Блуждаю по мокрым улицам. Петляю между унылых луж. Вслушиваюсь в тишину и что-то скрываю, скрываю скорее всего от самого себя, умалчиваю, а может быть просто боюсь.
На улице недавно прошел дождь, от этого стало совсем свежо и свободно. В воздухе словно запахло весною, но это всего лишь иллюзия, мечта задумчивого человека, идущего просто в даль без всякой цели. Уличные фонари, то и дело отражаются в витринах новомодных магазинов, создавая странное и уже совсем забытое чувство, будто вышел на сцену – кругом темнота, там зрители, а ты артист, освещенный унылым светом прожектора. Но не хочется играть, и никогда не хотелось, это всё обстоятельства. Легко сказать. Хороший повод сказать, что тебя не поняли. А хотел ли кто-нибудь понять? Как странно, но чаще всего мы теряем таких людей, людей пытающихся нас понять.

И даже сейчас, находясь наедине со своими мыслями, именно ты, присутствуешь со мной за этой гранью. Но не тёмной, невзрачной тенью, а светлой и прекрасной мечтою моего сердца. Ведь именно ты заставляешь его биться сильнее, биться вновь, забыть всё старое и снова почувствовать дыхание надежды – твоё дыхание, милое нежное посапывание, теплоту твоих глаз.
Я беру твои руки и крепко сжимаю в ладонях. Прости, это всего лишь мечта, нереальность. Но такая желанная и близкая ты. Ты моё сердце. За это прости.

Осень приходит в город. Тускнеют краски, запахи, мысли, мои привязанности.
Такое чувство будто идёшь по заброшенной мостовой.
Хлещет в лицо дождем и ты неуклюже пытаешься прикрыться огромным воротником старого пальто. Скрыться.

Как-то совсем нежданно становится необъятно грустно. И хочется.
Хочется взять свои волшебные краски и одним всеобъемлющим махом раскрасить эти уныло-смотрящие звезды.
Раскрасить это душевное одиночество. Рану. Осень.
Придать им цвет. Жизнь. Надежду. Весну.

Найти в самом потаённом уголке своей души маленькую коробочку.
Бережно достать тонкие, слегка пожелтевшие листы. Поднести их к лицу и вдохнуть.
Вдохнуть этот, едва уловимый запах, запах моего прошлого. Любви.
Вспомнить и помолчать. В одиночестве.

Вот возьму я тебя за ладошки, сожму их крепенько и никуда тебя уже не отпущу. Тепленькие такие ладошки у тебя. Мягонькие. Так бы и не отпускал их никогда, грелся.
Ты слегка начинаешь шевелить пальчиками, щекотишь меня и с каким-то поразительным любопытством заглядываешь в глаза. А я мечтаю. Ты начинаешь обижаться : “Нууу, ну разве так можно, тоже мне мечтатель нашёлся”. “Ну, ну, ну”, начинаешь грозить мне пальчиком. Я улыбаюсь. Ты тоже. Поглаживаю твои ладони. Какие же они всё таки хорошие, красивые. Загляденье.

Ох, какие же вы лапоньки, махонькие милашки, с аккуратненькими ушками, носиком и слегка полненьким животиком. Смотрю на вас и глаз не могу отвести. Много вас и все такие славные. Пельмешки вы мои, родные вы мои, как вы меня порою спасаете от этой лютой тетки – голода. И столько доброты в вас, что порою бегу домой с одной лишь мыслью - открыть дверь, бросить в угол рюкзак и побежать на кухню, готовить. А если ещё ваша сестричка в доме имеется – сметанка - крошка, то вместе вы образуете неописуемый союз – гармонию этакую. Что не говори, а пельмешки – это моя слабость. Хотя вот ещё одна есть. Попробуйте отгадать?

Одним властным и бесцеремонным махом Он сметал все бумаги на пол. Закрывая глаза и упираясь лбом в ящик для письменных принадлежностей, Он на ощупь находил в глубине стола уже совсем не новенький отцовский кольт. Пальцы судорожно ложились на слегка шероховатый металл старой рукоятки и, не издавая не единого звука, Он пытался остановить время.

Мгновение проходило в полной тишине.

Огромные капли, вырезая на окне сказочные узоры, глухо стучали по оконной раме. “И всё же, как сложно жить на половину, как сложно тогда дышать и чувствовать, любить и верить...”, думал Он. Пальцы судорожно цеплялись за край стола. “Как сложно сказать, как сложно сделать, но как легко потерять, уничтожить, вырезать эту боль одним щелчком, одним неверным движением руки, но что тогда?” Рука не произвольно выхватывала пистолет. Знакомая горечь полностью заполняла всю ротовую полость.

Мгновение - глухой щелчок.

Зеркало. 4 часа утра. Один. Никотин. Разговор.

Посмотри на себя.

Посмотри на своё отражение.

Тебя больше нет.

А может никогда и не было.

Всё что осталось – это лишь холодный, тлеющий блик, пытающийся самоутвердиться и доказать прежде всего самому себе, что он, в кромешной темноте, в отсутствии солнца, может дарить тепло и свет, что он такой единственный и неповторимый. Скудный, легкомысленный блик – твоя душа. Зато сколько претензий.

Я буду краток. И уж конечно не претендую на столь широкий кругозор мысли, на глубокие знания, богатый жизненный опыт и отточенность фраз твоего уровня - я всего лишь хочу сказать то, что пришло мне в голову, после ознакомительного просмотра твоих рассуждений, касающихся меня.И я даже не могу сказать, что я расстроился или расстроен в тебе, так как мне попросту всё равно. Поэтому пишу это суждение, как констатацию факта, выражая своё теперешнее мнение о тебе.

Ты знаешь, ведь ты сейчас словно калека. "Из клиники его выписали домой с раком языка. В агонии, один в своей конуре, он захаркивает всю стену кровью и все стучит кулаком в эту толстую, в кровавых потеках стену, отделяющую его" от понимания и сострадания, веры.

Своими большими, слегка испуганными, голубыми глазами она с удивлением разглядывала эту большую лужицу пурпурно-красной жидкости, которая медленно растекалась под обмякшим телом младшего братика. Его тело казалось ей слишком маленьким, по сравнению с огромными стенами гостиной. Она думала о лете. О тёплом солнышке, о звонкой водице небольшого пруда, находящегося в саду её бабули. “Лето умрет раньше всех, лето уже умирает. Лето во что-то верит, поэтому умирает так смело. Лету нисколько себя не жаль - оно что-то знает. Оно знает, что оно будет снова! Оно умрет совсем ненадолго, а потом снова родится. И снова умрет. Оно привыкло”.

Хорошо, если бы братик привык умирать и рождаться.

Она молча смотрела на его бездыханное тело. Тогда ей почему-то казалось, что братик тоже что-то знает, что-то такое, что не возможно рассказать или прочитать, а можно только почувствовать. Ей казалось, что брат улыбался. Она задумалась. Теперь она думала о том, как похоронить братика, чтобы он родился снова, как лето.

Я похороню его в саду у бабушки, думала она, где много солнца, а воздух чист и свеж, где переливы воды тихого пруда ласкают слух каждого проходящего. Я буду поливать его этой водой и каждый день разрыхлять почву. Ведь тогда братик вырастет. Главное не забыть…

Она молча подошла к брату и закрыла ему глаза. Не бойся, мой хороший, она тихо прошептала ему на ухо, весной ты вырастишь снова.

И пусть все говорят, попытка первый шаг к провалу,
а открытые окна не приносят уже никакой свежести
и если за окном ночью умирают котята,
а дым от сигарет стелится словно туман осенью -
значит в город действительно пришла зима.
И всем вроде даже весело, мол тысячу слов об этом всем сказано
и все будто без пафоса, но уж как слишком размазано, затерто..
Ну ну

А за окном уже целых три дня моросит летний дождик. Тихо стонут оконные ставни. И мы.
И всё же, какие мы разные – ты любишь бездомных собак, а я говорить по французски. Две капли, две горьких слезинки, что тихо бегут по щеке, взрывая мосты, перекрытия, мы скоро с тобою умрём, засохним. Как мысли. Твои и мои. Ты веришь, что где-то вдали, без всяких преград и угроз, мы сможем с тобою пройти по нашей дороге из грёз, где мысли, твои и мои, летят в высоту без преград, где мы с тобой сможем найти...друг друга...
По рамам стучит мирно дождь. Пытается подружиться со мной.

Занимательная такая она. Я вот сидел за столиком с сигаретой в руке и всё думал, надолго ли это…
Вот она говорит, что любит. И не давая перевести мне дыхания, после страстного поцелуя, танцует между столиками, задевая подолом платья жёлтые листья. Наверно она права – я мямля. Подходит ко мне со спины, кладёт руки на плечи, слегка упираясь подбородком мне на голову. Совсем чуть-чуть вытягивает вперед шею и закрывает глаза. Громко дышит. После чего начинает покачиваться и что-то шептать. Я пытаюсь уловить смысл, со временем, я привыкаю и уже четко различаю её слова. Она говорит, что хочет в театр, что хочет примерить своё новое платье, смеётся…
В конце разговора она резко, буквально одним движение, оказывается передо мной. Не говорит ни слова. Смотрит прямо в глаза. Я чувствую, как её руки начинают судорожно расстегивать мою рубашку. Запонка за запонкой. Я пытаюсь поцеловать её, а она делает вид, что не замечает моего старания и ловко увиливает от моих рук. Я закрываю глаза.
Найдя опору, она усаживается ко мне на коле. Я чувствую её губы и пальцы рук, волосы, белую кожу шеи. Всё сливается воедино. Через секунду, сделав глубокий вдох, она замирает. Тишина. Поцеловав меня в шею, она падает ко мне на грудь. “Ты моя мямля…”, задыхаясь, произносит она. “Надолго ли?…”, боясь, пошевелится, отвечаю ей….

Никогда в своей жизни я не пользовался большим успехом у женщин. Одни считали меня недостойным какого-либо внимания, этаким промежуточным, запасным вариантов, другие же попросту подшучивали над моей неуклюжей и посредственной внешностью амбициозного мальчика. Отчужденность заставляла меня уделять больше внимания своему собственному эго, развиваться. Время шло. Они изменялись. Я изменился.
Они стали искать во мне спокойствие, решение их проблем. В какой-то степени они пользуются мной, я их дневник, их отражение, зеркало их души. Они ценят во мне понимание, молчание и скорбь, любят за внимание и верность. Я молча принимаю их ответ, молча люблю их ночные посиделки с откровенными беседами и слезами на щеках. Я вижу в их глазах жалость, нелюбовь, вижу тот угасающий огонек, который так заметен в разочаровавшихся в жизни глазах. Я всего лишь ещё один мираж, плод их бурной фантазии, человек к которому можно привыкнуть, но не любить.

Не пойму этих замужних женщин, которые не отлипают от своих мужей. Они получают деньги, отца для своих детей, безопасность, обеспеченную старость и вдобавок требуют еще и верности. Это уж слишком.
Абсолютизм – типичная проблема всех молодых современных пар. Нет ничего абсолютного - любовь угасает, страсть тем более, все остальное лишь несчастные попытки разжечь тлеющие угольки друг в друге, что выливается во всевозможные извращения. Однако при отсутствии желания быть слепым, мы умело адаптировались к своим случайным, а вернее зачастую надуманным ошибкам. Легко ошибаться, ещё проще уверовать во что-то, подменить одно другим. Ведь жить так, конечно же, проще. Существуют ли абсолютная любовь – любовь до гроба? Или наоборот – лютая ненависть? Половина на половину – одно лечим, другое калечим. Иногда любим, иногда таим обиды, возможно, какую-то ненависть. Через одно можно познать другое, ненависть четко вырисовывает градиент любви, ну и наоборот конечно.
Что же плохого в том, если мужчина хочет познать новую страсть? Нет, совсем не отказываясь от существующей, а наоборот превознося её, но совсем в другом – высшем свете. Расценивая её не как механический акт, а как нечто одушевленное и трепетное, как нечто необходимое для дальнейшей жизни. В данном случае, тело спасёт душу и это не самое страшное – возможно, это просто необходимость.

До истощения грустные лица. Повсюду. Может быть просто жёлтые листья - скудные, безликие плоскости.

Можно уверовать - это всё снится. Только без пафоса. Можно уйти,разорвать,уклониться. Врядли получится. И как бы нам не было больно от этого, только вот выбор наш и мечты отражение. Различны.

Всё это жизнь или просто иллюзия?

Я бы назвал эту жизнь сумасшествием - бред, беготня, слёзы, эмоции.

И бесконечная. Линия красная, тонкая линия следом от скальпеля - это ответ мой на ваши сомнения, глупой не веры и недоверия, что превратило меня лишь в подобие,в красную линию,в тень незабвенную,в грустные ноты вашего прошлого. Но не случайного. Что же тут прятаться? Бликами, мыслями или суждениями, всё возвращается, всё забывается, стены не вечные - маски напрасные.Я бы назвал эту жизнь отчуждением, самым болезненным, от самого милого.

Странно, а ведь люди действительно меняются, меняются наши взгляды, приоритеты, привязанности, то и дело мы меняем наше окружение, порой в ущерб своим нервам, чувствам, общему развитию. Вычеркиваем, вырываем, влюбляемся и расстаемся, дарим себя… кто-то совсем безвозмездно, кто-то с определенной выгодой. Но вопреки всему мы никогда не перестаём надеяться. И пусть многие скажут, что наша кровная “надежда – это мать идиота”, но ведь, именно, она всей своей сутью помогает нам жить, меняться…

Как-то совсем холодно в комнате. В город постепенно возвращается запах весны, но, чтобы, именно, сейчас почувствовать это лёгкое напряжение природы, нужно ещё сильно постараться. Завтра в городе праздник. Да только, знаете, как-то совсем не праздничные огни смотрят на меня сквозь мокрое стекло. Мне кажется, каждый хоть раз в своей жизни испытывал это чувство, когда на кону праздники, а ты растерян - нужен ли ты хоть кому-нибудь или нет. И в эти ночи, в эти предпраздничные часы, ты непривычно долго смотришь на стрелки настенных часов, словно прося их чуть-чуть подождать, остановиться.
Людям сложно даются такие конкретные праздники, уж слишком они однозначны. Вот тут-то и получается, что однозначности воспринимаются нами плохо, слишком уж быстро они убивают надежды и мечты. Словно острый нож, они мгновенно отрезают всё лишнее. И мы остаёмся одни, зализываем раны, вырываем из сердца тонкие странички прожитых дней. Главное, чтобы они остались для следующего раза, для следующих праздников.

Она любила ощущать это неуловимое дыхание ночи, свежесть и трепетность, детскую открытость, но вместе с тем совсем ещё не познанную страсть. Чувствовать губами шероховатость фильтра и глубоко затягиваясь, прислушиваться к потрескиванию бумаги и табака. Кутаться в старый шерстяной плед и подогнув под себя ноги, замирать от тихого постукивания сердца. Цепляться взглядом за неуклюжие, изрезанные ветром снежинки и вспоминать ещё раз переворачивая своё сознание. Ступать мелкими шагами грусти по израненным, зарубцевавшимся шрамам, не чувствуя больше никакой боли.

В такие моменты сумасшествие накатывало на нее слишком близко и практически задыхаясь от волнения и всепоглощающей дрожи, она шептала себе, с невероятной скоростью произносимых слов: “мы оба обречены на перемену. То ли разделяющее расстояние изменило нас, то ли невозможность физически присутствовать в жизни другого потребовало более полного эмоционального присутствия. Ведь прошло столько времени. Это разлука повлияла на нас, заставила переоценить, расставила все по-другому". Её крылья закрывали пол неба, а она всего лишь хотела стать лёгким пёрышком и отдаться на волю ветру. Навсегда.

Любите. Не расставайтесь с любимыми.

Страна не нуждается в падших героях. Внутренняя политика, нацизм, антифа, коммунисты, либеральные движения – всё смешалось в огромную кучу грязи, ползущую по стране и втягивающую всё новые души. Слабое, безыдейное государство, отсутствие всяких приоритетов и ценностей. Вчера она лежала с раздвинутыми ногами перед каждым потным ублюдком, обещающим показать ей неземной рай. Сегодня она судорожно прячет взгляд, стоя на коленях и дрожащей рукой просит милостыню. И мне не нужна эта война, где тонким хирургическим скальпелем умело отделяют тело от души. И лучше я буду плакать от боли, чем смеяться от пустоты. Извините.

сочный