Выйдя на просторный двор, залитый по весеннему ласковым солнышком, особо припекающим в тихую безоблачную погоду, Кича остановился перед блестящим синим лаком Мазерати 420й модели с броской припиской "Битурбо" на капоте, под которым жизнелюбивые жители солнечной Италии скопили никак не меньше полтораста озорных лошадок. Рыжего от сложных, противоречивых чувств, теснившихся в его страдальной груди "пробило на хаха": не удержавшись, он иронично бросил своей спутнице едкий смешливый сарказм:
- На нормальную такую тачку твой Мусик заработал на дырках, - он подленько хихикнул и давясь от смеха, прибавил - от бубликов.
- Я хочу увидеть папу. - просительно проныла Лина, вглядываясь в невыразительно мутные глаза неадекватного больного человека, пустую искалеченную душу которого до куска сгрызла жадная прожорливая совесть.
Игорь мельком кивнул ей, понимающе широко улыбнулся ровным рядом жёлтых - от частой привычки курить марихуану - зубов и жестом руки пригласил блондинку следовать за ним. Размашистыми широкими шагами он побрёл к сараю, а следом грустным пони волочилась Лина, с трудом переставляя непослушные ноги. От одолевающих её душу метаний холёное румяное личико то и дело передёргивала отчаяная гримаска сырой бледности. Молодую женщину терзали вороны сомнения - чёрные - как та пропасть, которая возникла в её недрах, когда девушка узнала, что родная гавань - отчий дом - была подло разрушена диким неуёмным варваром, придумавшим дьявольски хитрый план мщения за свою неудачную любовную интрижку. В волю случая - как проявление высшей меры справедливости - она, естественно - будучи ослеплённой пороком гордыни - попросту не верила.
Откинув в сторону корявую доску засова, граф Рыжая Борода гостеприимно распахнул перед хозяйкой поместья ветхие двери сарая. Оттуда пахнуло тёплой застойной сыростью. В глубине стоял пожелтевший от времени - некогда белоснежный как прекрасный лебедь из сказки - старый бодренький "Москалик", собранный умелыми руками свободных трудящихся Страны Советов в эпоху окончательной фазы развитого социализма, готовящегося осчастливить человечество рождением нового - коммунистического - общества где-то в начальный - весьма перспективный во всех отношениях - период мудрого правления великой державой генсека товарища Брежнева Леонида Ильича. Лично.
Повозившись с допотопным замком багажника секунды три - не более - Кича гордо продемонстрировал молодой женщине лежащее в глубине тело. Худой измождённый мужчина скрутился на дне отсека в противоестественной позе, в которой может лежать только труп - и свидетельствовало об этом рваное пулевое отверстие над левой бровью. На полу багажника уже успела собраться горка вытекшей из черепа мозговой жидкости - серой мякоти в мутных прожилках свернувшейся от долгого нахождения на открытом воздухе крови. Вокруг запахшей первыми признаками трупного разложения кучки мозгов, принадлежавших когда-то старому пьянице, уже деловито роилась вездесущая мошкара и даже залетали "на огонёк" более крупные жирные лохматые мухи - и они не брезговали внезапным пиршеством по случаю поминок скоропостижно преставившегося раба божего Валилия. Лина долго без выражения смотрела на окоченелый сухой труп, потом коротко, не повышая голоса, обратилась к Киче:
- Уйди!
Тот поспешил исполнить её приказание, как это было в те - лучшие времена - когда просьба обожаемой женщины не вызывала рвотную волну безумного раздражения. Пока он бесцельно слонялся по пустому пыльному двору, блондинка уткнулась животом в ржавый багажник "Москвича" 412 модели: на старого забулдыгу она вообще не обратила никакого внимания, полностью сосредоточившись на приведении спрятанного в тайнике оружия в боевое положение. Прежде всего она, втянув плоский упругий живот, просунула ладонь в образовавшийся зазор под широким кожаным поясом мини-юбки и дальше - полезла к себе в узкие трусики, где в специальной подкладке был загодя вшит игрушечных размеров пистолетик совсем неигрушечного 22го калибра пули. Незаметно обернувшись через плечо и не уловив признаков присутствия рыжего буяна, девушка, сжав ладонь в кулак, что есть силы рванула тонкую материю - и потянула наверх. Раздался сухой треск разрываемой ткани и вот уже вожделенная сталь приятно холодит наманикюренные холёные пальчики. Засунув драгоценную добычу в столь же широкую - как пояс - петлицу юбки, Лина обернулась, намереваясь идти - и тут лицом к лицу столкнулась с неслышно вернувшимся - чтобы поторопить её - молодым человеком.
- А мне показалось, что мы вроде как начали понимать друг друга. Как раньше... - печально поглядев в бездонные синие глаза Игоря, тоскливо проговорила едва оправившаяся от лёгкого шока девушка.
- Ага! - уныло поддакнул тот, в свою очередь тоже внимательно вглядываясь в её покрывшееся румяными пятнами лицо. Благо - читать мысли он не умел. Поэтому машинально повторил её фразу - как раньше...
Молодой человек, приобняв застывшую в нерешительной позе девушку за узкие худые плечи, потихоньку отвлёк её от меланхолического созерцания печального зрелища укокошенного им родственника - прикорнувшего в машине, резко - с грохотом - захлопнул багажник "Москвича" и закрыл двери сарая на валявшийся неподалёку дубовый засов.
Они вдвоём подошли к "стальному коню" потерявшегося в жизни Мусика, Игорь вопросительно взглянул на спутницу. Та - на него:
- Ключи у Мусика.
- Ну так сходи, забери! - раздражённо скомандовал Игорь.
Лина - оторопевшая было от внезапного грубого хамства - спешно ушла в дом, а затем так же торопливо вернулась. Выглядела она немного озадаченной.
- Ты же знаешь, - жаловалась она чуть погодя - я ненавижу кровь и трупы.
- Все мы - трупы, - глубокомысленно отпарировал её парень - просто каждый осознаёт это только тогда, когда приходит его время. Едем?
Девушка согласно кивнула и протянула увесистую связку, увенчанную позолочёной головой барана - того самого, что совсем ещё недавно был почти всемогущим владельцем газет и баров, домов и тротуаров, продажных людей и вальяжных блядей, короче - мог смело называть себя полновластным хозяином жизни. Из праха пришёл - в прах возвратился.
Игорь нажал красную кнопку на чёрной коробочке, болтающейся на связке вместе с бараньей головой - машина издала короткий писклявый звук и все замки на дверях синхронно клацнули. Парень уселся за руль, предоставив даме самой выбирать куда она сядет. Подумав секунду, Лина уселась на место рядом с водительским: священная сила привычки.
Мотор негромко кашлянул и ровно, практически беззвучно, загудел. В машине работал кондиционер, приветливо переливала цветным огоньками пятилинейная акустическая система, предупредительно выдвинул плоскую серую морду бортовой навигатор и услужливо застыли в томительном ожидании прочие спортивные "няшки". По дороге оба молчали - каждый во власти своих невесёлых раздумий. Выехав с грунтовой дороги на асфальтовую, Кича повернул в сторону, обратную от деревни - ещё когда он шёл этими местами пешком, он заметил чуть поодаль от пролегающей к деревне трассы маленькую заброшенную церквушку.
Посчитав это место вполне пригодным для своих целей, мужчина направил ход мастистой "телеги" прямо по неровным полевым ухабам - никакого нормального пути к ветхому строению давно не наблюдалось, как не наблюдалось и желающих причаститься к разумному, доброму, вечному, с маниакальным упорством проповедуемому апологетами религии, кровных союзов со всевозможными богами - дарёному коню надежды, что через соблюдение различной степени обязательности догматов можно получить взамен исчезающе мизерный шанс на ключ от вечной жизни. Впрочем, по всему было видно - здесь вечно жить вообще никто не собирался.
Недовольно урча - не совсем готовая для лихих скачек по внедорожью - машина покойного Мусика грузно подпрыгивала - иногда больше чем на полметра и - зависнув на короткое мгновение - плюхалась обратно в вязкий песок, подымая тучи пыли и оглушительно гремя всеми металлическими составляющими. Тем не менее - механическая гордость местных Левшей из знойной Италии - весьма бодренько неслась к цели: покосившемуся убогому деревянному культовому сооружению. Возвышение на крыше - угловатое и совсем непохожее на расписные маковки напыщенного храма какого-нибудь Василия Блаженного - с его карамельными закрутами, похожими на гигантские чупа-чупсы - однако же тоже и оно себе гордо венчалось перекошенным железным крестом - давно и безвозвратно ржавым - но всё ещё целым. В сплошь духовно бедном и даже нищем обществе большинство людей всё же гнушались подымать руку на сакральные святыни - часто воры брезговали брать кладбищенскую и церковную утварь, как и прочие памятники архитектуры. Не все, конечно, придерживались этого святого правила, но в этот укромный уголок столь отпетые безбожники пока ещё не добрались. И гнилой старый крест гордо свидетельствовал о том, что это убогое место ещё не забыто Богом.
Впрочем, двери из церкви всё же украли: после чего старое здание стало гостеприимно доступным для всех желающих - в любое время. Как говорится - можно не стучать. Сколько блуждающих в окрестных краях бродяг спасалось от непогоды под этими сгорбившимися от времени и непогоды старыми стенами! Теперешние путники нервно спешили - каждый закончить - или как говорят в лихие девяностые - "порешать" - свои, вдруг ставшие докучливо неотложными, дела.
Заглушив надсадно кашляющий после изнурительного пробега мотор, Игорь вышел из автомобиля, обогнул его салон вокруг и распахнул дверь, за которой испуганным кроликом сжалась его невольная спутница.
- Прошу! - галантно предложив даме ручку, молвил грязный - пугающий злым колото-резаным серым лицом, кое-как укрытым наскоро обкорнанными тупым инструментом рыжими патлами, в которых уже вовсю предательскими ростками колосилась ранняя седина.
Наморщив узкий лобик, "дама" брезгливо отказалась от любезной помощи, протянутая рука исчезла, появилась агрессия:
- Давай не будем делать трагедии из кончины старого пердуна - он на меня с топором кидался! - не выдержал немого укора сумасшедьший.
- Да, это он запросто мог бы! - приободрившись, поддакнула его пленница, потом, хитро прищурившись, выставила одну ногу из своего уже не кажущегося таким надёжным укрытия - за ветровым стеклом дорогого автомобиля. Игриво насупив тонкие жиденькие брови, девушка с нескрываемым сарказмом, граничащим с откровенным презрением, делано грустно изрекла - на более убогой свадьбе мне и бывать не доводилось! - искоса взглянув на приунывшего от этих слов "жениха", поспешила язвительно присовокупить - и эта свадьба - моя!
Кичино лицо вмиг окаменело - от прихлывшей ярости оно сделалось пепельно-серым, походя на настоящий - "живой" - камень. Тут его бесцельно блуждающий взгляд застыл у девушки межу вальяжно расставленными ногами: левая ещё стояла в машине, правая же - уже утонула в степной пыли. Короткая мини-юбка при этом задралась до пояса, оголив белоснежный мускулистый зад. И перед. Заметив эту перемену, женщина уверенными, ленивыми кошачьими движениями вальяжно вытолкала себя из продуваемого автономным климат-контролем салона на продуваемый всеми ветрами свет божий, попутно демонстрируя зазевавшемуся рыжему олуху с отвисшей квадратной челюстью все свои аппетитные прелести.
Напуганной бабочкой её озорная юбчёнка встрепенулась в последний раз - от игривого порыва майского шаловливого ветерка - потом медля, как нехотя, облегла вокруг изящных, слегка полноватых ног. Романтика момента растворилась в почти несуществующем дивном былом - в миге необратимо прошедшем.
Очнувшись от краткого наваждения, Кича неуклюже и грубо схватил спутницу за тонкое запястье, тут же оставляя заметно проступившие синяки на нежной мраморной коже. Лина возмущённо завыла:
- Ты что творишь! Мне же больно! - хлопая повлажнелыми от обиды ресницами, девушка обиженно насупилась, тёмные глаза остекленели от титаническим усилием воли подавленного внутреннего взрыва - наверняка сравнимого по мощи с ядерным, только сотрясающим душу - до самого её основания. С раннего детства маленькая Лина отличалась необычайным честолюбием и злопамятной мстительностью: уж очень много себе позволяет этот слегка оматеревший и подгулявший в неволе - и там давно растративший весь свой былой шарм и обаяние - убогий попутавший берег увалень.
Кича абсолютно никак не реагировал ни на сердитый скулёж, ни на бесполезные плаксивые причитания упирающейся девушки. Зарываясь ногами в зыбкую почву, мужчина упрямо тащил её под прохудившуюся крышу христианского святого сооружения. Сдавленное спазмом горло производило на свет одно только невнятное хрипение: не то злобное - не то тоскливое. Глаза рыжего - и без того синие как море, наводнились лавиной подступающих предательских слёз - следствия обиды, разочарования, потому что не склеилось - не сошлось, и где-то вдруг вспыхнуло робкое ещё, но ясное как день понимание, что прошло ведь уже очень много времени, а окружающая действительность не изменилась магическим образом и не осуществила все его подспудные надежды, сокровенные мечты и напрасные - увы - чаянья. Минуло время сладких грёз. Пришла нежданная, но неизбежная трезвость. Решив наконец для себя, что вроде так тоже пойдёт, рыжий внезапно остановился. Он повернул плачущее лицо к Лине. Они долго молчали, неотрывно глядя в глаза друг другу. Потом Игорь спросил срывающимся визгливым голоском:
- Что не так?
Лина удивлённо вскинула тонкие ровные брови, изящно нарисованные на смазливом лице именитым дорогим цюрюльником:
- Что не так? - издевательски передразнила она. И сразу, не думая ни секунды, ответила - потому что вопрос был риторический - всё не так! Ты... - от клокотавшего возмущения она даже утратила на мгновенье нить рассуждений, потом, вернув себе часть самообладания, продолжила - настырно - как таракан - лезешь в мою жизнь чтобы в ней просто побольше нагадить! А почему? Я что - лично тебе что-то должна?!
Кича оторопел от громкой канонады цинично выстреленных в его лицо обвинений, отчего оно упрямо заострилось. Он не желал вступать в ничего не решающий по сути спор, потому что заведомо знал - фанатично верил - в свою неудачу.