Я осторожно надорвал конверт без адреса. Может губернаторская дочка? Или одна из расфуфыренный провинциальных куриц, который воображают себя утонченными аристократками… Правда запах духов отнюдь не походил на местное варево из розового масла и лаванды. Ничего общего. Незнакомых, холодный, нежный и ненавязчивый.

Бумага была желтоватая. На таких пишут романтичные любовные стихи… Я как-то писал в альбомы, пока не надоело. Мои стихи… Они ничтожно смешны. Они про любовь, которую я никогда не испытывал к особе, которой они посвящались. Они были ложь.
Я тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, лезущие как всегда не вовремя в голову.
Шурша в пальцах, потекли слова, написанные красивым аккуратным почерком…

«Вы, вероятно, помните… Вы забыли что-то в моих объятиях. Я была готова ждать вас, но, увы, уже нет желания видеть ваши чуть дымные глаза. Вы каждый раз заставляете меня думать неправильно об актерах, Винсент. Я не дарю вам поцелуев и роз, никогда не стала бы дарить вам любовь. Вы слишком большая мразь, чтобы быть рядом. Сейчас вы смеетесь, я знаю. Я многое о вас знаю, и вы никогда не сможете столь же много узнать обо мне. Я тоже смеялась бы, когда писала эти строки, если бы не задыхалась слезами. Я рыдала, Винсент, пусть моя боль будет вашей заслугой, хотя вы не можете знать, кто я и зачем шлю это письмо. Считайте это угрозой или предупреждением, признанием в любви или обвинением в холодности. Я не имею больше возможности продолжать, время не моя привилегия. Прошу простить за непонятность, но это все что я могла себе позволить написать вам. Я роняю слезы на вашу честь, вашу свободу, вашу жизнь. Никогда не люблю. Навсегда не ваша.
До свидания.

P.S. не пытайтесь узнать, кто автор, потому что я вас больше не вынесу. Мы слишком долго не имели возможности быть вместе.
P.P.S. вы должны мне поцелуй».

Наверное, со стороны у меня было лицо человека, случайно наступившего на грабли. Что это за бред? О, боги, как я жестоко ошибался…
Любовные письма много-много лучше надушенной писанины безумный дамочек, страдающих манией преследования…
Я опрокинул на себя всю лоханку с водой, тряхнул мокрыми волосами, разбрызгивая капли по мрачной страшной комнате моих ночных кошмаров… Брр… Чтобы еще раз сюда занесло…
Наскоро одевшись, я хлопнул входной дверью, как-то не очень страдавшей от отсутствия замков и смазки петель… Скептически поморщившись от громкого удара, я слетел вниз, чтобы лестница не успела развалиться, пока я спускался.

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

Я проснулся в холодном поту, и что-то внутри еще не перестало судорожно хвататься за воздух. Перед глазами все еще стояла девушка-нимфа, поднимающаяся над поверхностью воды. Куда она идет? В небо?
Я тряхнул головой, отгоняя полуночный бред. За окном уже взошло солнце и доносился шорох суеты, какая может быть только в маленьких провинциальных городах. В столице утро похоже на рой ос, несущихся по своим делам, а здесь…
В дверь постучали.
Черт, ну почему они не могли подождать хотя бы пять минут?! О, если этот город так грязен и отвратителен, то почему ему не оставить меня в покое? Я поднялся с кровати, которая недоброжелательно скрипнула, кое-как оделся, но волосы… Стричь, стричь и только стричь, а с модными локонами по провинциям не погуляешь.
- Какого дьявола вам надо? – мне показалось, что вежливый тон как-то не соответствовал словам…
- Простите, господин Ришелье, но я думал, что вы уже встали…
- Который час?
- Половина одиннадцатого.
Проклятье! Полдня коту под хвост… И никто не мог разбудить… Я откровенно злился, потому что головная боль, которая соизволила внезапно о себе напомнить, и кошмар, который все еще не хотел забываться, действовали на нервы. Хотя никаких дел у меня не было и быть не могло, а в столицу я не торопился, следовало успокоиться и поехать на прогулку верхом. Вечером я обещал посетить губернатора.
Тут я вспомнил о ресторанной певице, проступившей как бы сквозь сон.
- Господин Ришелье?
- Простите, задумался,- какой-то я вообще рассеянный стал.
Передо мной стоял невысокий слуга в потрепанной ливрее, держащий в руке пару конвертов, и нервно смотрел в мою сторону. Интересно на кого я похож?
- Так что вы мне хотели передать?
Слуга внезапно смутился и потупился.
- Ну, это ваши письма, а еще губернатор просит вас выступить на сцене нашего городского театра. Понимаете, к нам так редко приезжают гости…- маленький человечек смущенно затеребил ворот ливреи,- Горожане были бы рады, увидеть вас…
- Но как? Я же не могу…- Внезапно меня поразила мысль. Что я никогда не играл на сцене один. Сам с собой, – так быстро подготовиться, так что через пару дней я с удовольствием, а сейчас вы меня простите, но я желал бы привести себя в божеский вид и пойти на прогулку.
- Да-да, конечно. Не смею вас более задерживать.
Он кивнул, и каблуки застучали по шатким ступенькам гостиничной лестницы.
Я еще пару минут посмотрел ему вслед с какой-то ностальгией, а потом в зеркало уже на себя и с ужасом…
Отвратительное утро. Какие-то письма в конвертах я бросил прямо на незастеленную кровать. Потом прочитаю, когда вернусь, а может, и вовсе сожгу в камине внизу. Письма всегда красиво горят, особенно когда в них хранится чья-то память и чувства.
Меня привлек только запах духов, иначе я бы даже и смотреть не стал эту будничную писанину…

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

Грязные обои, грязные простыни, грязные полы… Да вообще меня передернуло, едва моя щека коснулась подушки. Я с досады выкинул все это барахло в распахнутое немытое окно. Лучше спать в собственном чемодане, чем здесь.
Мне было противно, плохо, от выпитого кружилась голова, а мысль пить воду надо из графина на прикроватном столике подвергла меня в первобытный ужас. Лучше я умру так просто. От старости.
Мне удалось уснуть лишь под утро, когда небо начало розоветь и соловьи уже не пели. Мне приснилась Ви.
Мы шли по тенистой аллее, где-то в глубине заросшего старого парка, где и я, и она когда-то бывали, но давно забыли о том, что именно здесь хранилась наша тайна. Мы шли молча, держась за руки, переплетая тонкие пальцы, она чуть заметно улыбалась такой прозрачной утонченной улыбкой. Я любовался ее тонкими бровями, изогнутыми в прихотливом удивлении и ожидании. Я не мог поверить, что рядом идет чужой мне человек. Я не хотел в это верить.
Под ногами шуршали листья, один маленький оранжево-бурый пристал к ее маленькой атласной туфельке, подол ее платья касался земли, мои сапоги едва слышно утопали в мягком ковре. Ветви свисали низко, изредка я задевал их, и на меня обрушивался водопад мокрых от дождя опадающих листьев. Мы смеялись, наши голоса нарушали одинокое безмолвие леса.
Деревья укоризненно смотрели на нас свысока, давая осознать, что мы своей любовью и смехом оскорбляем древнюю твердыню.
Она вела меня лабиринтами тропок, плутая вдоль озер, лужаек, укромных уголков. Это была ее новая, совершенно чуждая, но увлекательная игра.
Мы остановились у темного пруда, из которого выходила девушка. Скульптура казалась живой в неуловимой игре света в кронах лип.
- Я никогда прежде здесь не был. Почему?
Ви улыбалась. Холодно и жестоко.
- Поцелуй меня. Я покажу тебе кое-что.
Я был опьянен ароматом ее пряных духов и ее притворной страсти. Я все еще не мог поверить в то…
- О, Ви. Вы прекрасны, - наши губы соприкоснулись в поцелуе.
Она прильнула ко мне, зарылась в мои волосы, порвала воротник…
Мы были слишком рядом.
Когда она толкнула меня в пруд, я все еще чувствовал вкус ее нежных бледных губ.
Пруд оказался бездной.
- За что, Ви? Я…
- Вас больше нет, Винсент. Есть только актер по имени Винсент Ришелье. Да, не забудьте передать ему привет от меня.
Падая, я расслышал удаляющийся звук каблуков и ее смех.

Меня бросило в жар, и я сел на кровати, очнувшись от кошмара.
За окном наступил новый день.

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

Я просидел не меньше получаса, утопая в дымном мареве и приторно шепчущем голосе, хотя несколько раз порывался уйти. От отвратительно сладкого портвейна меня мутило, и по спине ползали мурашки. Я хотел убежать прочь, но не мог подняться с места. Я должен был видеть ее лицо, только потому что меня гипнотизировал ее голос. Внезапно я понял, почему здесь сегодня собралось так много народа. Так я раз за разом наполнял себе стакан из грязного хрустального графина, пока перед глазами не осталась только тонкая фигурка на импровизированной сцене.
Тогда я поднялся и, пошатываясь, направился к певице.
Какой-то сонный официант пытался меня остановить, но я слишком сильно желал знать…
- Сударь, вы пьяны. Сядьте, пожалуйста, иначе мне придется сопроводить вас…
Я отмахнулся.
- Оставьте. Я трезв, как никогда,- и прекрасно чувствую, как мысли плавно утекают в никуда, а еще вру без тени раскаяния…
Мужчина не ослабил хватки, а лишь потащил меня к выходу.
Я механически откинул волосы со лба и улыбнулся абсолютно нагло, как улыбаются только актеры.
- Полегче, друг. Лучше скажи, кто эта милашка, что так дивно поет? – я хотел добавить "бездарные композиции", но воздержался. Мало ли, вдруг хозяин их заведения сам придумал…
- А, тогда что ты сразу не сказал? Иди и сам спрашивай, - официант отпихнул меня и поплелся куда-то в глубь зала.
Я неслышно прокрался к сцене. Пьяная наглость тянула меня на подвиги.
И тут я разглядел ее черты…
Боги, как она была похожа на Ви… Ви, о Ви, как я любил вас… Длинные тонкие пальцы, унизанные кольцами, темные миндалевидные глаза, высокие скулы, тонкий гибкий стан, по моде затянутый в атлас… Прости, дорогая, актеры так непостоянны, а светские львицы редко так долго увлекаются актерами… Много времени утекло с тех пор, а случайная встреча в Королевском парке этой осенью… Глупость. Случайность. Вы постарели, Ви. Я… Все еще помню ваши прохладные, но пылкие, такие искусственно-аристократические поцелуи. Зря, о боги, зря вы пытались что-то вернуть. Вернуть что-то давно погибшее под слоем пудры и грима. Или… Вы играли. Я учил вас игре, помните? Проклятые дни нашего единения. Я ненавижу все, что связано с вами, Ви. Вы сделали из меня профессионального актера. Вы пропитали нарочитым притворством все, что тогда еще жило во мне. Я до сих пор чувствую едкий запах мускуса, запах вашей страсти и аромат вашей прихоти.
Я ведь так и стоял, пока воспоминания проплывали медленно перед одурманенным дешевым пойлом сознанием, тут я наконец сообразил, что пора прекращать эту пьяную сентиментальность.
Певица разглядывала меня из-под полуопущенных ресниц.
- Могу я узнать ваше имя, прелестница?
Они улыбнулась очаровательно и вместе с тем томно. Профессионально.
- Вивьен. Не угостите меня шампанским?
Меня передернуло.
- Я приду завтра, Вивьен. Вы же будете меня ждать?
- Всенепременно.
Она улыбалась, когда я нетвердой походкой покинул зал. Мне было приятно, что алкоголь возродил эти странные переживания. В другой раз я бы и внимания не обратил на какую-то ресторанную певичку.
Хотя я хотел уехать как можно скорее, задержался еще на пару дней.

В прошлом году это было восресенье. Теплое майское воскресенье. Я помню все, знаешь. Как там, на небе? Тепло или холодно?

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

В последний раз я был здесь около пяти лет назад, когда вывеска над единственным во всем городе театром сохраняла еще хоть какие-то краски. Паршивый город, подобно всем провинциальным городам с замашкой на столичные привычки. Клубы, рестораны, салоны… Отвратительные заведения, кишащие клопами и тараканами. Но больше всего меня удивляло то, что все без исключения жители, а точнее представители здешнего света, верили, что третьесортная забегаловка с поваром-самоучкой может называться «У королевы» и считаться самым дорогим и шикарным рестораном, а старенький домик с нештукатуреными последние пятьдесят лет стенами – местом собраний высшего общества.
Я был здесь проездом и до сих пор с содроганием вспоминаю стены с остатками когда-то розовых шелковых обоев в самой респектабельной гостинице.
Я попал сюда как раз в тот момент, когда глава захолустной элиты давал бал. Несмотря на то, что мне почти успела приглянуться дочка губернатора, я сбежал уже со второго танца, который мне предстояло подарить ее матери, похожей скорее на гоблиншу, чем на графиню. Ужасная музыка бездарного оркестра настолько приглушила мой слух, что я не сумел расслышать раздавшиеся за моей спиной осуждающие шепотки. Да и вообще весь этот городишко подводил меня к мысли об убожестве мира в целом и ничтожестве человека. Воистину, эта дыра – рай для философов, только в тот момент мне было настолько тоскливо, что хотелось покончить жизнь самоубийственным заказом ужина в ближайшей харчевне, чем я не преминул заняться.
Пожалуй, это было самое разумное на тот момент решение.
Я переступил наполовину сбитый порог и окунулся в дымное окружение отвратительно грязной забегаловки. С опаской я присел за свободный столик (странно, что наличие оного оказалось сущим везением, потому что будь я в здравом уме, то ни за что бы не сунулся в это сомнительное заведение), и, попытавшись положить руку на столешницу, тут же ее отдернул: моя ладонь коснулось чего-то липкого. Пришлось тут же выуживать надушенный платок и вытирать эту дрянь, пока омерзение не переполнило меня окончательно.
Тут сквозь шум и гвалт местных посетителей раздалась музыка и я расслышал мягкий голос ресторанной певички. Диапазон не ахти, но для получаса сойдет: мой абсолютный слух может и отдохнуть, если конечно эта трактирная певунья не начнет петь оперные арии.

*некромантия*

В безлунную ночь мы собирались у высоких ревущих костров и кидали высушенные букеты трав в огонь, снопы искр взлетали в небеса. Мы танцевали на руках в пьяном угаре безумные ритуальные пляски. Духи витали рядом. Я чувствовал их шепотки и сбившееся дыхание на шее, их влажные поцелуи на теле. Я растворялся в дурмане и ритме. Мы предсказывали конец света. И он пришел.
Нам указали путь, окунули головой в колодец со звездным небом на поверхности. Я видел только лицо ребенка, еще едва только увидавшего свет. Нам сказали: «Это мессия. Он помешает нам. Уберите его с дороги».
Одни оборачивались воронами и срывались с мест, улетали в туман ночи, другие перекидывались в волков и, шурша лапами по траве, растворялись в сумерках. Я слышал рев костров. Все ушли, лишь я продолжал безумную пляску с тенями. Я переживал каждый такт, и они вторили моему тяжелому дыханию, я прикасался к их бестелесным губам. Мы пережили эту ночь в бесконечной жаре и дурмане.
Утром я в одиночестве поплелся по смутным очертания дороги. Я помнил размытые контуры видений, посланных в ночь безумия. Все ушли, и лишь я сбился с тропы.
Перед глазами маячили призраки созвездий, навеянные дурманом и дымом. Мои ноги в высоких сапогах бесшумно ступали по ковру из листьев и зеленевшей ярким пламенем траве. Следов не было. Звуков не было.
Нас научили быть незаметными рефлекторно. Если только я не хочу быть замеченным. Мое право быть тенью или человеком, зверем или ветром.
Солнце хотело сжечь меня, но я оскалился и опустил шляпу ниже. Тень скрыла лицо. Мой черный силуэт ненавидело все живое. Я нес смерть. Я был смерть.
Я пришел раньше, хотя заплутал. Я пришел один, хотя они ушли раньше. Я взял младенца на руки и…
Я полюбил это маленькое нежное личико сильнее, чем жаркое дыхание огня на шее, чем влажные призрачные поцелуи.
И обнажил черненый нож с волнистым лезвием и…
Пронзил им черное сердце слетевшего с ветки ворона.

Они приближались со всех сторон. Они ненавидели. Я чувствовал их злобу и ядовитую ненависть кожей. Тогда я схватил ребенка и побежал.
Нож вонзился под лопатку, я чуть не захлебнулся своей кровью.
Только я не мог умереть. Тогда смерть была моей любовницей.
Мы смогли уйти.

*погоня*
Он удрал, сжимая в руках ребенка. Мы не смогли догнать, но кажется зацепили. Мой лучший нож остался в его костлявой спине. Надеюсь, не зря.

Черемуха зацвела, а воздух пахнет медом, и мне тепло. Мне душно. Я задыхаюсь, солнце растворяет меня. Мои глаза пропускают ультрафиолет.
Здесь слишком пыльно, чтобы я мог идти дальше. Вон та дорожка петляет рядом, а нам не по пути, простите. Вы идете к миру? На землю? О, понимаю... Вы безумны. Я тоже был безумен.
Теперь я безумен несколько больше, чем вы. Я иду гулять в пекло к сумеречным соловьям на кленовых ветках.
Я их люблю не меньше, чем ваше присутствие.
Я отвратителен в словоблудии, не правда ли? Все мы к нему склонны. Правда некоторые называют это гениальностью. Я - нет.
Все слова уходят в небо к богам. Поэтому боги тоже безумны от этой так называемой гениальности.
Весна - стервозная мадам с крашеными в красный волосами, губами и ситцевым платьем. Она так непохожа на Осень. Осень меня раздражает больше. С Весной хотя бы можно договориться. Она эстет, поэтому я у нее на особом счету. И от ее духов меня мутит и снятся замки.

А вам никогда не казалось, что Изилмэ давно уже умер?

Дождь пахнет медом и листвой, скорее березовой, чем кленовой. Я видел свои шаги на асфальте. Я ходил по зеркалам реальности.
Ветер пел тихие грустные песни о любви, чаще безответной или ушедшей. Его песни меланхоличны.
Дождь танцевал со мной танго в фонарном свете, я вдыхал запах вечера, бежевого неба.
Моя весна наступила пару лет назад.

Быть может, это странно, что так происходит, но каждый год мы помним, мы верим. Мы не имеет права не Помнить.
И страшно думать, что как-то однажды утром едва поднявшись с постели, оказались под огнем и металлическим дождем снарядов, вместо объятий любимых в объятиях-тисках страха и ужаса сотни, сотни и тысячи молодых, совсем еще не знавших жизни.
Они видели, как на глазах умирают друзья, как превращается в ничто родная земля, как от теплых очагов остаются лишь каркасы, как поля орошаются кровью и как солнце закрывают крылья бомбардировщиков.
Их лица, совсем еще юные, обагряются кровью, их глаза, влюбленные и наивные, закрываются навсегда.
И столько надежды было оттого, что вера никогда не исчезала. Она пела им песни у солдатских костров, подавала ленты снарядов на передовой, грохотала выстрелами, ударяла отдачей от ружей, гнала вперед, двигала ноги, когда не было никаких сил, заставляла сердца биться, когда опускались веки.

Сколько слез было пролито, сколько писем, полных любви и той человеческой чуткости, которая пробуждается только в самые трудные моменты жизни, было написано…

Сколько жизней прервалось в безумной пляске кровавых дней и сколько спасено.
Поэтому мы не имеем права забывать.


В лесу прифронтовом

3:14 мин, 3.82 Мб.

В этих бездонных туманных глазах он видел только мрачную безысходность. Они тлели изнутри томным сиреневым огнем и манили в бесконечную даль, прочь от земли, грязных переулков, узких улиц, бездарных ресторанных певиц, повес-саксофонистов. Он ненавидел гипнотизирующий взгляд и в то же время не мог оторваться… Это было подобно наркотику.
Приторно-сладкий яд нечеловеческого обаяния. Длинные ресницы, опускаясь, касались бледных щек с нежным румянцем, отбрасывали тени…
Каждым своим вздохом они вытягивали из него жизнь и способность мыслить. Только эти волшебные чарующие, пьянящие глаза цвета ночной фиалки и запах духов…
Комнату наполнял дым от курящейся палочки на серебряном подносе. Опиум.
Он ненавидел расширенные зрачки напротив и в то же время был не в состоянии убежать прочь. Он ненавидел с новой силой, его передергивало от внезапно подступившего отвращения, но… Его манили глаза, чуть пылающие в дымном полумраке, и казалось, что зрачки пульсируют в такт с его сердцем…
Его снова и снова охватывало бешеное чувство странного наслаждения собственной ненавистью и страстью. Его влекло в дурман…
И тонкая струйка сизого дыма, подымающаяся от курительной палочки, заползала в мысли, размышления, отравляла наркотической искаженностью все чувства…
Его знобило от накатывающих приступов дурноты и влечения, кидало то в жар, то в холод и каждый раз расшибало пелену наслаждения забытьем о бархатные фиалковые угольки. Они разъедали его дремоту и прогоняли прочь сладость бесконечно пьяного, отуманенного сознания, но оставляли горечь во рту от сладкого дыма, спутанность, болезненную неясность мыслей.
Гипнотический взгляд из-под полуопущенных ресниц манил еще сильнее, чем прежде, и вот он уже не в силах был сопротивляться, утопая в невыносимом вареве отвращения и влечения, бреда и страсти…
Перед глазами поплыло, и комната закружилась… Но взгляд ровно мерцал. Он был вечен и…
Тогда он разбил зеркало.

Muse - Uno

3:38 мин, 5.79 Мб.

Такими тонкими пальцами, почти прозрачными, она держала тонкую ножку бокала игристого вина. Оно было цвета крови.
Ее синевато-черные глаза горели изнутри мрачным, первозданным огнем холодной ненависти. Она видела насквозь сидящего напротив человека. Он ей чем-то нравился.
Принц небрежно смахнул локон со лба и поправил серебряный обруч. Поежился. Как-то неприятно было находиться под ее пристальным невероятно холодным изучающим взглядом. Он изо всех сил старался сделать равнодушный, немного вальяжный и непринужденный вид, но не слишком преуспел в этом неблагодарном занятии.
Ее черные абсолютно прямые волосы были перевиты жемчужной лентой и от этого казались еще более темными. Кожа ее мерцала бледным молочным светом. Тонкое запястье увивал филигранный браслет черненого серебра.
Ему казалось, что она несет что-то страшное в себе, какую-то непредсказуемую силу.
Королева.
Он был принц, а она королева. Наверное, в этом и заключалась вся разница…
Хрустальный бокал тончайшей работы смялся в его руках, тонкая струйка крови змейкой побежала под белоснежный кружевной манжет.
- Черт!- выругался принц и судорожно начал искать надушенный шелковый платок.
Уголок ее рта изогнулся, левая бровь приподнялась.
- Вы так и не научились вести себя подобающе принцу, милый друг. Ваша кровь ценнее этого безумно дорогого старинного бокала. Будьте осторожны в следующий раз.
С этими словами она плавно поднялась и, шурша синими бархатными юбками, выплыла из залы.
В который раз он пожалел, что она была его матерью.

Я никогда не сожалел. Никогда не плакал. Никогда не мечтал. Хотя, может, мечтал, но не хотел в этом признаться. Я жил. Потому что верил только в эту самую простую, нормальную жизнь.

Никогда не говори, что вернешься, если прекрасно знаешь, что обратной дороги нет.

Я ушел, оставив запах осени.

Я вернулся принеся на крыльях снег.

Я черен как смерть и безумен как жизнь.

В этом и есть моя проблема.

Ты похож на острие ножа. У тебя черные-черные глаза, глядящие вдаль.
Моя весна, моя зима, мое лето. И чужая осень. Она всегда чужая, как бы я ни пытался догнать ее, успокоить, она всегда убегает прочь и шляется по темным мокрым улицам города-мира.
Ты похож на темный коридор, по которому я хожу каждый день и не знаю, куда он меня приведет в следующий раз. Последняя лампочка взорвалась пару дней назад в настольной лампе.
Ненавижу эти нависшие черные тучи, хотя с ними всегда можно договориться. Они поголовно влюблены в мою персону.
Слова – это звук и ничего, кроме звука, взгляд – это пустота и ничего, кроме пустоты. Все мысли – отсутствие даже капли здравого смысла и полное сумасшествие.
В этом весь я, хотя здесь нет ничего, кроме набора букв и непонятных фраз.
Ты похож... На меня, когда я разглядываю тонкие лепестки рождественских роз в изголовье постели.
Так проходят незаметные одинаковые дни, единственное отличие которых в названии и числе, но у меня свое время, оно вечно. Весна одним днем.

-Это глупости, поверь, что это глупости. Ты не можешь не поверить мне, потому что я точно всегда говорю правду. Тебе я скажу только правду, потому что ты мой друг. Ты просто послушай, может, все-таки не откажешься? Эй, прекрати плакать, ведь это все лишь глупость. Ну, солнце ведь светит, правда? Улыбнись, иначе опять снег пойдет. О, я не могу врать тебе. Зачем? Ты создаешь себе проблем, вот и все. Да, я знаю, что у всех проблемы. Не мое дело спрашивать, я твое дело задавать вопросы? Да это же очередная твоя выходка, завтра проснешься и забудешь. Не проснешься? Что это значит? Посмотри мне в глаза. Вот так лучше. И завтра снова будет тепло и солнечно, как будто все прошлое растаяло вместе со снегом. Твои проблемы пусты. Важны? Для тебя, о да. Ты любишь себя не меньше, чем меня. Ты ненавидишь меня? Во всяком случае, не оставляю равнодушным. Ты хочешь убить меня? Ну что ж, дерзай. Я не против. Ты против? Ты же готов всадить острозаточенный коготь мне в горло. Ты вспылил? А знаешь почему? Потому что все это глупости. Ты не умеешь ненавидеть. Только говорить всякую ерунду, а потом страдать. Ах, ты все же передумал? Держи вот, нож заточен.

Norwegian wood

2:05 мин, 1.92 Мб.

Вы когда-нибудь чувствовали себя монстром? Странный вопрос, подумали сейчас вы.
Я шел по городу, надвинув на лоб кепку, чтобы скрыть глаза и чуть приподняв воротник черной куртки, поэтому я вспомнил Минск. Тогда я тоже походил на черную смерть.
Стояло начало января, но снега не было и вовсе шел дождь, но Минск не казался таким уж серым. Я не видел узких улочек-нитей, похожих на мимические морщины виденных мною столиц, только проспекты-площади и ощущение бескрайности. Помню ночную Свислочь, подсвеченную красным прожектором недалеко от Острова Слез, ее мрачные воды таили загадочность. Солнце изредка приоткрывало один глаз и красила тротуары в бежевый. Я жил, но становился противен себе с каждым следующим днем.
Я как можно глубже надвигал кепку, чтобы скрыть покрытую волдырями кожу, поднимал воротник, мне казалось, что все прохожие и пассажиры метро видят мое изуродованное лицо. Я скрывался под козырьком даже в кафе, обычно закрывшись меню, ждал заказа, когда его приносили, то утыкался носом в тарелку.
Меня переполняло отвращение к самому себе, но я снова и снова выходил на улицу, куда-то шел, пугал себя и прохожих. Один раз со мной в автобусе ехали дети, которые поссорились из-за свободного рядом со мной места. Я тогда наклонил голову и отвернулся к окну.
И каждый раз, когда кепка задевала волдырь, я морщился от боли.
Обратный путь был кошмаром. Меня лихорадило на похожей на холодильник верхней полке. Отопление не выключали вместе с музыкой, а у меня перед глазами то темнело, то светлело.
Тогда я чувствовал себя монстром. И ненавидел себя каждый раз, когда мне попадалось зеркало.

Ушел в себя...

Он резко развернулся и прошипел.
- Помочь тебе? Да ты же мразь. Замолчи, и больше никогда не появляйся рядом со мной.
Так Джон порвал маленькую ниточку надежды, которую француз пытался связать в узел.
***
Анри присел на край стола, вытянул ногу.
- Яна так и не нашли.
- Мне за тебя обидно. Ты его так любишь.
- Нет. Я так не думаю. А ты случайно не знаешь что с ним?
- Понятия не имею.
Джон откинул со лба прядь волос и прошел к окну. Ему было интересно, сможет ли Анри понять, что он лжет.
Никогда раньше азарт так не переполнял его. И только поле того, как Анри запрокинул голову и вгляделся в потолок, потом встал со стола, налил минералки в стакан, залпом его осушил и вышел из комнаты, Джон понял, что ему нравится, когда его обману верят.
Сладкое чувство удовлетворения растекалось внутри. Ему захотелось танцевать.
***
Бьёрк пила виноградный сок, изредка бросая взгляд на часы. Официант подошел к ней и улыбнувшись спросил:
- Вам чем-нибудь помочь?
- Нет, спасибо.
- О, я вам не верю. В следующий раз попробуй тренироваться убеждать на зеркале, которое вместо темноволосого красавца показывает белобрысую физиономию.
Она резко вскинула голову и столкнулась взглядом с серебристо-серыми незнакомыми глазами.
- Ты кто?
- Зови меня Марк Великолепный. Или просто Великолепный.
- Слушай ты, товарищ Моцарт, не умничай, я все равно знаю, что твой папаша хочет от меня лишь подписи контракта. Я не продам свой дом, какой бы высокой ни была цена.
- А как насчет твоего таланта? Нарисуешь меня?
- Отстань, мальчишка. Я рисую только любовников дьявола.
- О, простите, что оказался всего лишь его сыном.
- Ммм, хорошо, что напомнил. Портрет твоего отца пылится у меня в шкафу уже пару лет.
***
Анри читал старую потрепанную тетрадь, страницы которой испещрены были мелким заковыристым почерком.
«Люди преданы идеям, а идеи не могут быть преданными по одной простой причине: у них нет пренеприятнейшего чувства вины. А у гениев либо есть идеи, либо они не гении. А если они непризнанные гении, то у них вместо идей лишь вино и странная привычка к развлечениям. Так что, дорогой друг, пойдем-ка покурим, пока нас еще не успели признать.»
Блондин усмехнулся, тряхнул головой.
- Скажешь тоже, гений непризнанный. Я тебя ненавижу, Бьёрк. Знаешь за что? Ты все время права, а я получаюсь скорее общепризнанным идиотом, чем непризнанным гением.
***
Взмах рукой, поворот, плие, Поклон, шаг, волна, мягкий изгиб шеи, снова взмах рукой, поворот, еще шаг, плавное перетекание из одной позы в другую, жесткие руки, плавный поворот, тронуть рукой шею, поворот, шаг-шаг-шаг...
Он не слышал музыки, она идеально вливалась в него, растворялась танцем облаков, блеском солнца. Он жил движением, новый шаг – новая жизнь. Это был ритм, это было дыхание, это было все.
И ветер в лицо.
Взмах рукой, поворот, плие...
***
Боль, сковывавшая все тело, кашель приступами, нечем дышать, кровь на синеватых губах. Ян чувствовал, что тихо мир уходит из-под ног, но все-таки шел дальше.
Это был порог той самой клиники. Об него он споткнулся и упал, разбив лицо о каменные ступеньки.

P.S. Моему дневнику год. Наверное, для меня это что-то значит.

Мы дети бездны, подполья, темноты, страха и бессонницы, мы отродья и нам здесь не место.
Уберите солнце, мне и без него тошно.
Заткните весну. Я ненавижу. Она мне мешает.
Уберите эти глаза, что напротив. Они загораживают мне закат.
Не называй меня шлюхой, мальчик. Их много, а я один.
Не держи меня за плечо, не стоит. Я и так упаду.
У меня весна, мальчик. У тебя черт знает что, Дятел.

Джон шал темным переходом. Они сидели, полулежа на грязном полу, с прикрытыми глазами, спутанными волосами, глазами-провалами. Их руки дрожали, их зрачки не двигались. Ему стало страшно.
У девочки-трупа были мрачно-серые глаза, синяки, синеватые губы и грязные руки-ветки, нижняя губа чуть подрагивала.
Сзади его обвила чья-то рука, он дернулся, на него смотрел Ян.
Глаза-дыры жгли насквозь, тонкая нитка губ плотно сжата, грязная спутанная челка скрывала страшный правый глаз. Он не моргал, и не говорил. На щеке шее припухла вена. Джона передернуло.
- Ян? Что с...
- Мое имя Жане, но это не важно. Привет, я живой труп, детка. Мой мозг вырубится через пару месяцев, а ты запомнишь, как встретил шлюху-наркомана в переходе и переспал с его тонким красивым телом. Хотя... Мне нужна доза, танцор. И передай Анри, что я никогда не стал бы просто так с ним жить. Он симпатичный и любит героин больше, чем экстази. Я ничего не люблю. Я хотел вырваться, но не получилось, знаешь ли. Я клялся, кусал локти, рвал волосы. Я спал со всеми дилерами, орал, исходил кашлем. Умирал и снова просыпался в холодном поту посреди каких-то дворов. Я ненавижу себя, я ненавижу мир. Он убил меня. Я лишь игрушка. Игрушка-мальчик с красивым тонким телом, который спит со всеми подряд, любит вену на шее и забывает проверить себя на ВИЧ.
- Ян, тебе нужна помощь.
- О, я не хочу помощи. Я умру в общественном туалете со шприцом в вене, или без шприца, но где-то в грязи под дождем, по моему телу пройдется пара извращенцев. Мне не нужна помощь, танцор, мне нужна доза. Мы дети бездны и я в том числе. Уходи отсюда, мальчик. Иначе мир убьет и тебя.
Он обхватил руками Джона, припал губами к его щеке, Джон вырвался, дал ему пощечину.
- Отстань, идиот!
- Думаешь мне мало пощечин, а танцор? Иди, убей меня! Я жду. А потом скажи Анри, что поимел его непутевого любовника. Потом вместе посмеетесь и пойдете пить шампанское в ресторан, а я останусь подыхать здесь, среди этих выродков. Я ненавижу вас всех!
Он пнул ограждение, решетка с грохотом повалилась на бетонный пол.
Джон отвернулся и зашагал прочь.
- Джон, забери меня отсюда, пожалуйста...

Шатен остановился.

Wir sind Kinder von Bahnhof Zoo. Мы дети бездны и бессонницы.