Давно ли я гулял ночными улицами мимо светящихся витрин магазинов, давно ли ловил капли дождя ладонями, давно ли срывал цветы сирени, утопая в нежных ароматах весны.
Пыльный город вокруг меня дышит в ожидании дождя, шурша листьями чахлых рябин, задыхается в духоте жарких дней поздней весны, конца мая.
Давно ли я рисовал на запотевших окнах автобуса улыбки и подписывался старым, давно надоевшим именем, давно ли ждал нового дня, танцуя на тротуарах, заглядывал в небо, нежась в солнечных лучах.
Мелкие капли падают за воротник, оседает холодный туман на ресницах, я иду прочь, оставляя за спиной километры пути.
Километры бесконечного времени, часы одиночества, часы счастья, легкой влюбленности, радости, печали, всего того, что осталось мне от прошлогодний весен, прошлогодних страстей и наскучивших прогулок по пыльному городу.

И потом, во мне больше нет любви, прости, я думал что вернуться – значит вернуть, но вернуться – значит погибнуть, утонуть среди прошлого. У меня нет прошлого, не знаю, есть ли у меня будущее, но одно я знаю точно. Я ухожу сейчас и навсегда. Прости, я.. Мне больше нечего сказать.

я исчезаю. может, вернусь, может, вернусь через долгое время.
поиграем в актеров.

По разбитым степям бездорожья
Терпкой памятью веет туман,
Не излеченной горечью прошлого
Пеленает безвестный курган.

На ветру здесь колосья шумят,
Слышно осенью крик журавлей.
Здесь могила безвестных солдат,
Не пришедших с кровавых полей.

Они видели снег Сталинграда,
Он был кровью солдат орошен,
Погибали средь курского ада
Под железным снарядным дождем.

И не важно, что флаг наш победный
Красным знаменем реет теперь
Просто те, кто убит подо Ржевом,
Не увидят своих сыновей.

Сколько было, их знаешь, мальчишек,
Нецелованных юных парней,
За победу России погибших,
Средь бескрайних пшеничных полей.

Колосится от ветра пшеница,
Над курганом алеет рассвет,
Что теперь этим воинам снится?
Мать родная? Пшеничный ли хлеб?

Я иду по ступенькам к кургану
Вечной памяти дар возложить.
Не забудет страна ваши раны,
Вашу смерть, даровавшую жизнь.

Смахиваю пыль с тетрадей, вырываю листы с недописанным бредом. Кончено. Все кончено, детка, теперь я буду писать бред по-другому. Я вообще завяжу с этим неблагодарным занятием.
Перечитываю. Да я нагло вам вру, дорогие друзья. Я всегда буду что-то писать, не на тонких запястьях, конечно, как другие, а на старой, залитой какой-то дрянью полусломанной клавиатуре.
Только эта клавиатура помнит, как нервно дрожат мои пальцы, когда я печатаю.
И я готов поклясться, что она знает обо мне больше, чем я сам.

Я не романтичен сейчас, скорее, наоборот, абсолютно невыносим.

Если вдруг завтра выпадет снег, я напишу какую-нибудь глупую сказку.

Ну зачем ты молчишь сейчас,
Почему ты теперь по-новому
Все не спишь, когда первый час
Отбивает ритм по комнатам?

Детка, хватит, я знаю все,
Как рыдал ты ночами изредка,
И писал в никуда письмо,
Из меня как ты делал изверга.

Детка, хватит, молчи как есть,
Потанцуем в холодной комнате,
Босиком на полу прям здесь,
Я ведь тоже не сплю по-новому.

на рекламном щите рядом с моим домом нарисованы белые тапочки и надпись. так же необходим. рекламируют какой-то тариф связи. на выходе из моего метро сразу погребальная контора с памятниками.
это что, заговор?
вы верите в патологических неудачников?

Сегодня мне приснилось, как я собираю ладонями зерна золотистой пшеницы. Они сыпятся тонкой струйкой сквозь пальцы и падают мне на босые ноги.
На моих темных волосах осела роса, а обнаженные плечи окутаны туманом.
Ветер играет тканью моего платья, я смотрю на золотистые хлеба, колышущиеся от легкого ветра.
Как странно дышит день цветущей черемухой и вишней, играет с колосьями, а в моих руках горсти зерен сыпятся на босые ноги вниз, к теплой земле.

Мне снилось, как я иду по раскаленным камням залитого солнцем пляжа. Шумело море, солеными брызгами орошая берег.
Я дышал запахами водорослей и солнца.

А потом не снилось ничего, я видел небо сквозь решетку на окне, я слышал гомон птиц.
К счастью на этот раз это были не вороны.

Потанцуешь со мной?
Я, кажется, забыл, что не умею танцевать.
Тогда я не умел ходить на каблуках, ноги путались, ноги болели, мои волосы были длинные и светлые. Тогда я тоже не умел танцевать.

Посмотри на меня, посмотри, что ты видишь, кроме синяков под глазами, усталого прищура, растрепанных волос, кое-как собранных на затылке?
Это я, да, представляешь. В пальто, на каблуках, это я.
Завтра выкину пальто, надену желтые туфли, рваные джинсы, смою косметику. Завтра я буду так же устало щуриться, грустно улыбаться. Это буду я, каким я тоже никогда раньше не был. И, может быть, тогда научусь танцевать.
И ты будешь видеть меня таким, каким я буду через год, через два. И я буду помнить, что раньше я боялся измениться, боялся потерять себя.
Потерял? Нет. И зачем?
Я немного научился танцевать, немного научился видеть смысл в бессмыслице, немного понял тебя, немного понял себя.
У меня на балконе цветет черешня. Это странно, видеть растущее на балконе дерево, видеть солнце в прорезях штор, видеть себя, усталого и полусонного, слушать чьи-то грубости, чьи-то радости и молчать о своих. Нет, прости, я всегда буду говорить, что жизнь прекрасна.
И в конце концов я растворился в солнце, музыке, запахе цветущих вишен.

Мессия шел по улице. Окружающие улицу дома были разрисованы и обшарпаны. Мессия поморщился: не такой он видел землю обетованную.
Ускорив шаг, мессия пересек грязную улицу и вышел на людную площадь.
Народ толпился вокруг выключенного и забросанного мусором фонтана. Мессия протолкался к бортику, залез на фонтан и громко спросил:
- Вы пришли сюда, чтобы обрести любовь и веру?
Ответа не последовало. Вопреки ожиданиям мессии, люди продолжали галдеть, на него же никто и вовсе не обратил внимания.
Немного сконфуженный мессия продолжил.
- Я ниспослан с небес, дабы принести вам мир и любовь…
Тут наконец он был замечен. Этот факт мессия осознал, когда первый камень просвистел в миллиметре от его уха.
- Дети мои!- мессия воздел руки к небу. Теперь на него смотрело уже порядочное количество человек, причем их лица выражали отнюдь не всепрощение.
- Да хватит уже лапшу вешать, слазь, пока мы тебя не сняли. И помолчи, будь другом.
Мессия подавился приготовленной речью и осторожно слез с бортика.
Он подошел сначала к одному мужчине с бритой головой, но, увидев выражение его лица, тут же поспешил отойти, затем он подошел к женщине с крашенными в желтый цвет завитыми волосами.
- Чего тебе?- недовольно протянула женщина.
- Я пришел принести любовь в этот мир.
- Ба! Еще один псих, - женщина закатила глаза и отошла в сторону.
Мессия недоуменно проводил ее взглядом.
Толпа зашевелилась, будто что-то внутри проснулось, а затем люди начали толкаться, лезть вперед. Мессия пытался выбраться из людского потока, но его лишь увлекли за собой.

Давка становилась невыносимой, мессия уже едва мог дышать, его толкали со всех сторон, он споткнулся обо что-то, оказавшееся телом той самой женщины. Люди шли прямо по ней, оставляя следы подошв на ее лице; мессия сам едва не наступил на нее.
Через пару метров он и сам упал.

Неизвестно, сколько его тело валялось на грязном и разбитом площадном асфальте. Воскреснув, он закрыл лицо руками и зарыдал.

Что я здесь? Да ничего, можно все отрицать, говорить, что угодно, ничего не изменится. Кто я здесь? Все и ничего, знать обо мне все и ничего. Странно так.
Будто бы я был здесь всегда, может, невидимый, незримый, беззвучный, смотрел на фонари, на весенние улицы, дышал вашим воздухом, а вы каждую минуту проходили мимо, спешили прочь. Вы боялись видеть меня. Я мог узнать вас в темноте, но делал вид, кто мы незнакомы.
Все люди врут, я тоже слишком много вру в последнее время, по крайней мере, это в какой-то степени весело. Врать себе.
Я научился прощать себе все, научился играть какую-то своеобразную роль. Иногда мне стало казаться, что не осталось ни капли того меня, который заводил этот дневник.
А был ли тот я? Не знаю, каким он был, мы так давно не встречались, так давно не разговаривали, говорят, он умер, наверное, не знаю.
Говорят, что я страшный человек. Я обыкновенно молчу, избегаю задушевных разговоров.
Да и вообще я чаще молчу, иногда беседую на отвлеченные темы, что-то пишу, что-то сочиняю. Я не боюсь критики, я жду ее. Вижу пустоту. Что ж, не в этот раз.
Мне порой скучно, меня обвиняют в отсутствии стремлений, я даю им повод, я ни в чем никого не виню.
Мне говорят о войне, о терроре, я равнодушно киваю головой, меня обвиняют в равнодушии. Мне часто обещают войну и революцию, я не верю ни в то, ни в другое. Я пацифист, но не трус.
Мои книги запылились и читаются день ото дня со все меньшим интересом. Они однообразны, я устал от слов, они порой бессмысленны или несут давно понятные истины, давно доказанные теории.
По всей комнате стали валятся исписанные красивым почерком листы бумаги, я иногда поднимаю их, читаю, потом выкидываю. Я не мог этого написать.
Иногда мне трудно отличить себя от кого-то еще. Мне говорят, что я утрачиваю индивидуальность, но я никогда не имел ее, чтобы терять. Мой образ – создание моего собственного воображения.
Иногда мне кажется, что и вообще вся моя жизнь – создание моего собственного воображения.
Тогда я говорю себе: « Все, детка, заканчивай, пора спать, детка».

- Знаешь, как больно?- шептала она.- Очень больно, да, больно и страшно. Мне все это время было больно и страшно, а еще одиноко, да, будто бы вместо меня живет другой человек. И будто бы не я иду по улице, а кто-то другой, а я только кричу ему вслед, что, мол, ты не знаешь, куда идешь, не помнишь дороги, а он, не оборачиваясь, делает жест рукой – неужто теперь не все равно, да и есть ли разница, куда идти, если идти все равно некуда?

Эжен пришел вечером, когда солнце золотистым маревом залило комнату с завешенным пианино. Его тихие шаги по паркету, по белому пуху, она еле различала. Сердце слишком громко ударялось обо что-то в груди, она старалась не дышать, чтобы слышать, чтобы только не было тишины.
- Эжен, милый, - Франческа бросилась ему на грудь и разрыдалась. Он гладил ее по волосам и что-то шептал, но слова сливались в тихий шелест, она не понимала ничего, да и не хотела понимать. – Ты здесь, ты рядом…
Юноша не улыбался. Страх ушел, оставив в глазах только бесконечную нежность, но даже эта нежность изменилась. Скользила какая-то обреченность в выражении его печальных глаз, эта обреченность появилась после второго августа и теперь затапливала все вокруг, каждый уголок Франции, разливалась в домах, в городах, в гостиной с занавешенным пианино, в глазах красивой женщины, рыдающей в его объятиях.
Он понимал, что жизнь не будет прежней. Близость Франчески, возможность быть вместе каждую минуту уже не казалась такой манящей. Сознание вины перед Феликсом, уехавшим на утреннем экспрессе, не покидало Франческу ни на секунду. Она боялась смерти, панически, до ужаса, так, что даже мысль о возможной гибели мужа вызывала у нее истерику.
- Тише, тише, все будет хорошо, - методично шептал Эжен.
Ампула мелькнула в его ловких тонких руках, он аккуратно срезал верх, наполнил шприц.
- Сейчас все будет хорошо, все хорошо, - игла вошла в синюю вену на ее бедре.
...

Мне ли твоею быть, странница,
Долю твою испить горькую,
Холод ночей делить, маяться,
Сон твой росой омыть зорькою.

Мне ль тебе песни петь грустные,
Струны рукой ласкать звонкие,
Вечный твой лед разбить чувствами,
В сердце любовь зажечь долгую.

Мне ль твой костер беречь гаснущий,
Снова огонь раздуть пламенный,
Ты ж улетишь опять ласточкой,
Руки сожжешь мои пламенем.

Мне ли твоею быть спутницей,
Пылью дорог дышать терпкою
Песни чужие петь, путаться,
Ложе листвой стелить, вербою.

Мне ли твоей дышать вечностью
В сердце тебя хранить, в памяти,
Лишь о тебе мечтать с нежностью,
Снова любовью жить пламенной.

Ты же уйдешь опять поутру
Мне же глотать всю боль заново,
Пепел любви своей – по ветру,
Сердце опять покрыть ранами.

В колонках играет - С.Сурганова - Ангел

Дождь, и холодно, так что сводит костяшки пальцев. я никогда не мог скрывать слова где-то глубоко, как не мог вести дневников, я пытался говорить, но мог лишь бессмысленно улыбаться.
.............................................................................................................................................

Апрельское небо задумчиво смотрит на нас,
Я верю, однажды кто-то сожжет мои письма.
Когда я уйду, туманом сокрытый от глаз,
Тогда под ногами шуршать будут желтые листья.

Зачем мы живем? Зачем поколение ангелов
Падает вниз на шершавый асфальт кольцевой?
Быть может, теперь, а может навечно изнанкою
Жизнь обернулась, и стал я чуть-чуть неживой.

Быть может, нарочно для нас отделили чертой,
Черное, белое, серое – цвет для чужих,
Нам говорят, что у ангелов нет за спиной
Крыльев обугленных, крыльев погибшей любви.

Сказок безумных, жестоких я слышал сполна
Ангел не плачет, и ангел не будет влюблен.
И вот он горит, и рыдает, и кровью – слова.
Шепот бессмысленный: «Мы никогда не умрем».

Он пришел и на следующий день, и через два дня, как нежный сон. Она отдалась ему вся, без остатка, так, что казалось, ее выпил кто-то изнутри, она отдала ему всю любовь, на которую только была способна, так, что когда он уходил, внутри щемило пустое сердце, тянущей, вяжущей болью ожидания. И она ждала, каждый вечер сидя на веранде, ждала, отмеряя каждую секунду одиночества.
Жизнь во сне, жизнь для нежного мальчика. Ей как-то стало казаться, что если она прекратит писать ему письма каждый день, перестанет звонить ему ночами, чтобы хотя бы на секунду услышать его тихий шепот, полный нежности, то она просто перестанет жить.
Для кого жила она все это время? Зачем? Разве не сейчас она начала жить? Что такое эта жизнь, если нет рядом его мягких ладоней, его светящихся глаз. И каждое слово – люблю, люблю, люблю.
Золотистая жидкость на дне бокала, золотистая жидкость на дне его глаз – все сливалось в один образ. Эжен.
Она жила ради него, только для него и не для кого больше.

Эжен, всклокоченный, раздетый лишь наполовину, резко дернулся, когда дверь спальни распахнулась.
На пороге стоял Феликс, он был мрачен и зол. И, хотя он старался сохранить самообладание, на его виске пульсировала вена.
Франческа лениво приподнялась с подушки.
- Привет, дорогой, ты так рано сегодня…- она потянулась и зевнула.
У Эжена на лбу выступил пот, губы были белы, как мел, и было видно, как страх охватывает его с новой силой. Феликс подошел к нему, схватил за расстегнутый ворот рубашки, приподнял над полом, ткань треснула, Франческа закричала, закрыв лицо руками.
- Ты! Убери свои грязные декадентские пальцы от моей жены, ублюдок! Вон!
Мужчина выпустил воротник из рук, и юноша, опрометью бросился вон, на ходу потирая покрасневшую шею. В его глазах стоял животный ужас.
Лишь только внизу хлопнула входная дверь, Феликс сел на край кровати и захохотал, содрогаясь всем телом.
Женщина осторожно поднялась с постели, шелковая сорочка едва прикрывала ее стройное тело.
- Ты убьешь его?
- Дура, – сквозь смех выговорил мужчина.- Этот жалкий трус сам себя убьет. ...

Я счастлив, знаете. Мир перевернулся, дождь пошел, я вымерз и поэтому пришлось искать зонт. но какое отношение имеет зонт к тому, что я вымерз? черт его знает, честно говоря... зонт меня не спас. и даже не согрел. ненавижу зонты. они абсолютно бесполезны и безнадежны. еще я ненавижу машины, считающие своим долго облить меня грязью с ног до головы, ненавижу автобусы, где меня впечатывают во все поручни/двери/людей, ненавижу метро, где в поездах советуют не паниковать, пока мы стоим в тоннеле на протяжении 15 минут, где я ел мороженое после сложных маневров мимо тетушки в будке, где на меня нападали странные люди с претензиями на метсо моей тени...
в общем. я за любовь во всем мире.
да-да, я знаю, о чем вы сейчас подумали. *подмигнул*


И вот снова иду я по улице,
Под холодным и мелким дождем,
Красноглазая мокрая курица.
Жаль, к пальто не пришит капюшон.

Я пишу несусветные глупости.
Обо всем и совсем ни о чем,
Я творец беспорядка и тупости,
Замороженный этим дождем.

Мне б согреть мои красные руки:
Нет карманов на красном пальто,
И вообще я умру здесь от скуки,
Каждый день все одно, да одно.

Каждый раз, когда глупые капли,
Попадают за мой воротник,
Я скачу, как подбитая цапля.
Жаль, что зонт мой геройски погиб.

Мне сейчас не хватает фотографа,
Чтоб мученья заснять… Не судьба.
Но мне льстит, когда просят автографы,
У таких идиотов, как я.

 

Феликс задумчиво пил кофе из фаянсовой чашки, в пепельнице перед ним дымилась сигара. Он сидел на террасе, поэтому утренний туман мелкими капельками оседал на его черных волосах.
Франческа появилась из-за полупрозрачной развевающейся занавески, одетая в шелковый пеньюар, ее волосы растрепались и каскадом кудрей вились по плечам.
- Доброе утро, - мужчина изучал ее взглядом поверх чашки кофе. – Решила вернуться?
- Я всегда возвращаюсь, мне некуда идти больше.
- А хотелось бы? – он с равнодушным видом сделал глоток горького горячего напитка.
Она молча опустилась в плетеное кресло и закрыла лицо руками.
- Хотя бы сейчас ты мог бы промолчать?
- Нет. Я не люблю, когда ты ночами шляешься неизвестно с кем, неизвестно где.
- Тебе не все равно?
- Нет,- его глаза внимательно изучали ее лицо.- И даже если ты поставишь мне в упрек, что я ревную тебя к этому мальчишке, то напрасно. Я не ревную. Я успешнее его, богаче, старше и интереснее. Скажешь, что я самовлюблен. Это чистая правда. Прости, мне пора идти.
Она резко поднялась и подошла к Феликсу.
- Ты просто невыносим. Ты ужасный человек, ты можешь причинять мне боль каждым словом и этим пользуешься. Уходи! Давай, быстрее! Я не могу видеть тебя, твою усмешку! Каждый твой жест… О… Как я ненавижу! – она выхватила чашку у него из рук и бросила на полю. Осколки разлетелись по террасе.
Теперь Франческа стояла, бессильно опустив плечи, и тихо слезы катились по ее скулам. Феликс нежно обнял ее и прикоснулся губами к соленой капле.
Она вырвалась.
- Не тронь меня…
- Прости, - прошептал он, зарывшись в ее волосы, потом ушел.
Где-то далеко хлопнула входная дверь.

Эжен казался смущенным. Франческа стояла на пороге полуодетая и улыбалась.
- Проходи, кроме нас никого не будет.
На самом же деле в его походке и жестах сквозила какая-то расслабленность. Морфий растекался по сосудам, смешиваясь с кровью.
- Прячь глаза и помни. В каждой капле смерть, похожая на возрождение, - процитировала Франческа, перехватив взгляд расширенных зрачков.
- Любишь меня? У тебя есть кокаин?
Юноша сбросил пиджак, насыпал на стекло кофейного столика в гостиной полосу белой муки.
Они лежали на атласных простынях ее спальни, Франческа лежа курила, Эжен не отрываясь, смотрел ей в глаза.
- Твой муж, он…
- Боишься? Он не узнает ничего или узнает все. Не имеет значения.
- Но, Франческа, я люблю тебя… Иногда мне кажется, что я живу только ради встреч с тобой, ради твоего голоса… Я… Мне кажется, что меня нет больше, что все женщины, другие женщины исчезли, растворились в воздухе. Я живу только тобой, только тобой дышу…. И я умру, если ты не будешь рядом.
Он зарылся лицом в ее кудри, медленно и нежно целовал позвонки на ее шее, она прикрыла глаза.

- Тише, Эжен, молчи, не надо слов. Я никогда не буду любить тебя, ты же знаешь.
- Ты не оставишь меня теперь?
- Только ты волен уйти. Я остаюсь. Мне идти некуда.
- Не говори так.
- Я не умею говорить по-другому. У тебя есть еще кокаин?

За спиной хлопнула дверь, от сквозняка взметнулись занавески и пух закружи по комнате.
- Решила вернуться? – Феликс отвлекся от книги и впился взглядом в женщину.
- Мне уйти?
Мужчина пожал плечами, в его жесте сквозила усталость.
- Уходи.
Франческа опустилась на колени перед диваном, на котором сидел ее муж, припала щекой к его колену и зарыдала.
- Почему ты всегда хочешь причинить мне боль? Почему, ответь? Тебе приятно видеть мои слезы? Что же, смотри, я рыдаю у твоих ног. Ты добился, чего хотел.
Феликс захлопнул книгу, резко встал.
- Прекрати, Франческа. Твои вечные истерики мне надоели и… Посмотри мне в глаза.
Она отвернулась.
- Я жду.
- Нет.
- Опасные игры, думаешь я мало видел, чем они кончаются?
- Никаких игр,- она резко выпрямилась и широко распахнула глаза.- Доволен?
- Мне показалось, что у тебя зрачки расширены. Спокойной ночи, Франческа,- он прикоснулся сухими губами к ее щеке.
- И все? Что происходит, Феликс? Неужели ты ревнуешь меня к этому мальчику?
- Нет. Я устал сегодня. Много людей, много проблем.
На полпути из комнаты он остановился.
- И еще… Прости.
Она молча кивнула.
«Прячь глаза, они могут выдать тебя», - говорил Эжен. Мальчишка был прав.
Что для нее этот молодой поэт? Она сама не понимала, что влечет ее, взрослую женщину, к этому мальчишке.

Предвечернее солнце жарко светило, Монмарт просыпался. По пути им встретилась пара накокаиненых проституток с синеватыми лицами.
- Мой муж врач. Он сразу понял, что я принимала морфий.
Эжен улыбнулся, на щеке показалась нежная ямочка.
- Боишься? Что он сказал?
- Ничего.
- Он ревнует тебя?
- О нет, Феликс никогда не станет ревновать меня к тебе.
- Любишь его?
- Иногда люблю, иногда ненавижу.
Эжен взял Франческу за руку, они вошли в темное кафе, зала тонула в сигаретном дыме.
- Два абсента, пожалуйста.
Франческа закурила.
- Ты веришь в бога, Эжен?
- Я верю в себя и в Верлена. К черту метафизику, сегодня мы будем пить зеленый яд.

Почему-то говорить стало так легко, лицо Эжена казалось дьявольски красивым. Он походил на молодого бога, и крылья за его спиной отливали стальным блеском.
- У тебя крылья, ты ангел, - Франческа положила голову ему на плечо, поэт лениво курил сигарету, пуская клубы сизого дыма.
- Скажи, почему все женщины, которых я любил считали меня ребенком?
- Ты похож на ребенка, ты милый и скромный.
В темноте можно было различить металлический блеск его глаз, он смеялся, его голову венчала корона.
- Ты никогда не поймешь. Даже если я буду убийцей, развратником, маньяком или проституткой, меня по-прежнему будут считать ребенком. Невинным юношей с милой улыбкой. Ложь, а все верят. Люди… Настолько привыкли лгать, что неспособны верить правде.
Франческа запустила ладонь в его густые волосы.
- Ты ребенок, милый ребенок. И если ты вдруг меня полюбишь, все равно навсегда останешься для меня нежным юношей с головой в облаках. Я не смогу тебя полюбить как мужчину, никогда, - она поцеловала ямочку на его щеке.
- И ты… Ты тоже не понимаешь, это же моя трагедия. Я не могу вселять уважение, страх, я вызываю или жалость, или умиление. Как стыдно! Даже мои стихи… Их считают юношеским романтизмом! Как я ненавижу!
- Тише, тише, милый Эжен, тише…
При одной мысли, что она сегодня вечером будет спать в чужой постели, корона таяла, и жгучее чувство ревности заполняло сердце. Он не имел права чувствовать ревность.
- Франческа?
- Да?
- Можно я буду вас любить?
- Нет, Эжен, не нужно любить меня, я боюсь…
- Просто любить, не требуя ничего взамен, чувствовать лишь любовь к вам.
- Ты не сможешь. Ты слишком слаб, чтобы быть бескорыстным.
- Что же мне делать?
- Будьте рядом, Эжен, налейте еще абсента… Ты юный бог, у тебя крылья…

Проводив ее до дома, он возвращался темными улицами.
- Никогда… Ненавижу это слово. А ведь она права, я слаб, моя зависть тому доказательством, моя мелочность, ложь…
У себя в комнате он достал шприц, насосал раствора морфия и вколол в вену на бедре.
Сомнений не было. Он будет любить ее вечно. Так же сильно как и сейчас.

- Знаешь, почему я здесь? – она обвела взглядом небольшую комнату. – Я убежала из дома. Ты скажешь, что от мужа, от людей, которые меня окружают, но это не так. Никогда, слышишь, никогда я не бежала от людей. Всегда бегу от себя, все быстрей и быстрей, я боюсь запутаться, потерять лицо или то, что осталось от меня. К чему я иду? Не знаю, я давно не вижу ни начала, ни конца, я не верю в победу, я не верю в поражение. Все, что я говорю тебе сейчас пустое, забудь, - она обессилено опустилась на кушетку, шаль, оплетающая когда-то ее плечи, теперь была неаккуратно обмотана вокруг шеи.
- Сигареты есть?
Эжен, как и раньше, молча подал ей самокрутку, прикурил от спички. Она нервно затянулась.
- Молчи, не говори ничего, все, что ты можешь сказать, будет неправильно. Что ты знаешь обо мне? Все и ничего. Страшно? Мне страшно, когда люди вокруг знают о тебе все и ничего, они видят лица, никогда души и тем более никогда - чьи-то мысли. Мы слепы, как бы ни хотелось утверждать обратное. Я бегу от самой себя по старым следам в старые прибежища. Что даст мне этот путь? Попытку обрести себя? Ничуть, лишь больше запутаться, забыть прошлые ошибки, забыть многое… Я слишком часто забываю теперь. Страшно. А, может, вовсе не страшно? Не знаю, иногда я чувствую что-то похожее на страх, но это уже перестало иметь значение. Ты думаешь, наверное, что я сумасшедшая? Да, наверное, это и есть ответ на все вопросы.
Франческа утопила окурок в пепельнице.
- Можно еще одну?
Юноша безмолвно протянул ей новую сигарету.
- И каждый день, как вчера, как позавчера, как завтра, как через год. Все, что я могу теперь, лишь пустые разговоры. Феликс говорит – война, я молча смотрю в одну точку. Может, и война. Может, он ошибается. Война – всегда ненависть, всегда боль. Я никогда не была способна чувствовать ненависть. Иногда теперь я сомневаюсь, умею ли я чувствовать. И мы обманываем друг друга, кто дольше сможет вытерпеть, играть фальшивые роли, удерживать потрескавшиеся маски. В этой игре нет правил, именно поэтому я не знаю, как далеко я зайду, смогу ли остановиться. А теперь…
Эжен кивнул без улыбки, поднялся, достал из ящика стола шприц с мутно-желтой жидкостью, протер иглу спиртом, приподнял шелковую ткань юбки и уверенным движением всадил иглу прямо в вену.
Потом снова протер шприц спиртом, взломал ампулу и, наполнив дозатор, сделал себе инъекцию.
Через несколько минут не было ни боли, ни страха, лишь ровное спокойное созерцание.
И Эжен, и Франческа знали, что сейчас они властелины этого мира.

Они лежали на широкой кровати, его рука покоилась на ее груди. Франческа разглядывала поперечную морщину на лбу Феликса. Этот след прожитых годов придавал его спокойному красивому лицу особый шарм. Феликс курил, чуть прищурив темные глаза, отчего вокруг них скапливались паутинки мелких морщинок.
- Иногда я думаю, зачем ты женился на мне, Феликс? Ты никогда не любил меня и не полюбишь, тебе скучно проводить со мной время, ты ненавидишь моих друзей, критикуешь мои увлечения. Тогда зачем?
Он сбросил пепел прямо на пол рядом с кроватью.
- А разве ты меня не любишь? Я всегда придерживался мысли, что одной любви достаточно на двоих,- он улыбнулся и прикоснулся губами к ее щеке.
...