Мы стояли у окна у самой батареи и робко выглядывали за занавеску. По очереди. Касаясь друг друга случайно, мы сразу вздрагивали и потом смеялись чуть слышно, чтобы не разбудить родителей.
За окном выпал снег и наметал сугробы у подъезда, снаружи на парапете образовалась снежная горка. Я осторожно, чтобы не скрипнуло, отворил раму, зачерпнул ледяной порошок обеими руками и блаженно окунул в ладони лицо. По щекам потекли водяные бороздки. Она прыснула, тоже зачерпнула немного снега и бросила в меня.
Снег стаял, и на подоконнике остались лужи, а из окна тянуло холодом, поэтому я поспешил закрыть; я боялся, что она простудится. Она улыбалась так забавно, как могут улыбаться только дети. Дети, у которых нет будущего.
Я помню, как однажды мама сказала мне, что иногда люди умирают не только от старости, но и от болезни, от несчастных случаев, глупостей… Что люди умирают просто так. Когда они как никогда больше жаждут жить, они попадают под поезд жизни. Я тогда думал всю ночь и уснул в слезах. Мое сердце разрывалось от жалости к ним, от неспособности помочь, протянуть руку.
У сестры туберкулез появился так внезапно, я даже не успел заметить, как. Я даже не помню, как вдруг оказался в комнате, а она захлебывалась кровью из горла и плакала. Ей было страшно.
Мама иногда тихо шептала себе под нос, когда спала, она бормотала имя сестры и слеза капала со щеки на подушку. А я простаивал на коленях у иконы в спальне родителей.
Днем никто ничего не говорил друг другу, все улыбались. Мы чаще стали ездить в парк с аттракционами и на море, мы казались счастливыми, но все это было как-то приторно натянуто. Она все равно все понимала, она сама меня и спросила, не знаю ли я, когда она уйдет на небо. Она мечтала гулять по облакам и петь вместе с ангелами. Я говорил, что она никогда не уйдет от меня, но она смеялась и называла меня глупым.
Ей было одиннадцать, но я был готов поклясться, что она старше меня лет на десять. И вот она улыбалась так счастливо и беспечно, как она всегда улыбалась, когда была счастлива. Мы тайком смотрели на наступающую зиму.
Она любила есть белый и пушистый снег тайком, пока я отворачивался проверить, не проснулась ли мама: мы давно должны были лечь спать; но фонарь за окном и пурга манили нас своей теплой романтикой. Я замечал ее шалости и грозил пальцем, но она корчила смешную рожицу и продолжала. Снег валил, а нам было тепло и хорошо в небольшой детской, мы были вместе.
- Ты веришь в чудеса?- шепотом спросила она, рассматривая меня большими карими глазами. На ее худом лице она казались просто огромными и блестели. У нее температура, понял я, подошел, обняв, отвел от окна. Она села на кровать в темноте, я зажег ночник.
- Так веришь или нет?
Я вспомнил, как позавчера не спал всю ночь, пока она была в больнице. Я был один и в пустой квартире так остро ощутил, как я люблю ее. Моя сестра. Доктор сказал, что ей лучше. Через месяц мы едем на юг. Ей станет лучше. Лучше.
Я улыбнулся, наклонившись к самому ее маленькому ушку, чуть слышно прошептал:
- Конечно, глупая. Если не верить, они не сбудутся.
Она чмокнула меня в щеку, улыбнулась, заправила пряди тонких черных волос за уши.
- А какие они, ангелы?
У меня что-то сжалось внутри, я никогда не верил, что могу потерять ее.
- Добрые и красивые, как ты. Ты маленький ангел.
- Тогда мы подружимся. Я буду смотреть на тебя сверху, прямо на твою макушку, на маму, как она наконец будет счастлива. Я хочу, чтобы все люди были счастливы. Как я, ведь я буду гулять по облакам…
Она уснула, я еще долго смотрел на худое личико, волосы, разметавшиеся по подушке. Я сжимал и разжимал кулаки от бессилия помочь. Ну почему небо забирает себе все такое невинное и дорогое? Почему? Мне хотелось кричать, но я лишь уснул.
Ей и правда стало лучше. Только ненадолго. Потом мама только плакала, а я смотрел на небо и все спрашивал: «Ну так какие они, эти ангелы?»

Я помню, как падал снег и в дрожащем желтом свете фонаря ее глаза мерцали двумя бездонными пропастями. И каждая снежинка, касаясь ее щек, таяла и тоненьким ручейком стекала к изогнутой линии губ.
Стояла середина ноября и черные, холодные вечера наступали рано, не оставляя времени промозглым дням надоесть. Лишь стрелка часов переваливала за шесть, мы исчезали из этих повседневных забот, скрывались от города, бежали прочь и вот мы уже сплетаемся в страстных объятиях, согревая друг друга, ловя каждый взгляд.
Она говорила всегда чуть слышно, и облачко пара от ее нежных слов устремлялось куда-то к фонарям. Звезды прятались за мутными снежными тучами, улицы пустовали, и лишь случайные прохожие изредка показывались из-за поворота на нашу улицу....next...

Комната. Четыре бетонных стены. Светлые обои и шторы задернуты, но ветер относит их прочь. Ледяной паркет и выстуженный воздух. Осень гуляет по квартире, сидит на скрипящем стуле, печатает на страшной и старой, но все еще родной клавиатуре.
Никого. Даже эха нет, ничего нет. Все, что было чуть живо сдохло от холода. Я выморозил все отсюда.
Странно, что что-то проходит, меняется, и это что-то не дает мне покоя. Я схожу с ума. У меня прогрессирует раздвоение личности и паранойя. О шизофрении я тактично помалкиваю.
- Детка, у тебя нездоровый взгляд и все такое…
- …, все такое у меня как раз здоровое.(с.)
Холодно. И мысли, мысли, миллионы мыслей…
Я всегда мечтал написать книгу. Может, однажды я приду к этому, но сейчас… Сейчас я какой-то не такой, как всегда.
Я не понимаю, но мне трудно стало читать книги. Я еле-еле дотягиваю до середины, а потом они начинают казаться мне бредом. Или я что-то не понимаю, или это действительно бред, но я возвращаюсь к истокам.
P.S.посоветуйте мне какую-нибудь книгу.

Иногда казалось, что небо падает вниз, стекая каплями по мутным стеклам автобуса.

 Я стоял в одиночестве на остановке, и серый тусклый свет отражался от прозрачных линз. По эстокаде с воем и скрипом тормозов проносились машины, яркие и грязные, ревущие или бесшумные, но неизменно плюющиеся гарью выхлопных труб. Я любовался этой синтетической отвратительной красотой и не мог объяснить внезапно проснувшуюся слабость к дымным эстокадам.

 Быстрым шагом я шел вдоль длинного оживленного проспекта, на меня смотрели глянцевые лица моделей с рекламных щитов, улыбаясь фальшивыми улыбками. Они видели город, осенний ноябрьский город вместе со мной, слепыми бумажными глазами провожая автомобили. И я не знал, думают ли они о том же, о чем думал я или о чем-то своем.

 Асфальт покрывался капельками грязи и дождя, а мои мысли путались и сплетались в клубок, но я молчал. Молчал о многом таком, о чем хотелось кричать во всю глотку, выбегать на проезжую часть, бросаться под машины и изменять мир. Это глупо, да, это так романтично и так похоже на меня в лучшем проявлении осенней депрессии.

 И я спускался по скользким ступенькам перехода, этого заплеванного и отвратительного городского подполья, немного криво ухмыляясь целующейся паре.

 И я не зол и не расстроен, меня не тянет на подвиги, я меланхоличен, как всегда.

...

Была бы жизнь, как фотошоп: тут подрезал, там подрисовал; глядишь – а все счастливы.(с.)

Она всегда казалась мне какой-то отрешенной, ходила с плеером и изредка кивала головой в такт музыке или не музыке, может, мыслям, но я это так и не смог узнать. Она оставалась чужой на протяжении многих лет, когда я знал ее, встречал каждое утро по дороге на остановку. Она быстрым шагом перебегала улицу, не смотря по сторонам, так что машины иногда с визгом тормозили прямо в миллиметре. Я пару раз видел это, и мое сердце сжималось в комок при мысли, что завтра такая машина не остановится и…
Она не боялась, вынимала наушник и, улыбаясь, говорила, что остановится. И я верил каждому ее слову. В эти мгновения, даже если бы она мне говорила, что Земля стоит на черепахах, то я верил бы всецело и отдал жизнь за эту идею.
Глупо? Да, она тоже мне так говорила, хотя я готов был ручаться, что через секунду она забудет мое имя. Имена никогда не играли для нее роли, да она и не скрывала, что не помнит.
Сначала мне казалось, что я люблю ее, как никого прежде и готов был часами ждать, пока из-за поворота покажется ее черная куртка.
Только ждал я лишь однажды, да и то потому, что мой автобус все не шел, а она легко пересекла расстояние и, оказавшись рядом, вскинула голову, скосив на меня насмешливый взгляд.
Потом она прищурилась и залезла в подошедшую маршрутку.
И всегда она была чужая, далекая и вечно с плеером.
И порой мне хотелось вырвать наушник из ее уха, разбить этот чертов плеер, вернуть ее.
Вернуть, чтобы она больше не возвращалась в этот эфемерный мир, но я лишь вышел пораньше на следующий день и, оглядываясь, только бы не встретить ее, залез в подошедший сразу автобус.

Что-то мне кажется, что количество гениев на квадратный метр начинает зашкаливать.(с.)

Я сегодня понял, что хочу ответить каждому, кто хочет что-то узнать обо мне. честно отвечу на 1 любой ваш вопрос.

для -Alfirin-

С каждым вдохом становилось труднее дышать, но легкие все вбирали и вбирали в себя ледяной обжигающий воздух. Холодно.
Она поежилась, поплотнее закутавшись в шаль, под которой было тонкое шелковое платье. Вокруг был только снег, на тысячи миль вокруг простиралась пустыня.
- Эй!- эхо прокатилось над землей, гулко отзываясь где-то вдалеке.
Она снова поежилась, на ее ресницах застыл иней, они казались белыми.
Никого, только ветер свистит, гоняет снежинки, колющие кожу, пробирающиеся в легкие.
- Я не знаю, где, но ты, слышишь, отпусти меня,- шепчет она еле слышно.
Ее дыханье порывисто, со свистом она выдыхает и выдыхает воздух.
Все исчезает, под ногами уже камни мостовой. Она идет вдаль по людной улице, но прохожие не оборачиваются на нее.
Ее шаги все быстрей, скоро она выходит на площадь перед костелом. Там шумит толпа, бродячие комедианты устраивают представление, сказочник только что начал новый рассказ.
Девушка останавливается, слушает обрывки слов.
- Он искал ее вечность, пока конь не пал под ним, пока ноги не сбились в кровь, пока солнце не упало на землю. Тогда яркой вспышкой упавшей звезды осветился мир, и Принц увидел ее, стоящей на берегу обрыва. Там внизу рокотали волны и чудовища плескались у ее ног, но юноша был храбр и разрубил мечом панцири страшных рыб и морских кракенов…
Сказочник сидел на ступенях церкви, почесывал бороду и говорил тихим и в то же время звучным голосом, чтобы все могли слышать его речь.
Дети расположились кружком вокруг рассказчика и жадно ловили каждое его слово. Девушка подошла ближе, поправила шаль и перебила....

Как только со столами было покончено, я развел огонь в очаге, сходил наверх к себе, принес пару перьев, чернильницу, слегка потрепанный лист пергамента, разложил все это на самом близком к свету столе и, почесывая кончиком пера в затылке, принялся усердно сочинять.
Мягко говоря, мыслей не было вообще никаких, а дурацкое письмо все не лезло из головы. За окнами незаметно потемнело, теплый, оранжевый свет огня освещал помещение, оставляя значительную часть пространства в темноте. Потрескивание поленьев, теплое дыхание камина успокаивали, создавали домашний уют. Хельга исчезла в кухне и не показывалась, а ее отец, желавший со мной о чем-то побеседовать, все не шел....

Лопоухий эльф сидел на цветке голубого колокольчика, и каждый раз, когда он раскачивал соцветие туда-сюда, вниз осыпались снежные шапки, укутавшие листья цветка, при этом он щурился от удовольствия и его уши поднимались торчком. Колокольчик чуть слышно позванивал, а звезды, такие далекие, казалось, подмигивали маленькому эльфу, улыбались нежно-желтым светом среди темноты октябрьского вечера. Хлопья снега валились вниз крупными мухами, и эльф высовывал язык, чтобы поймать хоть одну.

Внизу, на зеленой траве, припорошенной снегом, прямо под цветком спал огромный пушистый кот, который недовольно шевелил усами, когда снег с цветка осыпался ему на голову. Его серая шерсть, мягкая и густая, порядком промокла от растаявших снежинок, но некоторые снежные хлопья не успели растаять. Кот полузакрытыми глазами лениво наблюдал за эльфом, когда тот, обхватив стебель колокольчика, спустился вниз, забрался ему под бок и, кряхтя, зарылся в теплый мех. Кот обнюхал эльфа, пощекотал усами, а эльф лишь сонно улыбнулся и тихо засопел.

Сверху на них смотрели звезды, выхватывая из темноты хороводы танцующих снежинок.

.

.

.

Снег сыпется вниз, путается в волосах, ресницах, тянет мечтать и как никогда хочется слушать сказки, зарывшись в плед, с чашкой дымящегося чая в руках, обжигающего и губы и пальцы. Ave Maria льется по комнате, тускло освещенной настольной лампой, тепло, за чуть запотевшими стеклами танцуют снежинки в столбе фонарного света, редкие прохожие оборачиваются на окна, там где-то далеко поют ангелы, там где-то далеко...

Фронт становится трудно сдерживать, воины погибают от болезней, дезертируют, сдают оружие, перевес сил чудовищен. Интегралы берут верх над здравым смыслом, битва за площадь криволинейной трапеции проиграна, на очереди сражение под стенами геометрической крепости. А ведь до конца еще далеко, впереди главная битва, решающая ход сражения, но войско все еще держится, все еще верит в победу.

Кто-то говорит, что если веришь, то сбудется, нэ?

На улице накрапывал мелкий противный дождик, и я, поплотнее закутавшись в плащ, широким шагом пошел, куда глаза глядят. Вокруг стояли двухэтажные дома, покрытые когда-то желтой, а теперь серой и облупившейся краской, грязные провалы окон внушали какое-то уныние, дорога, разбитая, сквозь мостовую которой проросла жухлая трава, вела к центральной площади.
Это должно было быть сердцем города, но походило на какую-то непролазную дыру, как и весь этот городишко. Людей не было, лишь изредка редкий прохожий быстрым шагом пересекал улицу и скрывался в дворах-колодцах, от тишины становилось не по себе....next...

Отвратительное начало не предвещало ничего хорошего, поэтому я снова поднялся, убедившись, что она уже ушла, спустился вниз, подошел к прилавку в надежде отловить Хельгу. Хотелось выпить чего-нибудь покрепче чая, но я решил твердо завязать с выпивкой хотя бы до возвращения. Что-что, а напитки в этом городишке обладали убойным действием на мой столичный организм, отличаясь непомерной крепостью и вызывая дикое похмелье.
Следы вчерашнего дебоша никуда не исчезли: лавки по-прежнему были перевернуты, а черепки глиняных кружек валялись на полу, во всей зале никого не было, пока я деликатно не покашлял.
Появилась Хельга, широкими шагами пересекла залу, подошла вплотную и зло бросила:
- Чем могу?
- Можно чай? И чего-нибудь поесть?
Меня смерили раздраженным взглядом, так что я подумал, не стоит ли кто-нибудь за моей спиной, потом, я уселся на единственную лавку, стоящую прямо, а Хельга скрылась в кухне. Я уже начал клевать носом, когда передо мной на стол шмякнулась глиняная тарелка с чем-то вязким и гадким на вид и дымящаяся кружка.
- Вот.
- Эй, Хельга, что случилось?- я схватил ее за рукав блузы, когда она собралась уйти, ее карие глаза в упор уставились на меня.
- Что эта женщина делала у тебя? Вы любовники?- ее нижняя губа чуть подрагивала.
- Нет, конечно. Она пришла сказать, что несогласна на мое предложение. Разве тебя волнует моя личная жизнь?
- Ни коем образом, прошу прощения, приятного аппетита,- скороговоркой выговорила девушка, но я перебил ее.
Я вдруг подумал, что…
- Я вам симпатичен?- она смущенно отвернулась, но я был настойчив.- Скажите же, что вы молчите?
- Нет, нисколько, позвольте мне идти. До возвращения отца у меня много дел.
- Но, подождите. Вы ведь знаете эту женщину?
- Да. Вивьен. Ее все знают, но мой отец имел с ней неприятности, он раньше хотел, чтобы она пела у нас, давно еще, когда мы только приехали сюда, развернули дело. Нам нужна была какая-то изюминка что ли, чтобы привлечь посетителей, а певица очень даже подходила. У нее отвратительный характер, все мужчины города от нее без ума.
- Думаю, у нее нет с этим проблем,- я скептически пожал плечами. Мои суждения казались верными.
Хельга прикусила губу, задумалась, потом, опершись рукой о стол, продолжила.
- О, вы же не знаете, что она нездешняя, а ее муж был каким-то городским чиновником, они должны были жить здесь, чтобы наблюдать за ситуацией на границе государства, он все время писал письма и отправлял с гонцами. До столицы отсюда очень далеко, поэтому гонцы бывали не так часто, а теперь после его смерти сюда только раз в месяц приезжает из соседнего крупного города подвода с почтой, а нам самим туда около дня езды. Так вот каждый раз, когда приезжал гонец, все девушки принаряжались, стараясь ему приглянуться, вдруг заберет с собой? Все конные мне тогда казались такими красивыми, галантными кавалерами из высшего общества,- она улыбнулась, заправила выбившуюся белокурую прядь за ухо.- А после смерти мужа она ни с кем не жила, как ни странно. Все мужчины, которые хотели провести с ней ночь, больше близко к ней не подходили. Люди говорят, что у нее есть таинственный любовник, приходящий в ночь на полнолуние из лесной стороны, некоторые видели, как кто-то выходит из ее дверей… А вообще она ни с кем… Вот так.
К концу рассказа девушка таинственно понизила голос, чтобы только я мог расслышать.
- Я думал, что она шлюха.
Светлые брови трактирщицы взлетели смешными дугами.
- Что? Как? Нет… Нет! Она всем отказывает!
Я еще раз пожал плечами, отхлебнул чая.
- Я с ней спал. За деньги.
Хельга закатила глаза.
- Ты со всеми за деньги спишь?
Я поперхнулся чаем, потом рассмеялся.
- Нет, только за очень большие деньги. И желательно в удобной большой кровати с шелковыми простынями и королевой под боком.
Девушка прыснула.
- Ну тебя, я серьезно же… А, черт с тобой, я пошла, дел полно.
Подол ее желтой суконной юбки скрылся в дверном проеме, а я выпил чай, с сомнением глянул в миску, передумал это есть, поднялся и, широкими шагами покинул залу, окунаясь в пасмурный свет нового дня..

Уже забыл ковер ее шаги,
Уже исчезла ее щетка из стакана,
И на столе открытые духи
Никто не разольет вот так случайно.

И больше не шипит магнитофон,
На громкости волну всегда теряя,
И не трещит, не звонит телефон,
Все больше сообщений выдавая.

Не повернется ключ ее в замке,
И не сгорят в духовке сухари,
Не сушатся орехи на плите…
Так пусто стало, что ни говори.

И не уйдет она, забыв закрыть окно,
В замке уж не останутся ключи,
Ты не пойдешь вскрывать ее «Рено»,
Когда она захлопнет две двери.

И вроде ты спокоен пару дней
И вроде ты решил уже давно,
Что вам пора было расстаться с ней,
Ты все еще скучаешь без нее.

Проснувшись однажды утром и сощурив глаз на слепящее солнце за оконным стеклом лоджии, Джин вдруг поняла, что умрет. Не сегодня, так завтра, несмотря на это солнце, яркое небо и смятое одеяло, валяющееся на кафельном полу шахматной расцветки. С этой неожиданной мыслью она выпуталась из простыней, поднялась с кровати, поправила бретельку на маечке, взъерошила короткие волосы и отправилась на кухню делиться этой ошеломляющей новостью. Как ни странно, но ей совсем не было страшно и плохо, даже наоборот появилась какая-то интрига.
На кухне никого не оказалось, как и во всей квартире, что было довольно странно, потому что обычно утром она находила спящими по всем углам самых разных людей, в число которых входили как закадычные друзья, так и вовсе впервые увиденные ей незнакомцы.
Эта ее квартира вообще представляла собой три комнаты почти совсем без мебели, заваленные окурками, вдоль стен выстроились аккуратные пирамиды бутылок, которые, казалось бы, давно должны были быть разрушенными, но держались намертво, спаянные очередным постояльцем-архитектором.
...loves...

Утро… Лучше бы оно не наступало вовсе, да впрочем я бы не назвал эту хмарь утром из-за отсутствия хоть каких-либо отличий от вечера. Отвратительная погода, отвратительная головная боль. Я поймал себя на мысли, что я просыпаюсь с таким настроением уже каждый день. Пора завязывать с выпивкой, а лучше уехать обратно в столицу.
Да! Как я соскучился по тесным улицам, каретам, злым извозчикам, тротуарам, мощеным улицам, домам с лепниной и лачугам на окраинах!

Я уже было поднялся, но в последний момент понял, что не могу этого сделать… Мое тело не слушалось меня и новый приступ головной боли охватил сознание. Я мучительно прикрыл глаза, прикусил губу и с усилием встал, кое-как оделся, собрал волосы, потом вышел из комнаты, слегка пошатываясь добрел до лестницы, а там… Меня втолкнули обратно в дверной проем так, что я упал ничком, к счастью, на стоявшую рядом кровать.

Я даже не сумел разглядеть, кто это был, как чье-то лицо оказалось вплотную с моим и чьи-то губы… Стоп!
- Что за бред тут происходит? Вы тут совсем с ума все посходили?
На меня удивленно смотрели глаза Вивьен, которая уже успела расстегнуть ворот моей рубашки.
- Я думала, что…
Я был взбешен. Что себе позволяет эта женщина, в конце концов?
- Думала? Ты что вообще делаешь в моей комнате, какого дьявола лезешь ко мне со своими поцелуями, черт тебя дери?
- Но мы же…
- Что мы? Мы никогда не было и быть не может, как ты понять-то не можешь? Это просто все. Теперь иди вон отсюда, до свидания, Вивьен. Жду на репетицию к пяти вечера.
Она взглянула на меня еще раз уже холодно и зло бросила:
- Я не приду. Я посмотрю на вас из зала. И буду свидетелем вашего поражения.
Внутри меня что-то с грохотом обвалилось, Внезапно пробежал какой-то нервный холодок, приступ пульсирующей боли накатил с новой силой. А вдруг у меня и правда будет провал, вдруг я… Я тряхнул больной головой.
Боль залила виски раскаленным железом, но теперь у меня был стимул чтобы выиграть этот спор.
- Может и будешь, но не сейчас. Сейчас ид спать. С кем-нибудь другим, Вивьен.

Я захлопнул дверь перед ее носом.

Just Another Guy (10:45 PM) :
подарок)
Just Another Guy (10:45 PM) :
тебе лично)

*из воспоминаний Винсента Ришелье*
Меня выставили за дверь, все еще смеющегося и не совсем понимающего в чем было дело. Видимо, губернаторской дочке так и не пришлось провести пару часов в моем прекрасном обществе. В общем, я не могу сказать, что был разочарован подобным исходом событий, просто губернатор как-то прохладно стал относиться к моей персоне, что меня насторожило, но я все-таки не стал унывать.
Уже совсем сухой я снова оказался под проливным дождем, вымокнув до нитки. Так я и решил пойти навестить ресторанную певицу, столь любезно согласившуюся разделить мое одиночество.
Ви… ...

*из воспоминаний Винсента Ришелье*
Меня выставили за дверь, все еще смеющегося и не совсем понимающего в чем было дело. Видимо, губернаторской дочке так и не пришлось провести пару часов в моем прекрасном обществе. В общем я не могу сказать, что был разочарован подобным исходом событий, просто губернатор как-то прохладно стал относиться к моей персоне, что меня насторожило, но я все-таки не стал унывать.
Уже совсем сухой я снова оказался под проливным дождем, вымокнув до нитки. Так я и решил пойти навестить ресторанную певицу, столь любезно согласившуюся разделить мое одиночество.
Ви… Нет, она совсем не походила на нее. Ни одной чертой своего милого личика, ни одним локоном темных волос, ни одним изгибом тела.
Очередная продажная женщина. Самая, пожалуй, дорогая шлюха в городе, но я знавал их всех, и ничем они друг от друга не отличаются.
Ее глаза томно пылали, когда она глубоким голосом что-то напевала себе чуть слышно. Мы сошлись на том, что она выступит вместе со мной, будет петь мои песни, а я буду говорить что-нибудь интересное. Или неинтересное. Неважно. Во всяком случае, мы будем красивой парой для такого грязного и захолустного городишки.
Я ушел, насвистывая себе под нос какую-то веселую мелодию, а она, развалившись на простынях, завязывала шнурки на корсаже.

Ви, вновь и вновь я думаю о вас. Все мои мысли принадлежат вам, хотя я начинаю забывать ваши драгоценные для моего сердца черты. Вы медленно превращаетесь в прекрасное прошлое, такое сентиментальное и чуждое мне. Вы больше не моя богиня, Ви. Тысячи минут, посвященные вам, стали для меня чем-то забытым, как и те вечера, проведенные вместе с вами. Я был совершеннейшим мальчишкой, я ждал вас каждый день, с тех пор как вы исчезли. Спасибо вам, Ви, вы отучили меня чувствовать. Теперь я актер. Успешный актер уже не вашего театра.

Я тряхнул мокрой от все еще не кончавшегося головой, отгоняя мысли, начинающие раздражать меня. В трактире была пара человек, Хельга вытирала столы, а хозяин сидел у очага, кочергой шевеля угли. Тихо потрескивал огонь и скрипели стулья и половицы под ногами. Меня окутал какой-то домашний уют, и улыбка Хельги показалась мне ярче солнца.
- Вы расскажите нам что-нибудь? Пожалуйста, Винсент,- ее карие глаза умоляюще смотрели на меня, но я почему-то устал и чувствовал себя разбитым и выжатым.
- Извини, не сегодня. Принеси мне чего-нибудь покрепче.
Через пять минут на стол сердито брякнулась кружка. Настой был какой-то странный, темный и пах травами, но когда я сгоряча сделал большой глоток, мое горло перехватило.
Думаю под конец вечера я сам бы уже и не смог подняться к себе. Тогда уже собралось прилично народа, толпа шумела, смеялась, стучали кружки, Хельга мелькала размытым пятном перед моими глазами. Видимо, я начал нести какой-то пьяный бред, потому что все внимательно слушали, даже аплодировали и кричали ура и браво, но я все-таки до конца не уверен…
Кончился мой пьяный триумф тем, что я проснулся под столом в углу, покрытый приличным слоем пыли, и мало того, вставая, я стукнулся головой об лавку.
В зале никого не было, поэтому я, повоевав с летающими перед глазами звездами, поднялся к себе, там, не раздеваясь, упал на кровать.

Перед глазами темнеет, плывет. Я падаю обратно на диван, уже не пыьаясь с него встать.
Больно. Красные глаза режет на свет. Жжет и я отворачиваюсь, смотрю в пол. Люди, наверное, считали, что я плачу. Нет. Просто мне было больно на них смотреть. Шарф скрывает пол-лица, но воспаленные веки не скроешь, как не скроешь тетради с записками, незаконченные стихи, мысли.
Хромаю. Трогательно так, совсем чуть-чуть, и даже теперь, когда тепло я кутаюсь в шарф. Мне все еще холодно, но, несмотря на это, я распахиваю окна и дышу осенней прохладой. Я верю в жизнь.

P.S. разбит, потерян и вообще прекрасно себя чувствую.

* * *
Стояла промозглая парижская осень, когда холод проникает под плащ, дождь попадает за воротник и когда как никогда хочется держать в руках бокал с горячим глинтвейном. Под ногами хлюпали лужицы, и серое небо уныло смотрело вниз на редких прохожих. Ветер подвывал где-то под крышами домов и погашенные фонари как-то особенно тоскливо маячили черными долговязыми силуэтами на фоне домов, стоящих вплотную друг к другу с кое-где облезшей краской фасадов.
На стекле оседали капельки и то и дело скатывались вниз, оставляя мокрые дорожки, но в кафе было тепло и уютно...

*
Он стоял у дверей гостиницы, где они с Адольфом снимали номер, и мял в руках написанную аккуратным мелким почерком записку. Погода испортилась, и накрапывал противных холодный дождь, его тонкая шея была обмотана шарфом, а руки он держал в карманах пальто. Он ждал ее.
Стук каблучков по мостовой, серое пальто, перехваченное пояском по талии, аккуратная шляпка, и спокойное лицо.
- Вы пришли.
- У меня был выбор?...