Эжен тихо сидел на террасе в плетеном шезлонге и задумчиво разглядывал собеседницу. Франческа была одета в легкое шелковое платье и ее темные волосы были завиты и собраны под сетку. В каждой ее черточке крылась какая-то потаенная вальяжность, лень и в то же время грация.
На столике в пепельнице дымились окурки самокруток и длинных дорогих сигарет.
- Ваша фамилия Романоф, вы случайно не принадлежите к правящей династии?- в лице юноши не было ни тени насмешки, он спрашивал совершенно серьезно.
Франческа рассмеялась.
- С чего вы взяли? Я вообще из Нового Орлеана. Муж привез меня сюда пять лет назад, с тех пор я не возвращалась на родину, да и не хочу. Никого не хочу видеть. Я будто бы сбежала от прошлого, от людей, которые меня любили или ненавидели, искали встреч или, наоборот, избегали, пугались серьезных разговоров, угощали коктейлями, приглашали на танец, писали письма… Все в прошлом, теперь я здесь.
Эжен внимательно наблюдал, как, увлекшись, она чувственно пыталась передать ему ощущение одиночества. Он понимал ее, прекрасно понимал, он и теперь, окруженный новыми людьми, порой чувствовал это одиночество, иногда абсолютно невыносимое.
- Вам одиноко? Вы приглашаете меня, чтобы разбавит одиночество? Не стоит, наверное.
Франческа резко обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд был так чист и пронзителен, что Эжен не смог его выдержать.
- Уходите? Уходите, я вас не держу. Я хотела говорить с вами.
- Я никогда не думал, что могу вызывать интерес у женщины, подобной вам. Я вообще лишь в этом городу оказался сразу в руках многих людей, они управляют мной, я сам, кажется, неспособен. Без их руководства меня ждет либо пистолет, либо морфий вперемешку с кокаином. Я слишком безволен, слишком глуп и сентиментален. Но я не хочу быть чьей-то игрушкой, Франческа. Прошу вас, скажите, что вы приглашаете меня не от скуки.
Она задумчиво прикусила нижнюю губу.
...

Летом начинал цвести тополь напротив дома, и, когда двери террасы оставляли открытыми, пухом устилался весь пол. Белые хлопья носил ветер, легкая занавеска колыхалась от прохладного ветерка.
Франческа сидела за фортепьяно и лениво перебирала клавиши. Ненавязчивая мелодия заполняла просторную светлую комнату, на столе в высокой вазе стояли белые розы.
На небольшом диванчике, несколько сконфузившись, напряженно сидел молодой юноша и смущенно мял в руках шляпу. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решался, поэтому на его лице застыло странное выражение, будто слова вот-вот слетят с его губ и смешаются с нежными аккордами ноктюрна.
Франческа в последний раз коснулась тонкими пальцами клавиш и хлопнула крышку, юноша вздрогнул и тут же вскочил на ноги.
- Что с вами, Эжен? Уже уходите? Постойте, я велю подать чай, - женщина плавно поднялась со стульчика и теперь опиралась о пианино, отчего ее высокая тонкая фигура изящно изогнулась. Она была красива, а может, лишь казалась такой в свете заходящего розового солнца и на паркетном полу, усыпанном тополиным пухом.
Эжен невольно залюбовался ее силуэтом, когда порыв ветра ворвался в комнату и взметнул пух, закружившийся подобно снегу в воздухе. Он опомнился, лишь обнаружив на себе выжидательный взгляд.
- О, прошу вас, не стоит, я уже ухожу, мои занятия…
- Бросьте, к чему эта застенчивость? Мне нравятся ваши стихи, не стану скрывать.
Глаза у юноши мгновенно потеплели, как у многих поэтов, когда разговор заходил об их творчестве.
- Я очень рад, что они доставили вам удовольствие, но, право, мне уже пора…
Он неуверенно направился к двери, когда она распахнулась и вошла горничная с аккуратным фарфоровым чайничком и тремя кружками на подносе....

Не могу ничего писать. Я слишком несносен и замышляю недоброе...
Вообще весной я относительно сумасброден, упиваюсь солнцем и весенним настроением. Мне хочется покорять мир, но в то же время я лишь щурюсь на солнце. Привычка банальна, но в ней есть какой-то актерский пафос. Я полон идей, но пержде чем они во что-то выльются(да и выльются ли) пройдет немало ленивых часов прод лучами нежного солнца с книжкой в руке. Я читаю Фицджеральда "По эту сторону рая" понимаю, как же я люблю Фицджеральда.

...

Назойливо моросил дождь, и небо было по-осеннему серым и унылым. На фоне общей серости и скуки мрачновато вырисовывались богатые мраморные памятники и пышно оформленные надгробия.
У края недавно закопанной могила стояла тихая и невзрачная женщина с заплаканным лицом и что-то шептала в сомкнутые ладони, насквозь промокший и раздражительный кюре наскоро читал молитву, изредка бросая любопытный взгляд на странную пару, наблюдавшую за похоронами с приличного расстояния.
А ведь на пару действительно стоило взглянуть хотя бы по той простой причине, что имела она довольно необычный вид.
Мужчина, довольно молодой, но в то же время он мог оказаться намного старше, был одет в удивительно неподходящий по погоде черный фрак с огромным белым бантом вместо галстука, в одной его руке были трость с набалдашником и цилиндр, в другой рука его экстравагантной спутницы.
Возраст ее был совершенно неопределим. Высокую прическу венчала аккуратная шляпка с вуалью, скрывавшую половину лица за тонкой сеткой. Лицо ее было тщательно набелено, а губы четко обведены красным карандашом. Одна бровь нарочно была неправильно выщипана и от этого казалась поднятой.
- И за что мы его так ненавидели, Руж?- Мужчина попытался крутануть цилиндр и выронил трость, чертыхнулся, нагнулся ее поднять, окунув при этом полы фрака в самую грязь.
Сказал он это довольно громко, заплаканная женщина обернулась и, увидев парочку, сразу сменила выражение лица на холодно-непроницаемое....

Что-то в этом есть. Возможно весенняя меланхолия

Ну что ж, мой друг, пришла пора проститься,
Я ухожу к далеким берегам.
Я улечу на север вольной птицей,
К норвежским фьордам, ледяным грядам.

Меня зовет с собой холодный ветер,
Манит и ждет суровый океан,
И пусть мой путь отныне будет светел,
Я ухожу к далеким берегам.

Прости, прощай, быть может нашей встречи,
Я буду ждать, лелея в глубине,
Мечты счастливые о жарком южном лете,
О солнце, о любви и о тебе.

Я верю в идеальных людей.

когда сжигаешь мосты, становится так странно весело. к чему я иду? в никуда? чего я жду? честно признаться, а я и не жду. это или бесполезно или бездарно. я неприятно равнодушен.

С каждым днем становилось холоднее, ветер крепчал, и листья, которые еще держались на черных от дождей ветвях, летали теперь в сером и холодном воздухе.
В парке начал замерзать пруд, и лебеди ютились на маленькой полынье, тонкие серебряные кольца на их лапках мутно мерцали в рассеянном свете.
За спиной королевы шел Оноре и нес шлейф ее платья. В высокой прическе красовалась диадема из золотых листьев и цветов, поверх плеч был накинут парчовый плащ с золотым тиснением.
Оноре любил королеву, я это видел в его глазах, причем любовь эта стала какой-то частью его жизни. Он никогда не уезжал надолго, никогда не оставлял своего места подле нее.
Даже когда ее осудили на заточение в этом поместье и от нее отвернулся весь двор, он последовал за ней. Он носил ее шлейф, читал ей редкие письма, иногда даже писал их от чужого имени, таких писем теперь становилось все больше.
Часто за ужином он стоял за спинкой ее кресла и держал свечу.
Эта собачья преданность удивляла меня, тем более что я нередко видел его вместе с Жюльет целующимися за дверью королевского будуара.
Королева не помнила ни его имени, ни как он выглядел.
Она занималась любовью с маркизом из соседнего поместья, который каждую луну приезжал ночью в замок, прятал лошадь в амбаре и по тайной лестнице поднимался к ней в спальню. Я чувствовал, что маркиз боится, короля и королевы в равной степени, неизвестно что хуже: немилость властного тирана или месть стареющей женщины.

Листья шуршали под ногами, и холод пробирал до костей, я шел по дорожке, и на меня смотрело хмурое небо.
Веяло снегом и мелкие хлопья, перемешиваясь с дождем, сыпались вниз.
Теперь я парке совсем не стало лебедей, а королева уже не ходит в тяжелом плаще из парчи, Оноре не носит ее шлейф с выражением блаженства на лице.
А мне все так же грустно видеть этот пустой парк с мертвыми лебедями в красной от крови полынье и черную громаду выгоревшего изнутри замка.
Говорят, теперь здесь живут привидения, кто-то плачет и зовет королеву по имени.
Да, они правы. Я до сих пор зову ее и нет ответа. Как бы я ни плакал, как бы ни звал, ответа не будет ни сегодня, ни завтра, ни спустя тысячи лет, когда от меня останется лишь горстка пыли.
И кто был так жесток со всеми ними, кто был виной этому? Я?

Я слышал, как свистит ветер под крышей, в зале собралось достаточно народа, об это свидетельствовали шепот и шуршание одежд. И тут я понял, что не смогу рассказать им про Шехерезаду, про царицу ночи, про хрустальные бассейны шахского дворца, про фонтаны.
Всем, кто собрался здесь важно просто поглазеть на заезжего выскочку, а потом пошептаться за моей спиной.
Я отдернул тряпку, заменявшую занавес и ступил на сцену. Свет давали канделябры по бокам сцены, сидящих в зале я видеть не мог, но уже чувствовал пристальные взгляды. Я улыбнулся.
- Добрый вечер, дамы и господа, позвольте представиться: Винсент Ришелье, актер Королевского театра.
Непринужденный поклон. Я медленно прошелся вдоль сцены, потом остановился и присел на край. Пол был грязный и пыльный, но на мне был парчовый камзол, старинного покроя, который я раздобыл у губернатора в кладовке. Вивьен не придет, петь придется мне. Я взял в руки гитару, лежавшую на полу рядом со мной, тронул струны.

Зимние ночи и снег на ресницах,
Губы твои ледяные и свет,
Небо алеет и тонет в зарницах.
Ты моя сладость, ты моя смерть.

Струны гитарные, песни без слов,
Ночи безлунные, шепот любви,
Вы так прекрасны, леди из снов,
Вечно любимая, нежная Ви.

Удар по струнам, я откинул волосы с лица, зал молчал. Я не слышал шепота.
- В тот вечер был мой дебют, я играл Клеопатру…
И тут началось. Первой рухнула стропила, держащая свод, потом упало два канделябра, огонь взметнулся вверх по занавесу, в проход ломанулись люди, а хотел бежать, но не смог двинуться с места: меня держало двое, а рот зажимала тонкая рука с перстнем на указательном пальце. Вивьен.

Она танцевала на площадях под звон монисто и браслетов на лодыжках. У нее были зеленые глаза и черные волосы, еще, помнится, она всегда щурилась на свет и кривила губы в усмешке.
Больше всего она любила соборную площадь, где всегда собирался народ и звенели колокола, от витражей всегда отражался свет и падал на ее смуглое лицо, она танцевала.
Шел дождь, одежда становилась мокрой и черной, она танцевала и глотала капли, падающие ей на лицо.
Ей дарили цветы. Она вставляла розу в волосы и танцевала, звеня браслетами.
Розы дарил ей Актер. Он смотрел на нее долго-долго, улыбался и бросал охапки цветов ей под ноги.
Шел дождь и мокрые цветы устилали площадь перед собором. В ее руках была охапка роз.
Актер ушел, а цветы остались. Она верила розам, а не словам.

Он приходил и молчал. Всегда один и всегда в черном. У него волосы были зачесаны назад и убраны под шляпу. Я почему-то был уверен, что они седые на висках.
Он почти никогда не курил, только изредка доставал из кармана серебряную зажигалку и играл с огнем.
Я не любил, когда в ладонях он приносил умирающих голубей и клал их на батарею. Он хотел дать им жизнь, но они каждый раз умирали раньше, чем могли улететь прочь.
Подоконники мертвых голубей. Серые перья, красные тонкие лапы.
Он смущенно снимал шляпу, клал в нее трупики и уходил прочь. Я молча смотрел ему в след. Волосы у него были светлые, без седины.
Кем он был для меня? Тенью, отражением в зеркале. Я поил его чаем из ладоней.
Он был наполовину мертв. Он скрывал от меня, но я чувствовал. Я иногда мог чувствовать, просто потому что из него рвалась жизнь. Рваными клоками вылетала и обрушивалась на меня, на голубей, на голые и оборванные стены моей гостиной.
Я брал его руки в свои и разглядывал линии.
Он закрывал глаза, не знаю, что видел он в своих снах, но всякий раз я ждал, когда он улыбнется и ресницы его начнут подрагивать. Может, он видел что-то хорошее, что-то другое, кроме моей ободранной гостиной и серого неба за окном?
Он подарил мне зажигалку и ушел навсегда. Я до сих пор храню ее в нагрудном кармане и, когда играю огнем, улыбаюсь и думаю о нем.
Он, наверное, умер, замерз как голубь и никто его уже не смог отогреть.

Это всегда так просто. Не думать ни о чем.
Сегодня не тот день. Сегодня тюльпаны в хрустальной вазе. И никакого солнца. Холодно.
Фонари отражаются в лужах. Блики на лице. Вечер.
Я танцевал бы в свете фонарей, так чтобы волосы разметались по плечам и горели глаза.
Но я не танцевал. Я просто шел и видел в лужах отражение оранжевых ламп.
Быть может, завтра выпадет снег и я буду танцевать вместе с ним под прощальную симфонию зимы.

Работа подходила к концу, оставались заключительные штрихи. Залы уже почти полностью оборудовали и обставили, я лишь набрасывал последние штрихи. Через неделю я должен был вернуться в Джорджию. И почему-то эту мысль я гнал как можно дальше.
Она спросила меня лишь раз, когда мы сидели на траве и смотрели на отлетающие самолеты.
- Ты же тоже скоро улетишь. Хочется?
- Не знаю,- я как всегда не смог ответить. Она спрашивала с равнодушным видом, а мне хотелось, чтобы она просила меня остаться. Она не любила меня, может, поэтому ей было так просто. Я тоже не любил ее, но не мог представить себе возвращение в родной город. Мне представилось, будто я схожу по трапу, а меня встречает Хелен, я целую ее и обнимаю. И все так лживо, фальшиво, как никогда раньше не было.
- А если бы я сказала, что жду ребенка от тебя?- она смотрела чистыми светлыми глазами на меня и ждала ответа.
...

У нее в квартире стоял холод: все окна, которые я заметил, были распахнуты. Это была круглая светлая комната, почти без мебели, посередине лежал персидский ковер, по стенам высились шкафы с книгами.
Она сбросила туфли, прошла к бару, взяла два стакана и плеснула в каждый порцию виски, потом долила содовой и протянула один мне.
- И ты все это читала?
- Нет. Это моей матери, она была литератором. Тебе не холодно? – она поежилась, подошла к окну и закрыла его, потом закрыла и остальные.
Я залпом опрокинул виски и сразу почувствовал тепло. Она сидела на подлокотнике кресла и внимательно меня разглядывала.
- Знаешь, мне кажется, что ты сейчас говоришь сам с собой. Два голоса: один просит уйти, а другой заставляет остаться. Еще виски?
- Нет, спасибо, - я поставил пустой стакан на пол. Насколько она старше меня? На пять лет, на десять? – А где твоя мать?
- В Нью-Йорке. Не спрашивай ни о чем.
- Тогда я пойду, думаю, ты сказала мне все, что хотела?
- Уйдешь? Пойдешь напиваться в одиночестве? Это называется алкоголизм, - она вынула из кармана пачку сигарет, достала одну.
- Не кури, пожалуйста, я не переношу запах.
Она прикурила и выдохнула дым мне в лицо.
...

Каждый раз ровно в шесть часов вечера я звонит Хелен. Я прекрасно знал, что ее нет дома.
Никогда раньше не думал, какое нездоровое удовольствие доставляет слушать гудки на другом конце провода. Теперь так я делал каждый раз с тех пор, как в зале протянули телефонный провод и поставили аппарат.
Я помню, что набрал номер и поднес трубку к уху, вслушиваясь в монотонное гудение линии, никто не подходил. Я бессильно опустил трубку на рычаг и стер пот со лба рукавом, бросил взгляд на часы.
Восемь вечера. Неужели я стоял два часа и слушал молчание? Я удивленно посмотрел на кисть в руке. Одна стена была закончена. Из-за портьеры видна комната, полная аккуратных столиков и размытых силуэтов, резко выделялась на этом фоне одинокая дама с огромными печальными глазами. Получается, я нарисовал ее, когда ждал ответа на звонок. Ужасно. Я взял тонкую кисть, пририсовал ей зажженную сигарету, чуть надвинул шляпу на глаза. Теперь она смотрела на меня изучающее.
Я собрал инструменты, закрыл банки с красками, снял запачканный фартук и вышел на освещенный проспект.
Мгновенно на меня обрушился шквал звуков, голосов, шуршание шин по асфальту, и я тут же почувствовал давящее ощущение одиночества. В этом городе не было ни одного дорого мне человека.
Мне захотелось пойти в кафе и выпить виски. И я дернул дверь ближайшего заведения и застыл на пороге.
За столиком у окна сидела она. Прошла неделя, я не видел ее даже мельком. С одной стороны я был рад, что не увидел ее наутро, но с другой это было как-то неправильно. Мы должны были встретиться, разъяснить, что хватили лишнего. Я ничего не помнил, но смятые простыни и холод из распахнутого окна, иногда мешали мне сосредоточиться на работе.
Перед Эдит стояла шахматная доска и чашка кофе.
Я должен был уйти, но перешагнул порог и опустился на стул рядом с ней. Она подняла светлые глаза на меня и внимательно и долго разглядывала, я не смог выдержать этого взгляда.
...

Темный кабинет, тонированные окна, на столе горит антикварная лампа, бросает отблеск на очки в тонкой оправе. Мистер Бретон был очень худой и с проседью на висках, говорил очень тихо, но так, что я прекрасно мог расслышать каждое слово.
- Итак, мистер Робертс, я жду вашего решения.
Я на секунду задумался. Не забыть позвонить домой, не забыть написать письмо или отправить открытку. А лучше сесть на ближайший рейс и уехать прочь.
- Мне интересно ваше предложение, поэтому я не намерен долго думать. Я согласен.
Позолоченный паркер в моих руках – и вот уже на контракте стоит моя размашистая подпись.
- Думаю, мы поймем друг друга. Знаете, я планирую что-то в стиле начала века…

Я рисовал бесконечные эскизы, тысячи листов бумаги за неделю, тысячи образов и решений, видел живых людей на листах альбома, как всегда я верил, что скоро мои рисунки станут живыми.
В студии было холодно, я всегда любил сквозняки и постоянно раскрывал окна, забывая их закрывать. На столе громоздилась кипа бумаг с чертежами, я рисовал остро заточенным карандашом, на улице светило холодное солнце. Не знаю, почему оно не грело, но я то и дело дул на закоченевшие пальцы.
Когда я возвращался в номер, то бросал взгляд на телефон, поднимал трубку и набирал первую цифру. Я позвонил только однажды.
- Привет, у тебя все в порядке?
- Да, все отлично, скучаю по тебе.
- Я вернусь через два месяца, не скучай. Да я звоню из автомата, пиши мне если что.
- Хорошо, целую.
Я повесил трубку и попросил убрать аппарат из комнаты.

...

За столом в приемной сидела немолодая секретарша и пилила ногти. Когда-то в детстве я думал, что только в нашей Джорджии секретарши заняты исключительно маникюром, но потом с возрастом пришло и понимание. Все секретарши, не только в Штатах, пилят ногти и пьют сладкий кофе, болтают по телефону и читают журналы. А что, собственно, им еще делать?
На диване из кожзаменителя сидела девушка в синей тройке и читала «Ночь нежна» Фицджеральда. Я невольно приподнял бровь, хотя сразу понял, что с ней ни в коем случае не стоит иметь никаких совместных дел.
Короткие волосы, тонкие сухие губы, неприятное лицо. Таких я начал избегать с пятнадцатилетнего возраста: от них только неприятности.
- Здравствуйте, у меня встреча с мистером Никсоном.
Секретарша подняла на меня глаза с густо накрашенными ресницами.
- Вам назначено?
- Передайте, что это Джереми Робертс.
...

- Думайте, Джереми, эта работа неплохой шанс для такого талантливого молодого декоратора, как вы. К тому же вы ничего не теряете, эти два месяца вашего отсутствия ничего не изменят, вакансия останется замороженной,- директор театра смотрел на меня с какой-то отеческой добротой.
Я знаю, он хотел для меня лучшего, а не просто одного из команды декораторов местного театра. Он почему-то верил, что у меня талант, иногда ставил мне в упрек мое наплевательское отношение к своим возможностям.
И предложи он мне эту работу за тридевять земель еще неделю назад, я бы отказался.
- Конечно, мистер Джейсон, я очень рад этому предложению. Когда самолет?
Очки начальника съехали на нос от неожиданности.
- Вы едите?
- Ну да, я же спрашиваю, когда самолет.
- А ваша девушка?
- Думаю, это наши внутренние проблемы, мистер,- обезоруживающе улыбнулся я.
- Что ж, желаю вам успехов и на работе и в личной жизни, Джереми. Вылет завтра утренним рейсом, мой секретарь встретит вас у театра и передаст вам все нужные документы.

Я кивнул и вышел из полутемного прокуренного кабинета, от табачного дыма начинала кружиться голова. Я никогда не курил, от запах всегда начинала кружиться голова.
Вещи были собраны в маленький чемодан. Хелен тихо вошла, я даже не услышал, поэтому вздрогнул, когда она заговорила.
- Ты уезжаешь? Но куда? Джим, ты мне ничего не сказал,- ее обиженный тон был оправдан, я и, правда, не хотел ей говорить до последнего. Той пустоты, которая возникла между нами с недавнего времени, хватало сполна, но она, похоже, не чувствовала.
Любил ли я ее или нет, не знаю, но по-прежнему считал, что Хелен дорога мне; я не мог признаться, что хочу сбежать на пару месяцев.
- Да, по работе, помнишь, я тебе говорил.
- Что-то припоминаю, но надолго?
- Да, на два месяца, думаю, будем созваниваться каждый день.
Она обняла меня и поцеловала, я ответил. Она не хотела меня отпускать.
- И ты молчал? Когда самолет?
- Завтра.
...

Бывало, закроешь глаза – и перед тобой гладь океана, колышется от ветра и переливается, солнце жаркое и песок белый-белый и раскаленный, а на самом деле сидишь на протертой обивке продавленного дивана в однокомнатной квартирке, которую снимаете на двоих и смотришь на картину в массивной раме из папье-маше, сделанную по твоим чертежам.
Картину эту я нарисовал, когда еще только поступил на архитектурное отделение. На ней фантастический город с домами-стрелами и многоэтажными эстакадами.
Тогда я мечтал стать архитектором, создавать невиданные здания или прекрасные дворцы для богатых бизнесменов, а, может, что-то вроде Сикстинской капеллы или собора св.Петра, но все эти нелепые проекты так и остались проектами. Я не умел рассчитывать чертежи, а мои планы оказывались неосуществимыми, всем созданным мною зданиям суждено навсегда было остаться в альбомах.
Я тяжело переживал поражение, мне казалось, что я ничего теперь не стою, что я бездарен, что я никчемный, никому не нужный человек, но именно тогда я встретил Хелен.
Она заканчивала балетный класс и танцевала второстепенные роли. Мы познакомились в театре: она сидела на соседнем кресле и призналась, что очень хотела бы сегодня танцевать, но поставили другую девушку. Я любил театр, особенно балет, Чайковского и необычайные декорации к классическим постановкам.
Я видел ее танцующей, легкой и тонкой, лебедем и весталкой, крестьянкой и римлянкой. Хелен улыбалась, когда замечала меня в зале, но ни на миг не отвлекалась от череды па де муар и фуэте.
Мы стояли в гримерке, когда другие девушки уже ушли, я всегда ждал, пока они оставят нас одних: я им не нравился, одна из подруг так и сказала Хелен.
- Ты красивая. Настоящая балерина.
- Тебе нравится, как я танцую?- она почему-то считала, что танцует плохо, выкладывается недостаточно.
- Конечно, нравится! В следующий раз тебя возьмут примой, вот увидишь!- я обнял ее за тонкую талию и прижал к себе.
Хелен улыбалась, потом схватила меня за руки и потащила прочь из гримерки. Она была сильной, несмотря на тонкую фигурку.
Выйдя на улицу, мы взялись за руки, шел дождь, но она повела меня к набережной. Океан волновался, горели фонари. Она прижалась ко мне, потом отбежала, забралась на ограду, распрямилась, раскинула руки и закричала.
- Я люблю Джереми Робертса!
...

У каждого человека есть секреты, чаще всего такие, которых от них меньше всего ожидают.
Был у меня один знакомый, слыл ужасным скрягой, во время визитов у него были запрещены карточные игры, ненавидел букмекеров, если только узнавал, что кто-то имел с ними дело, немедленно прекращал знакомство. Я никогда не мог понять, откуда такая ненависть к азартным играм.
Спустя год нашего знакомства он спьяну признался мне, что ужасно азартен и играл в рулетку постоянно на протяжении нескольких лет, пока однажды не проиграл все состояние за один вечер. С тех пор он зарекся не просто подходить к казино, но даже иметь малейшее отношение к подобным развлечениям.
Пару месяцев назад в доме напротив поселилась женщина, я часто видел ее у церкви, всегда аккуратно и скромно одетую. Мой приятель хотел за ней приударить, но она отклонила его ухаживания. По его словам, она признавала лишь законные отношения.
Недавно увидел ее лицо на фотографии в прошлогодней газете, случайно оказавшейся у меня. Ее привлекали за проституцию.
Так и я однажды был безумно влюблен в сумасшедшую.
Нет, она не походила на безумных женщин с вздыбленными сухими волосами и бешеными глазами, пеной у рта и трясущимися руками. У нее в глазах жил ребенок.
Она очень любила белый шоколад и сливочную карамель, хлопала в ладоши и радовалась, когда я дарил ей ландыши. И в каждом жесте, каждом взмахе ресниц жил ребенок. Ей было семнадцать, когда мы познакомились. Огромные синие печальные глаза и аккуратно подстриженные короткие волосы под белой шапочкой. И улыбка. Такую улыбку я не видел ни у кого, кроме нее, беззаботную и по-настоящему счастливую.
.next.