В колонках играет - Макаревич. Он был старше ее.Настроение сейчас - разное.сперто из инета. но очень понравилось. а, главное, близко мне это сейчас..
Их можно кормить конфетами
Двадцатилетние девочки, уже распробовавшие многие прелести половых излишеств, все время хотят ебаться. При условии, что они не хранят в наполненной формалином трехлитровой банке девственность для какого-нибудь принца, который обязательно прискачет на сивой кобыле, размахивая алебардой и звеня проржавевшими шпорами. Так же стоит оговорить тот факт, что девочки имеются в виду симпатичные, стройные, с задорными сиськами (не потому что только они хотят ебаться, а из эстетических соображений – ну, а то не так интересно рассуждать будет).
Конечно же, они не ходят по улице, вихляя своей крепкой двадцатилетней попой, пуская слюну вожжой, размахивая надутыми презервативами, и не предлагают перейти к срочному интиму каждому встреченному существу мужского пола. (Хотя данная ситуация, согласитесь, была бы очень и очень приятна). Нет, речь идет о случае, когда у юного, но обладающего половым опытом тела есть некое условное тело противоположной гендерной принадлежности, которое оно полагает «своим» (бойфренд, постоянный любовник, да хоть бы и друг, с которым можно по-дружески потрахаться).
Вот с ним двадцатилетняя девочка готова и желает, как правило, везде и всегда предаться всесторонним радостям плоти. В кровати, на полу, на столе, на подоконнике, на балконе, в парке, наскоро в подъезде, в тамбуре скорого поезда, в туалете самолета, на крыше, в кабине башенного крана, под столом в клубе. Остервенело, быстро, нередко жествко, порой не раздеваясь, часто стоя. С кусанием губ друг друга, почти болезненным тисканьем и расцарапанной в лохмотья спиной. Стоны и фрикции по три раза на дню представляются идеалом частоты сношений.
Двадцатилетние мальчики, стоит отметить, ведут себя точно также. И даже хуже. Они-то как раз и на улице слюни могут распускать, увидев мало-мальски открытое декольте. И уж коли два эти существа сошлись в едином порыве страсти, то все у них хорошо, какое-то время. Но вся беда в том, что двадцатилетние девочки очень нравятся мальчикам тридцатилетним, и при этом нередко не отказывают им во взаимном интересе, наивно полагая, что и это тело можно будет именовать "своим". Особенно когда пьяные немного, а у тебя – тридцатилетнего мальчика – недавно была зарплата, и срать тебе, сколько стоит этот коктейль.
И вот ты лежишь днем усталый в своей большой кровати, куришь, стряхивая пепел в пепельницу, стоящую на животе, смотришь в потрескавшийся потолок и изредка почесываешь яйца. А двадцатилетняя девочка ходит по квартире в твоей майке с фестиваля пива и в твоих огромных клетчатых трусах. Ходит и что-то щебечет, про маму, про институт с зачетами, про мальчиков-дураков из группы, про младшую сестру или младшего брата, про дорогую помаду на которую нет денег, про вечеринку завтра в модном клубе…
А потом она подходит к кровати, отбирает и отставляет в сторону пепельницу, тушит туда твою сигарету, целует твой сосок и медленно-нежно ведет влажную дорожку по груди к пупку и куда-то вниз. А ты лежишь и думаешь, что, ну бля, ну сколько можно, ну три раза же вчера вечером и один раз утром, ну не железный же, ну сердце же стучит и так как бешеное, ну милая, ну не надо, ну давай просто полежим, в потолок посмотрим, ну пожалуйста, ну прекрати, да нет, нравится, нравится, извини, продолжай.
И ты вздыхаешь так тяжко, собираешься с силами и мучительно проводишь минут двадцать в телодвижениях, требующих нечеловеческого напряжения остатков мышц. Потом она опять ходит по квартире, уже даже не одевая твоих вещей, курит, потягивается, глядит в окно, ставит чайник, достает из холодильника вермут, смотрит мультик на твоем ноутбуке, ест маринованные огурцы прямо из банки, и, в конце концов, смотрит на тебя, игриво отводя от глаз челку… И тут ты уже не выдерживаешь и говоришь, что, иди ты, дорогой мой человек, в пизду, то есть, к маме.
Она злится, дует губы, начинает одеваться, стараясь не показывать тебе грудь. А ты смотришь на ее суету и думаешь, куда, куда делись те десять лет, что разделяют вас по документам? Где легкость на подъем, где резкость движений, где наплевательское отношение к завтрашнему дню? Откуда взялись гастрит и штамп о разводе в паспорте? Когда же село зрение, три или четыре года назад? Почему во время дождя ноют кости? Сколько пыли на твоем сноуборде под кроватью?
Она уходит хлопнув дверью, а ты – тридцатилетний мальчик – так и не встаешь с кровати. Лежишь, вспоминая просранное и подаренное, выученное и забытое, потерянных и погибших. И уплываешь в медленный тяжкий липкий сон. Потому что воскресенье, а завтра к девяти на работу. Там сидеть, болеть, пялиться в монитор, и отчет, отчет, отчет, отчет, отчет, отчет, отчет, отчет.
До пятницы. Когда можно позвонить двадцатилетней девочке и извиниться.
Или другой вообще.
susel_times (с)
