маскарад

Я думаю, нельзя жить на свете, меряя добродетель тем, что мы не сделали, тем, в чем отказали себе, от чего устояли и кого отвергли. Я думаю, добродетель измеряет то, что мы создали, воплотили в жизнь и кого согрели.

"Жил-был однажды один волшебник..." - я бы хотел чтобы вот так начиналась сказка обо мне. Не потому что мне хотелось чтобы мне что-то посвящали, а потому что всю свою жизнь я жил с верой в то, что счастливый конец бывает только в сказках. Что все живут долго и счастливо, и злодеи получили по заслугам. И мне бы хотелось, чтобы в этой самой сказке я был волшебником. Это опять же из детства - стремление ко всему волшебному, ко всему загадочному. Не важно верит ли кто-то в шапку-невидимку, гоблинов или в драконов - нас ранит не это. Нас ранит, что никто не верит в волшебство в нас самих. Человек посмотрит на тебя и скажет "да в тебе же ничего нет, какой ты нафиг танкист волшебник" и ты сам начинаешь ему верить.
Когда я был ребенком все время ждал письмо из Школы магии. И представлял себе как это будет: как я получу письмо, как буду держать его в руках, как сердце будет прыгать в груди, как тепло будет и светло, и как в один миг все изменится - прошлое потеряется навсегда, а впереди откроется длинная дорога новой фантастической жизни. Время шло, я рос, а письмо так и не пришло. Но это не значит, что я перестал верить что где-то существует, спрятанный от всех, другой мир. Мне кажется, я буду там, когда придет время. И все будет как нужно.
Скорее всего я так и проживу всю свою жизнь в сказках. Так и помру, обложенный толстыми томами придуманных историй о волшебных мирах. Принцы, маги, драконы, короли, феи, тролли, распутники, ведьмы, сокровища, корабли, вампиры, оборотни, разбойники. Я видел интересную жизнь, и я видел скуку. Скука была лучше. Ее я потратил на все эти книги, на все фильмы, на мысли обо всем этом прекрасном и недостижимом, о том, что я все-таки обрел, хотя и не заметил.
Кто будет решать что истинно, а что нет? Вряд ли я доверил бы это книжке какого-нибудь бога. Все, что я видел в жизни подтверждает лишь одно - нас нет, а сказки существуют.
Магия — это мост, — ответил он наконец. — Мост, по которому можно из видимого мира перейти в мир незримый. Чтобы усвоить уроки того и другого.

.. бывает особая неуловимая магия, которая связывает между собой вещи и поступки.

источник

Thomas Moran
American, 1837-1926


далее...

источник

Henderson Cisz, родился в 1960 в Бразилии. Вырос в небольшой деревне около Maringa. Его талант к живописи был заметен еще в детстве, но он никогда не ставил перед собой целью, стать художником. Учился на финансиста, а живопись была для него хобби.
И только в середине 1980 - ых, он убедился, что живопись для него больше чем хобби. В 1986 году он переезжает в Лондон для того, чтобы изучать живопись.
Henderson много путешествовал по Европе, Австралии, Южной Америке, и всюду находил источник вдохновения для себя. Главный мотив его картин - город, его стиль, городские жители. Пишет акрилом и акварелью.


далее...

 

This year December is freezing. 

The present is just like perpetual pas de trios, like drawings of Jean Cocteau – bright, brilliant mix of shining oils and delicate watercolours, odd lines, fanciful designs. I thought it was – but now I realize that even the past was everything but bright. And now the only colors remain are white and grey, all the tints and shades of it. Winter likes monochromaticity, likes to turn everything into snow and adorn with diamonds and jewels – but the real beauty and calmness comes in December, when Christmas is close and the winds are out of town for a long time and don`t break the silence.

 

Now it`s raining constantly, the roads have become sleet and slush and dirt – and you just try to protect yourself from cold drops and icy, biting wind. But do you really think that the reason you`re attempting to turn the lights off and to hide under the blankets is weather? Do you really think that hot tea will bring you comfort and people you call ‘friends’ are able to comfort you? 

That is so naive of you.

Your fears, your demons and ghost which hide in every corner of your sad, dark house are not going anywhere anymore. They`ll stay next to you pouring bitter sorrow into your coffee cup and taking the warmth from you. They`ll become your the most caring and solicitous friends – they`ll drown you in the woe one day. 

Maybe November is the reason – for being lonely, for trying to avoid cold gray skies and messy crowds, flashing lights, city nights and your own love heartbeat. Maybe the whole point is that you still cannot forget and forgive, you still want to make the destiny return your fragile, unstable happiness. But you do not see, that unfortunately there's no one here to blame.

What about me? Well, I`m becoming thinner these days, my skin is getting paler, whiter and more delicate than ever,  it resembles the petals of lily in the dim light of twilight. Weight of cares and lack of sleep have made my eyes almost obsidian-black – like winter lakes somewhere in the north. Now Cain is turning into Kay – slowly, painfully, breaking the bones and inner walls. The fear lingers, hiding behind a fading opaque barricade that seems to be losing its potency, virtually diaphanous. The cold, indifferent and cruel Prince from an evil fairytale is turning into a fragile Princess now – weeping herself to sleep in pain and torture. A few more weeks – what will remain of me? Will it be a sin against purity - even to be near me, when I become too limpid? 

I really hoped that everything would be quiet and sweet and warm – but now there is only the cold and ice left. I really thought I could change something – but it turned out to be just the change of seasons. My autumn cup is almost finished – and winter is waiting to cross the threshold.

I miss you now – but our hearts got too big, it's only a feeling little hearts get, because little hearts don't have room for Doubt. And it hurts - oh, Lord, it hurts so much.

 

Помнишь, как мы тащили напольные часы – почти в два раза выше меня, в огромной коробке, переложенной газетами, смеясь и чуть не роняя. Вся эта машинерия внутри них звенела и жалобно подвывала, когда мы все-таки задевали за стены и перила, за кучу соседских вещей – каких-то сервантов и стопок журналов «Новое время», года девяностого.

А потом, свалив их в коридоре, и отсмеявшись, открыв коробку (мы так их и нашли, случайно, около гаражей, по длинной коробке – «а вдруг там труп?», «ты с ума сошел, кто оставляет труп посреди улицы», «нет, а вдруг, давай проверим»), нашли год выпуска на задней стенке, начало прошлого века.

«А представляешь, если завести...»

Представляешь, если их завести, мы останемся вечно молодыми, или окажемся там,  у Кесслера в часовой мастерской, в девятьсот четвертом, когда он заводит их в первый раз. Или нет, они пойдут назад, и наши дети будут стареть наоборот, как Бенджамин Баттон, или мы их откроем как шкаф, и окажемся в Нарнии.  

 И мы изводим кучу тряпок, чистим и моем, лак почти не растрескался, стекла на циферблате нет, но и осколков мы не находим – может его вынули давно.

Циферблат с изящными, как кружево, стрелками, маятник, гири, реечки-рамки, цифры, будто пером выведенные, лунный календарь...

 Потом, кое-как, уже усталые мы поднимаем и ставим их, прислоняя к стене. «Завтра я обзвоню в поисках мастера-часовщика антиквариатные магазины», говорю я.

«А если завтра мы проснемся посреди пустыни, в подводной лодке?»

«Это было бы интересно, я буду до конца жизни благодарить твое любопытство к чужим трупам в коробках».

«А если завтра...»

 

А если завтра мы станем незнакомыми людьми, если завтра этих часов не будет, и мы проснемся на разных концах города, боясь позвонить друг другу, позвонить и спросить: «а тебе тоже приснилось, что мы нашли часы?», а если завтра мы забудем кто мы, если завтра будет целый день идти дождь и настройщик не приедет. Он будет бояться выйти под дождь, ведь он старый, почти бумажный, промокнет, заболеет и умрет.

И часы не пойдут, мы разойдемся по своим делам, остынем, погаснем, забудем, и никогда уже не починим их. Они будут стоять очередным мертвым грузом, об который спотыкаешься или бьешься об угол локтем, утром, не проснувшись или в спешке.

 

Или ночью, когда я поставлю вариться на медленном огне малиновое варенье, буду читать, они вдруг щелкнут, рычажки-колесики встанут на место, минутная и секундная стрелки дернутся.

И время вокруг остановится.

 

зачем люди изобрели самолеты и поезда, если два шага до дорого человека они сделать не в состоянии?

Годы проходят быстро – и новое постепенно превращается в привычку, все постепенно перестает меняться, застывая. И в какой-то момент ты осознаешь – насколько изломан и опустошен временем, а строить себя заново – уже нельзя, не хватает этого самого отмерянного времени, и ты лишь спешно, кое-как залатываешь сквозные дыры в самом себе. Это не те раны, которые лечит время или…любовь?

Lies.
Ты оттягиваешь этот момент настолько, насколько можешь, так отчаянно надеясь, что все случится чуть позже, не сегодня, не сейчас. Солгать, что ничего не произошло, забыть тревожащее, выкинуть из головы, забыть, забыть, забыть. И так хочется – чтобы все осталось по-прежнему, как раньше – судьба не прощает ошибок, однако. Оступись – и ты уже летишь вниз.

Pain.
Даже темнота не сглаживает острые углы страха – и ты натыкаешься на них постоянно, когда бродишь по пустой квартире, мучимый бессонницей. И ощущение надвигающейся бури не отпускает, тянет нервы как струны, приложи еще немного усилий – и с глухим звуком лопнут, ранив до крови нежную кожу пальцев. Безвыходность и неизбежность, не позволяющие спать. Предчувствие приходит незаметно, окатывая волнами липкого, густого, холодного ужаса. И каждый час, подобно песку, утекает сквозь пальцы – его течение неизбежно, неумолимо, как наступление ночи, как приход ноября, как прибой в нарождающуюся луну. 

Despair.
Загнанность в угол – вчера казалось, что терять нечего, а отпусти сегодня – и обнаружь, что еще части тебя, существенной, невероятно важной – уже нет. И все дело в том, что от себя не спрятаться – особенно в темноте спальни, где остается только упиваться собственной виной и страхом, изнывать от боли и бессилия, ужасом перед грядущим в объятиях теней.

Truth.
Я позволяю себе утонуть в отпущенных мне мгновениях, не пытаясь больше остановить их течения, но не могу, все еще не могу насытиться чувством завершенности, сладким осознанием того, что пока еще меня ждет кто-то. Мне так страшно потерять вас.
Я не умею утешать и снимать боль, я умею только быть сильным – за всех и сразу, закрывать каждого из вас и всех вместе от всего, что может ранить, разбить вас. 
Когда мое время закончится и связь будет разорвана – я все еще буду чувствовать боль за каждого из вас.


 

Он говорил: «Девочка ты моя, мы убежим в солнечный Суринам, там корабли в бухтах своих стоят и мотыльки бегают по волнам. Там иногда папоротник цветёт, хочешь себе целый букет нарвать? Время течёт тихо, из года в год, так хорошо – можно не умирать».
Он говорил: «Девочка, не молчи. Видишь, луна – тонкая, словно шёлк? В пальцах твоих тают её лучи, да, я с тобой, тише, я не ушёл. Лодку я сам выточил из былин и потому не налечу на риф. Мир наш, увы, соткан из паутин, может быть, он поэтому так красив?»
Он говорил: «Девочка, жди весны. Это недолго, не навсегда, поверь. Лучше скажи, что за мечты и сны в доме твоём светлом живут теперь? Я принесу запах вечерних гроз, жаль, он уже многими позабыт. Очень хочу солнца, луны и звёзд – здесь у меня вечно туман стоит».
Он говорит: «Девочка, как же так?». Твёрдым комком в горле гудят слова. В доме пустом ходит немой сквозняк, горький апрель входит в свои права. Надо бежать, чтоб не сойти с ума, душу до дна выкричать, не тая...
Он всё смотрел в пасмурные дома и повторял: «Девочка ты моя».

да, эта загадочная мадам всем не дает покоя.

Вы голодны, мадам? - Кусайте локти.
Смотрите стрекозой на муравья.
Не надо драм, довольно капли дёгтя.
Забудьте всё. Вы больше - не моя.

Вам холодно, мадам? - Сжигайте письма.
Пусть чувство в них сгорит, как кошкин дом.
Все письма - вздор! На что они сдались вам? -
Одни слова, с ошибками при том.

Вам жаль, мадам? - Так опустите руки,
Не дёргайте меня за рукава!
Я знаю сам все каверзные трюки:
Гражданский брак - гражданские права.

Вы на мели, мадам? - Сушите вёсла.
В гербарий поцелуи и цветы.
Пусть в сердце тлеет негашёная известка,
Но - все к чертям! Вы больше мне не ты!

Вы каетесь, мадам? - Не надо басен!
Не надо писем, песен и статей.
Мой быт без вас так сказочно прекрасен,
Что выше всех возвышенных идей.

Вам нездоровится, мадам? - Попейте ж яду.
Вы всё уже испили, что смогли?
Я знаю сам: Отелло лучше Яго,
Но оба - звенья суть одной петли.

Вы в положении, мадам?.. - Найдите выход.
Какой-нибудь надёжный и простой.
И разойдёмся без взаимных выгод, -
Вы - как вдова, а я - как холостой.

Идите с богом, и живите долго!
Так долго, чтоб я там не встретил вас...
Коль смерти нет, в забвеньи мало толка, -
Забудешь профиль - вспомнится анфас.

Но всё, что я оставлю вам в наследство,
Не стоит двух изломанных грошей.
Я - ваша цель, вы для меня - лишь средство
Для достижения изящных миражей.

К.Арбенин

Этот мир ирреален, деточка, - сказал он и, расправив полы плаща, как два огромных крыла, летучей мышью сиганул в окно.
В комнату тут же ворвался ветер, ночные тени заскользили по стене, зловещий глаз луны мелькал тусклым светом сквозь черные кляксы туч. Где-то вдалеке неистово лаял пес. Гроулом.

предупреждение
делать шаг

вперёд и вперёд
не оглядываясь
назад

ты все еще здесь, в одной миллионной шага, в ста миллиардах лет непрерывного бега, ты еще помнишь меня, – говорит Ахилл, – я вот он, вот, задыхаюсь тебе в спину
(с)

делать шаг – не остановиться и не оглянуться, не позволить дотянуться, сжать в сильной ладони тонкие пальцы, поцеловать скулы, хрупкие плечи, родинки на ключицах, поцеловать всё тело и глубже, поцеловать сердце, не разрешить ласково, нежно, не разрешить обнять себя, не разрешить обнять в себе весь мир, но остановиться, оглянуться, позволить дотянуться, заглянуть в глаза и глубже, заглянуть в душу, разрешить рядом, близко, разрешить поправлять волосы, пересчитывать веснушки, разрешить быть всем миром, но опаздывать любить и – «…делать шаг».


***

это бывает, такая любовь, когда не достать и не дотянуться сердцем, губами, воплями, не вообразить себя половиной и тебя половиной, но навсегда учесть, что время будет стоять стеною между тобой и мною
(с)[/more]

Здравствуй...
Вроде, недавно виделись -
Не успели еще соскучиться...
Что бросаешь горстями изморось,
Надо мной нависая тучами?

Здравствуй...
Что осыпаешь золотом? -
Не согреет твое дыхание...
Ты пришла, как всегда - без повода,
И, как поезд - по расписанию...

Здравствуй...
Что за порогом прячешься?
Знаю ведь
Все твои манеры я:
Сырость-грязь разведешь, наплачешься -
И уходишь холодной стервою.

Ты - подруга моя
Заклятая,
И любить тебя, вроде, незачем...
Но опять в плен тобою взята я...
Здравствуй, осень...
Давай,
За встречу!..

предупреждение
когда умирает любимый

я обещал ему
жить
а значит
я буду

я жизнью обязан мёртвым за то, что умею дышать и любить.
(с)

эти серые будни – сегодня вторник, я живой собираю себя из осколков цветного стекла и рваных страниц ярких журналов о моде, чтобы потом не было больно и трудно искренне улыбаться худыми скулами, на фотографиях прошлого, беременного холодом, я счастливый, а сейчас… – о небо, я хочу ребёнка с его глазами, мне нужно знать, что он был, заласкал, занежил, приручил меня отчаянного, истеричного, и я в ответе за память о хрупкости жизни, меня можно изломать и избить, заставить плакать, но я всё равно буду – «я обещал ему жить!».

P.S.

Каким же пустым ты стал.
Я повторял тебе не раз и не два.
Ты давно выгорел изнутри.
И единственное развлечение - бросать этот пепел в глаза слишком любопытных.

Нейтралитета нет. Ты или воюешь за одну из сторон или создаешь свою армию.

Плевал я, что у меня мания величия. Я все равно прекрасен, как меня не крути и какими только бантами не уродуй.