдем кататься на плотах.
— А не поздно, вон уже темнеет.
— Чего ты боишься, тебя все равно никто не заругает.
В марте темнеет рано. Сначала мы катались на плотах, а потом залезли на паром.
— Ребята, полундра паром отвязался. Сматываемся отсюда. 
Мои братья были старше меня, и они успели спрыгнуть на пристань.
— Санька, прыгай! Чего стоишь, как баран?
— Я боюсь. Я не допрыгну.
Паром медленно отплывал от берега.
— Прыгай!
Но я не прыгал. Мне было страшно.
— Прыгай, если не трус.
Трусом я не был. Папа не разрешал мне быть трусом.
Я прыгнул и с головой погрузился в воду.
Мы долго и безуспешно пытались высушить на костре мою одежду. Увы, дома всё сразу открылось, и тетя отлупила моих братьев.
— Бестолочи проклятые! Вы что, загубить его хотели. Высечь вас мало, ироды поганые. 
Меня она гладила по голове и почему-то плакала. 
На следующий день мы все поехали на кладбище. Когда я подбежал к папе, он обнял меня и долго не отпускал от себя.
— Наша мама умерла, сынок. Постарайся быть мужчиной. Не раскисай. Если хочешь — поплачь.
Я не заплакал. Мой папа просил меня быть мужчиной. 
После похорон моя двоюродная сестра, утирая слезы, спросила меня:
— Куда ты хочешь сейчас поехать?
— Поехали на ВДНХ кататься на аттракционах и есть горячие бублики, — предложил я.
Мы поехали. Она была старше меня на четыре года, но я решил, что должен её успокоить и развлечь. Я же мужчина! 
«Мама, вот вырасту, можно я буду реченькой быстрой, всех буду поить?
— Можно, сыночек.
— А солнышком можно? Лучиком теплым буду всех греть.
— Можно, сыночек. Будь солнышком красным.
— А можно комариком или цветком?
— Можно, сыночек. Будь, кем ты захочешь. Речкой, лужайкой иль васильком. Солнышком красным, зоренькой ясной. Только прошу — обязательно будь!
— Мама, ты дождик? Вон капли какие. Ой, мне на щечку упала одна…
— Да, мой родимый, и дождичек тоже. Спи, мой малыш, поскорей засыпай».

(Мама)

Папа женился через два года. Мы стали жить дружно, но меня больше никто не ругал, и не наказывал. С десяти лет я стал привыкать к самостоятельной жизни. 
А в четвертый класс я пошел в новую школу. Мы переехали в другой микрорайон.
— Здорово! Меня зовут Коля Щеглов. Мой папа директор нашей школы. А тебя как зовут?
— Саша.
— Пойдем ко мне в гости, я покажу тебе лётные шлемы. Раньше мой папа был военным лётчиком. 
— А он нас не заругает?
— Нет, он добрый.
Мы надевали на голову лётные шлемы и представляли себя то полярными лётчиками, то космонавтами. Коля был хорошим другом. Однажды мы с ним чуть не отравились.
— Ну, принес? — спросил меня Колька, сидя на подоконнике школьного актового зала.
— Ага. Вот смотри, — ответил я, и протянул коробку медовых акварельных красок.
— С какой начнем?
— Давай с желтой. Наверное, в неё больше всего мёда кладут.
Мы стали облизывать желтую краску.
— Чего-то она не сладкая, — сказал я. — Давай красную попробуем.
Потом мы попробовали зеленую, потом синюю, а потом и все остальные.
— Где это видано, чтобы советские пионеры краски ели, — кричала школьная медсестра в наши побледневшие лица. — Вы что, из голодного края сбежали? Зачем вы это делали?
— Мы думали они сладкие.
— Кто сладкие?
— Краски. На них же написано «Медовые».
— Вы что больные? Марья Ивановна, приготовьте побольше кипяченой воды и клизму. Сейчас мы этих супчиков промывать будем.
После процедур мы с Колькой лежали на медицинских кушетках. 
— Сань, слышь, а как ты думаешь, яблочный уксус из настоящего яблочного сока делают?
— Не знаю, давай попробуем.
Когда мы перешли в шестой класс, к нам в школу пришел новый учитель Александр Иванович Гавриков. Он преподавал историю и хорошо рисовал карикатуры. Пришел Александр Иванович в морской куртке, в морском галстуке и со значком, на котором было написано «Сплочение».
— А что это у вас за значок? — спросил я его в конце урока.
— Это значок интернационального клуба «Сплочение», а синяя морская куртка и галстук — это форма интерклубовцев. Так что, кто захочет вступить в интерклуб, получит такую же форму и значок.
— А где можно записаться?
— Как тебя зовут?
— Саша Смольянинов.
— Останься после урока, я всё объясню.
Раньше я уже посещал кружки, где выдавали специальную форму. Первый из таких кружков был «Юный друг лесничего». Мы ходили по лесу и убирали мусор. У меня была форменная фуражка и ремень с дубовыми листьями. В кружке «Юный друг пожарной дружины», мы изучали устройства огнетушителя ОП5, ходили по домам и проверяли укомплектованность пожарных щитов. Один раз мы даже были на пожаре, стояли в оцеплении. 
— Мальчики, а почему там так много народу?
— Там пожар, бабушка.
— А вы что здесь делаете?
— А мы в оцеплении стоим. Видите у нас фуражки, а вот и удостоверения.
Когда я первый раз пришел в школу в морской курточке, на меня все стали оборачиваться. 
— Смотри, развоображался. Подумаешь, Буратино нашелся. Мы тоже запишемся, и у нас такие же курточки будут. Но они не записались.
— Я научу вас дружить со сверстниками из других стран, — говорил нам Александр Иванович. — Вы будете вести активную переписку. Мы будем ездить в другие города. Вы будете политически образованы и идеологически подкованы.

(Интерклубовцы)

— А какой у нас план на эту неделю?
— В понедельник мы идем по классам рассказывать про вьетнамских пионеров-героев. А со среды организовываем сбор подписей за освобождение Луиса Корвалана и Анжелы Девис.
— А сколько надо подписей, — спросил мой одноклассник Сережка Ромодов.
— Чем больше, тем лучше.
Целых три часа мы с Серегой ходили по домам нашего района и просили жителей поставить свою подпись.
— Здравствуйте!
— Вам кого?
— Мы интерклубовцы из 805-ой школы.
— И чего?
— Вы хотите, чтобы освободили Луиса Корвалана?
— Кого?
— Луиса Корвалана.
— А это кто?
— Это чилийский патриот.
— А я-то здесь причем? Маш, ты видала, шляются тут всякие поскребыши по домам, и подписи им, видите ли, подавайте. А ну-ка брысь отсюда, шантрапа, пока шею не намылил.
Не выходя из Серегиной кухни, к восьми часам вечера мы уже закончили «собирать подписи» в пятом четырнадцатиэтажном доме. Когда мы сдали тетради с подписями, нас как самых активных членов интернационального движения наградили поездкой в Московский Дворец пионеров на Ленинских горах на встречу с сестрой Анжелы Девис. 

(Дворец пионеров на Ленинских горах)

Серега фотографировал, а я пел для неё под гитару песню про чилийского патриота Виктора Хара, потому что песни про Анжелы Девис у меня не было. Через пару дней песню о Викторе Хара в моем исполнении мы слушали всей семьей по радио.
— Молодец, сынок. Хорошую вы песню с Сергеем написали. Не зря мы тебя в музыкалку отдали.
К этому времени я уже учился в музыкальной школе по классу баяна.
В седьмом классе я вступил в комсомол, а в восьмом за заслуги перед интернациональным движением города Москвы и активную комсомольскую деятельность меня решили отправить в молодежный лагерь на Кубу.
— В каком году на Кубе была революция, — допытывался у меня проверяющий из МГК ВЛКСМ. 
— В 1959 – м.
— Кто возглавлял революционное движение?
— Фидель Кастро и Че Гевара.
— Какой цвет галстука у кубинских пионеров?
— Одна половина синяя, другая белая.
Пройдя собеседование, я начал собирать медицинские документы.
— Сынок, у нас проблема. Тебя могут не выпустить за границу.
— Почему, папа?
— У тебя врожденный порок сердца.
— Но ты же говорил, что это все ерунда?
С раннего детства я занимался спортом. Ходил в бассейн, катался на лыжах, играл в футбол. В двенадцать лет мне не выдали очередную медицинскую справку.
— У вашего сына посторонние шумы в сердце. 
— И что?
— Ему категорически запрещено заниматься спортом, и вообще какие-либо физические нагрузки ему противопоказаны.
— А вы в этом уверенны? — спрашивал врачей папа.
— Абсолютно. Мы кладем его в больницу.
Четыре обследования показали, что у меня врожденный порок сердца.
— Папа, я теперь инвалид?
— Не верь им, сынок. Ты самый здоровый человек. Самый сильный и самый хороший. 
— А как же физкультура?
— Не беспокойся. Я договорюсь.
И папа договорился. 

(Мой Папа)

Я продолжал заниматься спортом. А в семнадцать лет, на обследовании в военкомате, мне сказали, что я абсолютно здоров и могу смело отправляться в армию. Врачи ошиблись. У меня был обычный возрастной функциональный шум в сердце.
А справку для выезда за границу папа просто подделал. И в середине июня в нашем доме раздался звонок.
— Здравствуйте, Александр.
— Здравствуйте.
— Вам необходимо завтра приехать в МГК ВЛКСМ на инструктаж. Через десять дней вы выезжаете в Болгарию.
— А как же Куба?
— Вас что, не утраивает Болгария?
— Что вы, конечно утраивает!
Инструктаж проходил в течение десяти дней всё в том же Дворце пионеров на Ленинских горах. Нас, троих москвичей и двенадцать ребят из Армении, обучали правилам поведения советских школьников за границей. Читали политинформации, обучали играм, и учили делать стенную газету. В довершении привили основы первой медицинской помощи.
В июле 1974 года с Киевского вокзала Москвы мы уехали в Болгарию. Двое суток глазели в окно, и опустошали запасы разносчиков питьевой воды.
— Это что, кока-кола?!! Ух, ты!
— А сколько стоит? Тебе купить?
— А жвачки-то сколько!!!!
— И мне жвачки и кока-колы.
— Хочу всё!!!
Лагерь располагался в поселке Кранево, в 30 километрах от города Варна, на берегу Черного моря. Целыми сутками мы проводили на море, играли и общались со сверстниками из других стран. Меня выбрали председателем нашей делегации и однажды оправили в Варну на международную конференцию «Дети в борьбе за мир».
— Советские пионеры всегда находятся в авангарде интернационального движения. Под руководством коммунистической партии, плечом к плечу со старшими братьями комсомольцами мы строим светлое коммунистическое завтра, в котором не будет рабства и унижения, не будет бедных и богатых, не будет несправедливости. Люди забудут, что такое война. Будет дружба между народами и мир во всем мире.
Я говорил пятнадцать минут и без бумажки, потому что свято верил тому, что говорю.
— Ты не знаешь, чего это все смеялись на моем выступлении? — спросил я своего переводчика после конференции.
— Ты от волнения руками теребил штанины и засучил их до колена.
А ещё в лагере прошел чемпионат по футболу. Мы его называли малый чемпионат мира. 
— Ух ты, какая классная форма. И герб, и СССР вот здесь на груди написано, и на рукаве. А у тебя какой номер?
— Девятый. А ты играть умеешь?
— Еще как умею. Я за Зеленоград на чемпионате Москвы играл.
— Ладно врать-то.
У нас была сильная команда. Наши армяне здорово играли, и мы дошли до финала, где сыграли с французами. Финальная встреча закончилась с ничейным счетом. Предстояло бить пенальти. Ребята били очень хорошо. Обидно, что наш решающий удар был мимо ворот. Не забил пенальти я. 
— Мазила!
— Я же говорил, что он играть не умеет!
— Только приди вечером в корпус. Мы тебе устроим.
Но всё обошлось, и в конце августа мы благополучно вернулись в Москву.
А в сентябре Александр Иванович предложил мне серьёзно задуматься о своем будущем. 
— Ты ещё не решил, в какой институт будешь поступать?
— Так ведь ещё рано.
— Совсем не рано. Будем тебя готовить в МГИМО. Что у тебя по английскому?
— Пятерка.
— Теперь начнешь изучать ещё и испанский язык. Я договорился, будешь ездить во Дворец пионеров, там проходят занятия для школьников.
Язык мне давался легко, и ездил я на занятия с удовольствием. Этому очень радовался мой папа. Ему нравилась моя интернациональная деятельность.
Но к середине девятого класса интерклубовская жизнь стала угасать. Происходили изменения в личной жизни Александра Ивановича. Ему стало не до нас. 
— Мы сегодня собираемся?
— Нет, Гавриков не может.
— А когда в следующий раз?
— Неизвестно.
— А где все?
— Кто где.
Былой активности уже не было. Старшие из школы ушли, а младшие эстафету не подхватили. 
Весной я закончил музыкальную школу, но по-прежнему продолжал вести активную спортивную школьную жизнь. 
— Саня, сегодня мы играем в баскетбол с 609 школой. Надо надавать им по ушам.
— Я не могу, бегу кросс за Зеленоград на первенстве Москвы.
Учеба давалась легко, и девятый класс я закончил на «отлично». 
А летом мы отправились в трудовой лагерь в Молдавию. Нас было пятьдесят школьников, две учительницы и физрук. Мы работали на прополке томатов. 
— Ну и жарища, принесите кто-нибудь воды.
— А сколько нам ещё грядок нужно прополоть?
— Какая же тупая работа. Саня, остановись, ты же не на соревновании. И так больше всех прополол. 
— Да он больной какой-то. А сегодня деревенские придут?
— Тс-с. Обещали. Только никому.
Мы жили в колхозных бараках прямо в поле. Через два дня после нашего приезда к нам по вечерам стали приходить местные ребята. Они приносили черешню и домашнее вино. Мы выпивали понемногу, чтобы учителя не заметили. Но как-то раз местные ребята пришли с утра. Мы были в поле. К вечеру двое из наших еле стояли на ногах. 
— Ну, и чего мы с ними делать будем?
— Саня, давай их здесь оставим, прямо на грядках
— Как здесь? На ночь, что ли? Нет, так не пойдет. Давайте незаметно их в наш барак отнесем.
ЧП раскрылось ближе к вечеру. Кто-то заложил. 
Когда учителя увидели, что большинство учеников пьяны, они набросились на меня.
— Как ты мог так поступить! Тебя всегда в пример ставили. Тебя выбрали комсоргом!
— За границу его посылали, а он наплевал на всех. Я всегда говорила, что эти их интерклубовские посиделки до добра не доведут.
Физрук стал категорически настаивать, чтобы меня отправили назад в Москву.
— Игорь Петрович, — говорили ребята, — Ну, простите нас. Больше такое не повторится.
— Да вы-то здесь причем, вот где корень зла, — кричал физрук и указывал в мою сторону. — Вот где рассадник аморальности. Мы его на Доску почета как лучшего ученика школы, а он нам всем в душу наплевал. Где твоя комсомольская совесть, Смольянинов, где твое патриотическое сознание? Таким как ты не место в комсомоле! Опозорил школу на всю Молдавию.
В Москве на Киевском вокзале меня встречал папа.
— Как же так, сын? Почему выгнали тебя, а не тех, кто упился?
— Не знаю, папа. Я просил у учителей прощения, а мне не поверили.
— Словам верят редко, сынок, верят поступкам.
Директор школы Роза Иосифовна посчитала это событие недоразумением и не стала устраивать разбирательств. Моя фотография на стенде «Ими гордится школа» по-прежнему осталась висеть на своем месте. А через год наш физрук Игорь Петрович иммигрировал в США. 
Моя учеба в школе подходила к концу. В начале десятого класса я познакомился с Ларисой Гавриловной Колчановой, руководителем детской театральной студии.
— Парень, ты любишь театр? — спросила меня маленькая женщина в коридоре музыкальной школы
— Не знаю.
— То есть, как это не знаю? Ну-ка, пойдем.
Она взяла меня за руку и повела в какой-то класс.
— Прочитай мне свое любимое стихотворение.
— А у меня нет любимых.
— Как нет? Ужас какой-то. Маяковского проходили?
— Да.
— Читай «Стихи о советском паспорте»
— А зачем?
— Что значит, зачем? Читай, говорю.
И я прочитал.
На первой же репетиции, Лариса Гавриловна, представила меня всем студийцам.
— Друзья мои, это Саша Смольянинов. Он очень талантливый юноша, но он ещё об этом не знает. Давайте поможем ему раскрыться.
Помогали дружно. Всем коллективом. 
— Сегодня после репетиции остаемся?
— А как же! Мы уже и сладостей накупили. Саша, ты с нами? — спрашивала меня симпатичная девчонка.
— Конечно, а что будем делать?
— Будем петь, разговаривать о театре, рассказывать интересные истории.
— Здорово!
— Меня Люда зовут, мы с тобой в одной пьесе заняты. Целоваться на сцене будем.
— Как целоваться? — смутился я. — По-настоящему?
— Конечно нет, понарошку. Я тебя научу.
— Научи-научи его, вот прямо сейчас и начинай, — смеялись вокруг ребята.
В спектакле «Овеянные легендами», я репетировал все героические роли. Какого-то комсомольца в Триполье, Павку Корчагина, Олега Кошевого. Я пел под гитару революционные песни и целовался с Людой на сцене.
— Лариса Гавриловна, а он опять по-настоящему целуется, — ябедничала Люда.
— Ай, отстаньте, сами разбирайтесь. Санечка, не надо так таращить глаза на монологе Кошевого, а то складывается ощущение, что ты сейчас обкакаешься от натуги. А на гитаре ты хорошо играешь. Ты где-то учился?
— Да, учился, и ещё в школьном ансамбле играю. 
— Когда ты все успеваешь?
Премьера прошла очень успешно. Мне так понравились аплодисменты, что захотелось играть ещё и ещё. Мы стали выступать по школам, и предприятиям. Даже ездили в какой-то колхоз. 
А в школу я приходил редко. Когда учителя узнали, что я хожу в театральную студию, то предложили мне и в школе организовать какое-нибудь представление. Так появился спектакль «Снежная королева», который мы поставили к Новому году. 
— А кто же будет играть Снежную Королеву?
— Есть одна девочка, Оля Бухаран. Она из девятого класса. Очень красивая.
— Ладно, пусть играет. Тогда Сказочника сыграю я сам. 
После премьеры спектакля «Снежная Королева» Оля Бухаран пригласила меня на свой день рождения. Ей тогда исполнилось 16 лет. Ровно через двадцать лет я снова попал к Оле Бухаран на день рождения. Но об этом позже.

(Оля Бухаран - позже Смольянинова)

В феврале 1976 года, Лариса Гавриловна предложила мне поучаствовать в Московском конкурсе чтецов. На что я с удовольствием согласился. 
— А что мне прочитать, Лариса Гавриловна?
— Давай монолог Олега Кошевого. У тебя он здорово получается. Даже мурашки по коже бегут.
“Страшны не вы, страшно то, что вас породило! И я жалею только о том, что не смогу больше бороться в рядах своего народа и всего человечества...”. 
Я стал победителем конкурса чтецов среди школьников города Москвы. 
После гала концерта, папа крепко обнял меня:
— Знаешь, сынок, а у тебя хорошо получается.
Мне это было очень важно услышать. Папа не одобрял моё увлечение театром. 

Учеба в школе заканчивалась. Все готовились к выпускным экзаменам, а я репетировал вступительную программу для театрального ВУЗа. 
Учителя знали, куда я собираюсь поступать.
— Саша, ты химию сам сдашь, или тебе помочь? — спрашивала меня учитель по химии.
— Химию сдам сам. А вот все остальное…
Учителя мне помогли. Они в меня верили. 

После выпускного вечера я возвращался домой вместе со своим одноклассником Костей Огурцовым.
— Саня, ты уже решил, куда будешь поступать?
— Конечно. В театральный.
— А я пока не решил. Слушай, посмотри на меня, как ты думаешь, во мне есть актерский талант?
— Не знаю.
— Вот и я пока не знаю. Счастливый ты, Сашка. Удачи тебе! Пока.
Костя пять лет поступал в театральный институт.
И поступил!

Институт

Я стоял на проходной киностудии имени Горького, и битый час по телефону объяснял тетке в отделе кадров, кто я такой. 
— Не Смульников, а Смольянинов. Да, поступал в театральный. Да, не взяли. Да, хочу помощником осветителя. Хорошо, я подожду.
Я стал ждать, когда мне вынесут пропуск.
— Привет!
Передо мной стоял мужчина в кепке. 
— Здравствуйте.
— Я слышал, ты в театральный поступал.
— Поступал.
— Не взяли?
— Нет.
— А почему?
— Понятия не имею.
— А в ГИТИС пробовал?
— Нет.
— Езжай туда. Там сегодня последний день прослушивания. Тебя точно возьмут. Они, такого как ты ищут.
— А вы откуда знаете?
— Знаю.


(ГИТИС 80-х)

На прослушивание я записался в последнюю десятку. Когда очередь дошла до меня, я уже порядком устал, и очень хотел есть. Как читал — не помню, но после прозы меня стали крутить направо и налево, просили целовать какую-то девицу, широко улыбаться, громко смеяться и изображать свинью. 
Когда мы вышли, ко мне подбежал кто-то из приемной комиссии.
— Молодец. Тебя на третий.
— Что на третий?
— Тебя сразу на третий тур пропустили. 
— И чего?
— И ничего. Иди домой, отдыхай. На конкурсе увидимся.
Третий тур проходил через несколько дней. В актовом зале ГИТИСа собралось много народу. Приемная комиссия, человек двадцать, и просто любопытствующие.
— Волнуешься? — спросил меня мальчишка лет четырнадцати.
— Немного. А у тебя кто поступает?
— Я сам поступаю.
— Ты чего, экстерном школу закончил?
— Нет, я травести.
— Кто?
— Меня зовут Димка Филимонов, можно просто Филя. 
— А я Саша Смольянинов.
Меня экзаменовали очень долго. Я читал стихи и передовицу газеты «Правда». Пел под гитару, кричал какую-то ахинею, и плакал над песней «Голубой вагон». Я объяснялся в любви декану актерского факультета Елене Николаевне Козыревой, а плохослышащий старичок из приемной комиссии попросили меня призвать его на субботник. После третьей попытки я готов был его убить.
— Не слышу, — кричал он. — Слова! Громче произносите слова. Я ничего не слышу!
Этим глухим старичком оказался наш художественный руководитель курса Семен Хананович Гушанский. 
В коридоре меня ждал Филя.
— Ну, всё, тебя приняли.
— С чего ты взял?
— Они давно искали такого как ты.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю.
— Все всё знают, только я ничего не знаю.
В день, когда зачитывали фамилии поступивших, шел дождь. В фойе было шумно, кто-то радовался, кто-то плакал. Из-за дождя я немного опоздал, и свою фамилию в списке принятых не услышал. 
— Поздравляю! — сказал Филя.
— С чем? 
— С поступлением.
— С каким поступлением? Мою фамилию не зачитали.
— Ты что больной? 
Филя стал кричать, чтобы огласили список ещё раз. Моя фамилия прозвучала первой. Так я поступил в Государственный институт театрального искусства имени Луначарского.
Папа очень обрадовался. Он пригласил меня в ресторан.
— Молодец, сынок, я в тебя всегда верил. Ты даже не представляешь, сколько в тебе ещё талантов.
Лариса Гавриловна подарила мне сборник стихов Маяковского. 
А директор школы Роза Иосифовна пригласила меня к себе домой, и мы выпили с ней бутылочку сухого вина. 
— Саша, ты помнишь, что читала первоклассница на последнем звонке? 
— Нет.
— Она читала про тебя стихи, которые заканчивались такими словами: «Гордость наша — Смольянинов Саша». Я тобой очень горжусь.
В Зеленограде я был первым, кто поступил в театральный институт. 
Перед учебой я решил хорошенько отдохнуть. С моим одноклассником Сашкой Сорокиным мы отправились в Киев к Алле Попович. Она когда-то училась в нашем классе. Нас очень хорошо приняли. Её мама кормила варениками, и приговаривала:
— Ешьте детки, ешьте, всё равно выбрасывать.
Алла с утра до вечера показывала нам Киев, и обзывала москалями. Перед отъездом мы стояли на Крещатике в очереди за киевским тортом, и думали о будущем. Алла мечтала стать стюардессой, выйти замуж и народить кучу детей. Я мечтал стать знаменитым артистом. Саша Сорокин стал таксистом и в 38 лет умер от алкоголизма.
А первого сентября я отправился в институт. Димка Филимонов пришел с кинокамерой и снимал наш первый день пребывания в институте. 

(Дмитрий Филимонов )

Он снимал и первый день второго курса, и третьего, и даже четвертого. А потом он смонтировал фильм. Жалко, что этот фильм так никто и не видел. Фильм сгорел. Вмести с Филькиным домом. Но это было потом.
На курсе нас было 15 человек. Двое блатных, шестеро москвичей, остальные приезжие. Мы были счастливые и готовые постичь любые премудрости актерского мастерства. Предметов было много, но больше всего мне нравились танец, вокал, и сценическое движение. 
— Посмотрите на себя, вы же похожи на закорючки. Кто так спину держит? Почему колени согнуты? Голову держите прямо. Бестолочи! Посмотрите на Смольянинова. Вот молодец.
— Выскочка.
— Подлиза.
— В любимчики выбивается.
Танцевать я любил, и делал это лучше всех в группе. 
— Эдда Петровна, а я вот это движение правильно делаю?
— Правильно, Сашенька. А теперь батман тондю. Умничка!
Каждый вторник и четверг в восемь тридцать утра из подвала ГИТИСа раздавались жалкие песнопения. 
— «Прекрасна осень и зима и лето», — хрипел я песню Рината Ибрагимова на занятиях по вокалу. 
— Александр, радостнее, живее. Что вы как сонная тетеря? С вашим голосом можно в консерваторию поступать, а вы мямлите что-то невразумительное, даже слушать противно. 
— Я не выспался.
— А кого же это волнует, милочка моя? Хотите стать артистом, должны петь в любом состоянии и в любое время суток. Пробуем ещё разок. Давайте весело, задорно…
Веселость во мне просыпалась только к окончанию занятий.
В двухкомнатной квартире, на Большой Грузинской, жила Анастасия Всеволодна Вербицкая. Наш педагог по сценическому движению.
— Мальчики, ну я вам скажу, вы молодцы. Может, кому-нибудь чайку?
— Мне.
— И мне.
— И мне.
— А у нас с собой коньячок есть, Анастасия Всеволодна.
— Ребятки, только никому ни слова. А на гитаре кто-нибудь играет?
— Все.
— Отлично. В сценическом движении, ребята, главное быть внимательным к окружающим. Чтобы случайно не покалечить.
— За внимание!
— За окружающих!
— «Виноградную косточку в теплую землю зарою….», — запевали все.
На занятиях по актерскому мастерству было не так интересно, как я ожидал.
— Ребята, а давайте мы с вами поставим сказочку.
— Какую сказочку, Лариса Васильевна? 
— Например, «Два Клена». Очень хорошая сказочка. Вам понравится.
Больше всех эта идея понравилась Димке Филимонову. Так понравилась, что и после окончания института он ещё лет двадцать играл Козла в спектакле ТЮЗа «Два клена». 
— Представьте, что капля дождя, холодная капля, стекает по вашей щеке, потом по шее и руке. Чувствуете?
— Я чувствую, Евгений Петрович.
— А я нет.
— А я сначала чувствовал, а потом нет.
— А можно я выйду в туалет?
— И я.
Евгений Петрович считал себя новатором в педагогике и отрабатывал на нас какие-то свои психотехники. Он был пластичен и похож на таракана.
Пожилой педагог из МХАТа частенько засыпал на наших занятиях, и мы вместе с ним.
А руководитель курса Юрий Ефимович приходил редко. Он был занят в ТЮЗе, главным режиссером которого и являлся. 

Когда приходил, старался многое сказать, но мы понимали его с трудом, так как он проглатывал окончания слов, и не договаривал предложения до конца.
— Я посмотрел сегодняшнюю репетицию и … Вот ты, как тебя?
— Я?
— Я понимаю, что вы только… но …где тогда суть…Ты чего встал?
— Вы же спросили у меня имя.
— Какое к черту имя. Непонятно… Или вот она.
— Я?
— Да причем здесь ты… Глубины нет. Нет сквозного действия…
После его ухода мы старались понять, что он хотел сказать. Долго старались - как раз до следующего его появления.
В буфете Третьяковки мы покупали лимонад, булочки с изюмом и, стоя перед картиной Иванова «Явление Христа народу», слушали педагога по истории изобразительного искусства.
— Двадцать мучительных лет художник не мог закончить это величественное полотно. Одну из фигур купающихся, ближайшую к Христу, Иванов рисовал со своего друга Николая Гоголя. Хватит чавкать за моей спиной, вы же в храме искусств. И перестаньте жрать на моих занятиях! Это же кощунство.
Историю изобразительного искусства все сдали на отлично.
Раз в неделю мы занимались физкультурой в парке Сокольники.
— А почему остальные не финишируют? Всего-то три километра на лыжах пробежать, а времени уже прошло больше двух часов.
— Наверное, они заблудились.
— Как же заблудились. Опять возле ларька зависли. Почему от вас пивом несет?
— Это вчерашнее… Юрий Иванович, отпустите меня на репетицию в театр.
— Идите, Смольянинов. А вы их точно не видели? Кто же ГТО-то будет сдавать? — ворчал физрук, надевал лыжи, и убегал на поиски «заблудившихся» студентов.
В Зеленограде я ночевал редко. Не успевал на последний автобус, и поэтому все московские вокзалы стали для меня вторым домом. Больше всего мне нравился Казанский. Пробовал спать на Речном вокзале, но в коробке из под телевизора было очень тесно и жестко. Иногда ездил к Димке Филимонову. У него был собственный дом в Подмосковье.
— Ты буржуй, Филя, и тебя мы будем уплотнять своим присутствием.
— А я разве против?
В саду у него росли прекрасные цветы, Мама кормила нас пельменями, а сестра Татьяна очень любила слушать, как я пою.
Выучив новую песню, я спешил к Филимоновым на торжество по случаю чьего-то Дня рождения.
— Смольянинов, какой же ты молодец, что приехал. За Саньку!
— Не части Филя.
— Саня, какие же ты замечательные цветы подарил нашей Таньке. Они очень похожи на наши.
— Конечно, похожи. Они же из вашего огорода. Только ты никому, слышишь, Филя? Это тайна. Ты что, уже уснул? «Виноградную косточку в теплую землю зарою…»
В начале второго курса нас отправили на картошку. Старшим поехал Петр Иванович педагог по гражданской обороне. Бывший полковник с контузией на всю голову. На уборку картофеля выходили редко. Все время лил дождь. Мы сутками сидели в бараке, пели под гитару и варили глинтвейн. Однажды, в комнату влетел Петр Иванович и завопил:
— Коммунисты, комсомольцы, за мной! Страна ждет ваших трудовых побед! 
Сначала мы все опешили, а потом оделись и пошли на поля собирать для страны подмосковный картофель. 
Со второго курса нас стали занимать в действующем репертуаре московского ТЮЗа. Мы были задействованы в массовке, и за это нам платили 3 рубля 70 копеек. Десять спектаклей — вот и вторая стипендия. 
— Филя, поехали сегодня в Ленинград?
— Поехали, только надо деньги в театре получить. Может, Олега Мельничука с собой возьмем?
— Давай. 
Олег был нашим однокурсником и хорошим другом.
В Ленинград мы ездили часто. Каждый месяц. 
— Саня, пристройся к той группе негров, вон у Матисса стоят, а я тебя сфотографирую. Только ты руку протяни, как будто объясняешь им что-то.
— Вон видишь скульптура мальчика, вытаскивающего занозу. Давай, помогай ему вытаскивать. Внимание снимаю! 

(Я в Эрмитаже)
— Филя, ложись на пол, изображай спящего мальчика. Эх, черт, пленка кончилась!
— Хулиганье! Вы как себя в Эрмитаже ведете?! Ну-ка, давайте ваши студенческие!
— Тетенька, что вы, мы же роль репетируем. Нам завтра на кинопробы с Басилашвили идти.
После второго курса блатных отчислили. Одного за профнепригодность, другого за аморальное поведение. Нас осталось тринадцать. 
Мама нашего старосты часто выезжала за рубеж, поэтому Дима был модно одет, и приносил нам жвачку. Мы ему были благодарны, и за это помогали сторговывать в ГУМе джинсы и импортные сигареты. Продавал он, а мы стояли на стрёме. Дима после окончания института стал священнослужителем. 
Каждый месяц студентов московских вузов отправляли встречать генеральных секретарей братских стран. Мы стояли вдоль Комсомольского проспекта, размахивали флажками, пили портвейн и кричали «Ура». Дважды в год ходили в студенческих колоннах по Красной площади. Весной и осенью. Я даже видел Брежнева на трибуне. 
Иногда бывал в общежитии. Заходил в гости к нашим ребятам. А наших девчонок в общежитии опекал один студент с Туркменского курса. Он был огромных размеров, и звали его Александр Джума. Как-то я зашел к ним в комнату, и увидел его сидящим на маленьком табурете, который под ним через минуту сломался. Я рассмеялся. Джума посмотрел на меня, и молча вышел из комнаты. Он дождался меня в коридоре.
- Ты кто? — спросил он меня. 
— Как кто? Человек.
— Нет. Ты говно! А я кто?
— А ты туркмен, — ответил я, и получил оглушительный удар в ухо. Я потом долго ещё плохо слышал. Но с тех пор над упавшими людьми никогда не смеялся. 
В середине третьего курса нас стало ещё меньше. Одна наша девочка вышла замуж за Джуму и отчалила в Туркмению на родину мужа. А меня стали вводить на небольшие роли в спектаклях ТЮЗа. И ещё я репетировал у Александра Демидова в театральной студии при журнале «Театр». Мы ставили «Ромео и Джульетта» Шекспира. После премьерного показа в ЦДРИ нас забрали в милицию. Они посчитали, что мы своим спектаклем разрушили моральные устои советских граждан. 
— А чего там такого было?
— Да, ну. Ерунда какая-то. Ну, показала героиня грудь, и что? Бред какой-то.
С начала четвертого курса мы стали репетировать дипломные спектакли. Их было два. В одном из них меня назначили на главную роль. Время летело быстро, репетиции, спектакли, опять репетиции. Ближе к выпускным экзаменам все уже знали, что троих оставят в московском ТЮЗе. Я был в тройке. 
Остальным предстояло устраиваться самостоятельно. Уезжать из Москвы никому не хотелось. Некоторые ребята стали готовить программы для показов в театры. Олег Мельничук попросил меня помочь в показе в Ленинграде. Это была необычная история. О ней я расскажу подробней.
Олег был добродушным парнем. Учеба его мало интересовала, в основном его увлекала около - студенческая жизнь. Пьянки, гулянки, девочки и т.д. Когда учеба подошла к концу, в Москве его не пригласили ни в один театр. Мы с Олегом были друзьями, поэтому он и обратился ко мне:
— Поможешь? Подыграешь в отрывке?
— Конечно. А что показывать будем?
— Чего-нибудь придумаем.
Поиски подходящего материала были мучительными. Олег не знал, на чем ему остановиться. Найдя более-менее подходящий материал, он показывал его мне и спрашивал:
— Ну, как?
Я честно ему отвечал:
— Здорово!
Он подозрительно смотрел на меня, а я добродушно улыбался в ответ. Тогда он не выдерживал и начинал критиковать всех и вся, не забывая естественно и меня, и мой талант, и театр, который по недомыслию пригласил меня под свою крышу.
Когда Олег успокаивался, мы шли в пивную, восстанавливать творческий потенциал и попусту растраченное настроение.
Нашим любимым заведением была «Яма». Пивняк в Столешниковом переулке. Пропустив по паре кружек, мы начинали обсуждать предстоящую поездку. Даже не сам показ, а слова, которые будут высказаны руководством театра в адрес Олега. Его фантазиями можно было заслушаться. Соседи по столику, прислушиваясь к нам, спрашивали меня:
— А кто это?
— Ты чего, не узнаешь?
— Пока нет…
— Это Олег Мельничук! 
— А… ну, тогда за это надо выпить!!!
Дальше шло братание. Как правило, окончание таких вечеров было размыто. По крайней мере, для меня. 
А Олег молодец, на следующий же день, завидев меня, напоминал о репетиции. Я не помню, как долго длился наш «застольный период», только однажды Олег скал:
— Все, Саня, завтра у нас с тобой показ в Ленинграде.
— Как показ? Ведь мы еще отрывок не выбрали.
— Ерунда, я обо всем договорился. Специально ради нас в театре соберут художественный совет. А насчет отрывка не волнуйся. Есть одна потрясающая пьеса, мне ее принесут к поезду.
— То есть как к поезду? А когда же репетировать?
— Как когда? В поезде. Или ты спать собираешься? Ты же обещал мне помочь!
— А у меня текста много? 
— Ерунда. Пара фраз. Вся текстовая нагрузка на мне. 
Поздно ночью, приехав на Ленинградский вокзал, я увидел Олега с большой спортивной сумкой.
— Костюмы? — спросил я.
— Нет. Горючее, — ответил он, и потряс сумкой. 
Из сумки раздался бутылочный перезвон.
— Будем отмечать нашу победу.
— А пьесу тебе принесли?
— А как же! Потрясающий материал. Вот она. А это наш отрывок.
Первое, что я увидел, это то, что пьеса была в стихах, и второе — что текстовая нагрузка распределялась на обоих персонажей поровну.
— А ты ничего не перепутал, Олег? Здесь же стихи?
— Ну и что? Что мы за ночь не одолеем эту ерунду. Ты же вон, какой талантливый, тебя даже в Москве оставили… Я не боюсь, а он, видите ли, испугался. Тоже мне гений нашелся.
— Ладно, хорошо, давай попробуем, — произнес я, и мы отправились по перрону к поезду «Москва — Ленинград».
В вагоне, напротив нас сидели мужчина и женщина. Они ели жареную курицу и запивали Жигулевским пивом. Мы же, бубня себе под нос, силились запомнить стихотворные строки. Процесс запоминания проходил трудно. Нас все время отвлекали запах жареной курицы и проводница, постоянно предлагающая чай. Первым не выдержал Олег:
— Саня, так дело не пойдет. Надо стимулировать процесс запоминания текста. Его надо подогреть.
Произнеся эту фразу, он полез в сумку. Мои нерешительные возражения услышаны не были, и мы приступили к стимулированию. 
Выпив за знакомство с попутчиками напротив, Олег стал читать стихи. Он любил Есенина: 
«Шаганэ ты моя, Шаганэ! 
Потому, что я с севера, что ли, 
Я готов рассказать тебе поле, 
Про волнистую рожь при луне. 
Шаганэ ты моя, Шаганэ.»
Олег был в ударе. Проводница, стоявшая возле нашего купе, влюбленными глазами смотрела на «великого артиста». Опустошенная сумка Олега тут же сменилась новыми запасами каких-то соседей. Заиграла гитара, я запел про «Стаканчики граненые…». Спать никому не хотелось. Мы пили и пели всю ночь.
До театра не доехали. Дорога в Ленинград скорректировала наши планы. В Москву возвращались на следующий день. Я с ощущением дикого перепоя. Олег с чувством творческого неудовлетворения. 
— Ничего, Саня, вернемся в Москву. Отрепетируем отрывок, и тогда мы им покажем. Не переживай ты так. Вон совсем бледный. 
Несколько дней я был плотно занят на репетициях в театре, и с Олегом не встречался. Он появился неожиданно. 
— Возьми. До завтра прочти. Я там закладку оставил, — сказал он, протягивая сборник пьес.
Я прочитал. Отрывок был хороший, и мы его быстро отрепетировали. Роль Олега получилась яркой и выигрышной.
Второй раз на показ в Ленинград мы выезжали в воскресенье. Олег несколько раз предупредил меня, чтобы я ни грамма спиртного не употреблял. Впрочем, я и не собирался. До Ленинграда доехали без приключений. Ровно без четверти двенадцать мы были у служебного входа. Возле театра было безлюдно. Я посмотрел на Олега. 
— Сейчас все узнаю, — сказал он.
Олег отсутствовал не долго. 
— Ты почему не сказал мне, что сегодня понедельник? — спросил он меня.
— Как понедельник? 
— А вот так понедельник. Ты забыл, что в театрах в понедельник выходной день?
Я молчал.
— Показ завтра в 12 часов, — сказал Олег.
— И что мы будем делать целые сутки?
— Не бойся, Саня. Есть идея.
— Какая идея, Олег? — поинтересовался я.
— Мы едем в общагу Института культуры. У меня там учится пара подруг. 
Иногда у меня складывалось впечатление, что всюду, куда мы не заходили с Олегом, у него находилась пара знакомых подруг. Как ни странно, но подруги оказались в общежитии. И еще половина общежития, видимо, не собиралась учиться. Нас встретили как самых дорогих гостей. Олег не скупился на хвалебные эпитеты в мой адрес.
— И вы представляете, после роли Олега Кошевого, Саню пригласили в МГК ВЛКСМ, и сам первый секретарь вручил ему памятную награду. Сань, покажи!
Я стал лазить по карманам в поисках того, чего в принципе не существовало.
— Ну, что дома оставил? Ладно, в следующий раз покажешь. Девчонки, пожрать-то у вас найдется?
Подруги, в комнате которых мы находились, были студентками библиотечного факультета. Еда нашлась. Нашлись и новые библиотекарши. На вопрос:
«А что вы делаете в Ленинграде?» - Олег ответил, что нас пригласил на Ленфильм один очень известный кинорежиссер. На кинопробы. Правда, имя режиссера он отказался назвать, боялся сглазить.
— А вы Александр, тоже на главную роль пробуетесь?
— Конечно. На какую ещё! — ответил за меня Олег.
Стол был накрыт. Чаек, бутерброды, немного картошки и что-то из сладкого.
— Слушайте, а сколько же мы с вами не виделись? — спросил Олег своих библиотекарш
— Ой, а действительно, сколько? 
— Тысячу лет! За такую встречу да чаем, как-то не по-людски. Надо бы чего-нибудь посущественнее, — произнес Олег.
Тут же на столе появилась бутылка самогона. 
— Олег, — спросил я через стол, — А как же кинопробы?
Всё вокруг замерло. Глаза находящихся в комнате были направлены на Олега. 
— Перед ответственными кинопробами не грех и расслабиться. 
Сказано. Сделано.
С каждой выпитой рюмкой библиотекарши становили раскрепощенней. Их интересы поражали своими просторами. Начав с наших творческих планов, они наперебой пересказывали своё видение той или иной театральной постановки. Читали наизусть монологи:
— «Я Чайка», — неслось по комнате.
— «Орлы и куропатки, и вы рогатые олени…».
Через комнату библиотекарш прошла половина общежития. Все хотели пообщаться со столичными знаменитостями. Мы обменивались адресами и пили на брудершафт. Я нещадно терзал кем-то принесенную гитару, выдавливая последнюю слезу из старинного романса.
«То не ветер ветку клонит», — кручинился я. 
А Олега рядом уже не было. Он исчез из моего поля зрения. А потом исчезли и библиотекарши. В конечном итоге за столом я остался один. 
На следующий день, едва открыв глаза, стал озираться по сторонам.
«Где я?» — скрипело у меня в голове. 
Чистенькая комната, с четырьмя кроватями, на одной из которых лежал я. Больше в комнате никого не было. И тут я вспомнил, что у нас сегодня показ в театре!!!
Быстро оделся. А в дверях уже стояла одна из вчерашних обитательниц этого помещения.
— Привет, Саша! — сказала она.
— Привет, — проскрипел я. — А где Олег?
— Так они с Людкой вчера в Москву уехали.
— Как в Москву?!!
— Да, вот так. Повез ее на какую-то свою премьеру.
— Какую премьеру?!!!
Я был в шоке. 
И подумалось мне тогда, что не судьба, Олегу работать в Ленинградском театре. А раз не судьба, стало быть, и пробовать больше незачем.
Но я ошибся, судьба распорядилась иначе, и предоставила нам еще одну попытку завоевания Невских просторов.
Несколько дней после возращения из Ленинграда Олег со мной не разговаривал. Складывалось впечатление, что это не он меня бросил и умотал с библиотекаршей в Москву, а я подставил его с этим показом. 
Я переживал за него. Несколько раз пытался с ним заговорить на отстраненные темы. Бесполезно. В конце концов, я не выдержал и спросил у него:
— Олег, когда мы в Ленинград поедем? Наверное, уже показываться пора?
— Уж теперь и не знаю, стоит ли? — хмуро произнес Олег.
— Конечно, стоит Олег. Ты же такой талантливый. Будь моя воля, я под тебя бы специально пьесы сочинял.
— Хорошо, Саня, давай попробуем еще разок. Только давай сразу договоримся: до показа ни-ни, чтобы не случилось.
— Олег, да я только «за». Конечно же, сначала дело, а потом всё остальное.
Дружба была восстановлена.
Я не знаю, каким образом и с кем Олег договаривался о показах, но театры все были очень солидные. Последним вариантом, где он смог договориться, был Ленинградский театр Комедии. Олег волновался. Я его таким редко видел. Он был собран на репетициях. Придирался к каждой моей реплике 
На Ленинградский вокзал мы приехали часа за три до отхода поезда. Олег хотел побродить по ночной Москве. Вдохновиться. Он был романтиком.
— Ты есть хочешь?
— Хочу, — честно признался я. — Только, наверное, уже все закрыто?
— Не всё. Я знаю одно местечко, где можно поесть.
— Где?
— На Казанском вокзале. В ресторане. Он допоздна работает. Идем.
Я не стал его спрашивать, хватит ли нам денег. Если Олег говорил «Идем», значит, денег точно хватит.
Огромный зал ресторана был набит битком. На входной двери висела табличка «Мест нет», но нас такие надписи никогда не останавливали. Мы доставали свои студенческие билеты Театрального вуза, и начинали петь «песни» про съемки, про народного артиста Басилашвили, про неустойку, про собственную исключительность. Как правило, это срабатывало безотказно. Нам предоставили столик и принесли меню. Мы решили не шиковать. Взяли салат «Оливье», куриный бульон с яйцом и цыпленка «табака». Для запивочки заказали минералки. Нам принесли заказ, и только мы приступили к его поеданию, как над нами навис здоровенный детина с длинными волосами, в свитере и рваных джинсах.
— Ребята, привет! Вы чего, не узнаете меня? Я Миха. Бутафор. Сань, ну вы чего, совсем с дуба рухнули?
— А Миха! — воскликнул Олег. — Ты чего не помнишь его? Он в вашем гребанном театре работал. Мы еще в его каптерке с портвешком зависали.
Я его вспомнил. Действительно, он когда-то работал бутафором. Его еще Плюшкиным звали, потому что в его каптерке всегда можно было поживиться выпивкой и закуской.
— Ребята, вы доедать это не будете? — и он кивнул на наши не тронутые тарелки с едой. — А то пипл хавать хочет.
— Кто? — поинтересовался Олег.
— Пипл. Вон у мойки сидят. 
Мы оглянулись. У мойки за столом, где обычно складывается грязная посуда, сидела группа таких же, как Миха, ребят обеих полов. Все они были хипозного вида. У одного из них была гитара. 
— Да, конечно, бери, — засуетился Олег.
Забрав моего цыпленка и «Оливье», Олег все это свалил в свою тарелку.
— Держи. Привет пиплу.
Взяв наши дары, Миха побрел в сторону мойки. Мы же стали хлебать куриный бульон.
— Людям помогать надо! — сказал Олег.
Чего тут возразишь. Конечно, надо.
— Ребята, это вам.
В руках у Михи были две бутылки «Солнцедара».
— Пипл благодарит вас, — сказал он и поставил оба огнетушителя на стол.
Я перестал дышать, с опаской поглядывая на Олега.
Олег посмотрел в сторону мойки, потом на Миху, взял обе бутылки, и сказав мне «пошли», уверенно направился к пиплу. За ним поплелся Миха. Я отправился следом. Хиппозные парни и девчонки, расположившиеся возле мойки, с аппетитом уплетали наших цыплят. Гитарист бренчал что-то из Битлов. 
— Здорово, ребята, — приветствовал публику Олег.
— Хай, — кто-то промямлил в ответ.
— Это Саня, а меня зовут Олег.
— Майкл
— Джули
— Дэн 
Они поочередно представлялись, переделывая свои имена на английский манер.
— Ну, что за дружбу народов? — предложил Олег, откупоривая первый огнетушитель. 
На меня он даже не посмотрел. Олег был уже в гуще предстоящих событий. После второго стакана нам объяснили, что это место — их постоянная база, так как у кого-то здесь работает тетка, и она их подкармливает.
После второго огнетушителя, сдобренного изрядным количеством водки, мы стали дружно разучивать «Let it Be». Потом я запел какую-то лабуду под гитару, а Олег стал учить хиппозную козявку в женском обличии бальным танцам. Сколько длилось это безумство, сказать затрудняюсь, так как совершенно неожиданно, для меня наступила полная темнота.
Сознание вернулось ко мне неожиданным образом.
Под моросящим дождем, ночью я карабкался с железнодорожного полотна на какую-то платформу. С трудом поднявшись на ноги, я попытался сориентироваться. Пустая платформа и только вдалеке под фонарем виднелась чья-то фигура. Бредя к ней, я тщетно пытался восстановить ход событий. Голова раскалывалась пополам. Стучащие виски выбивали только одно слово «Ленинград». Дойдя до фигуры, я поинтересовался:
— А что, уважаемый, до Ленинграда, сколько километров осталось?
Фигура задумалась.
— Думаю километров шестьсот. 
— А я где?
— На Сходне. 
— А как я здесь оказался?