А мы красивые, красивые и молодые.

Под дождем холодно, я поднимаю воротник повыше, пряча бледное лицо.
Зонта нет.
Я видел однажды, как умирает жизнь, как умирает любовь, как умирает вера, как появляются шрамы, срастаются переломы, выветриваются воспоминания, проходят дни.
Перед закрытыми дверьми метрополитена так одиноко. А когда одиноко, то тоже холодно.
В нашем городе дожди. А у нас улыбки красивые, загадочные. И все мы такие наигранно счастливые спешим писать новые стихи о любви, также как никогда не умели толком что-то писать, как не умели толком любить.
И набойки у туфель стерты до гвоздя, потому что времени нет, как нет ни стихов, ни любви, как нет фотографий, цветов, открыток, писем, как нет ничего, что я бы назвал глупостью, а ты пожал бы плечами и посмеялся.
Кто-то мне говорил, что не любить меня – признак дурного тона, а я улыбался бессмысленно и как всегда заразительно, потому что все вокруг тоже улыбались, а потом плакали, провожая меня на самолеты.
Самолеты всегда летят прочь, оставляя шлейфы гари на память о прощаниях, ненавистных и бесконечно наигранных, а даже если и не наигранных, то всегда бесполезных.
И мы все такие молодые красивые, с разбитыми сердцами, со сломанными ребрами, со страшными искрами в глазах идем под дождем и ждем, пока нам в очередной раз признаются в любви, кусая губы, пряча лицо в ладонях, или прошепчут заветные слова куда-то в шею, на уровне уха, чтобы затаить дыхание, сосчитать до трех и промолчать в ответ.
А самолеты улетят, променяв нашу любовь-нелюбовь на разные слова и бездарные стихи.
И будем мы вновь красивые, молодые и страстные целовать ветровые стекла пассажирских авто, вспоминая чьи-то лица и чьи-то соленые губы.