Но впереди затмение, надо идти на набережную.

Всенепременно мимо Свято-Троицкого Храма. Он был построен незадолго до окончания Северной войны, в 1716 году. Тогда еще как деревянный храм. И лишь в середине XVIII века перестроен как каменный. Здесь очень тихо и почти нет людей. Когда на этом храме бьют колокола, их слышно, наверное, километров за 10. И лишь хлопанье крыльев внизу – это какой-то дельтопланерист на набережной машет огромными желтыми крыльями.

Жизнь на набережной появляется только дальше, у Церкви Успения Пресвятой Богородицы. Возле нее толпа детишек играет в «ручеёк».

А на углу скверика - архангельский молодежный театр. С чудесным двориком рядом с ним.

Здесь набережная уже совсем «обжита». Начиная от памятника Соловецким юнгам. Мощный такой памятник. В честь погибших юнг. В виде якоря, на котором стоит юноша в матроске, уходящий на дно вместе с этим якорем. А по соседству – памятник «тюленю-спасителю». Собственно, в честь тюленей, которых забивали на жир и мясо в войну для блокадного Ленинграда и Архангельска.

Стела «Город воинской славы». Открыта совсем недавно. Никакая, примитивная, тупая, стопятьсоттысячная формальная стела.

Некогда тут хотели построить памятник Робинзону Крузо. Это, по крайней мере, было бы прикольно.

Так потихоньку доходим до главного здания набережной - Гостиных дворов.

Памятник русской каменной архитектуры XVII века, один из немногих подобного типа, сохранившихся в России. Внутри – целый набор всяких выставок. Но идти туда не хочется. Времени осталось мало, скоро же затмение! Поэтому мчим дальше, туда, где уже виднеются ряды судёнышек. Оттуда, видимо, будет лучше всего.

***

Открытые ремонтные доки на Двине. В рядок стоят «ракеты» (да я понимаю, Мить, понимаю, что это обычные кораблики), из которых, то тут, то там, вылетают искры сварки. Лёд до горизонта и очень холодный ветер с реки. Он пробивает мою куртку и заползает за шиворот. Из какого-то корабля на другой стороне звучит музыка, которую несёт по округе. Музыка очень объемная, звук перекликается сам с собой, какие-то ноты ветер подгоняет, словно волну. Мелодия идёт рябью, местами сморщивается, местами растягивается. «Мииир авторааадио», - отбивает концовку мелодии неприятный голос.

Я смотрю на небо. Оно затянуто тучами, но местами появляются просветы, тогда виден серп солнца. Пока ещё очень яркий. Какой-то мужик в телогрейке перелезает через поручни «ракеты» и становится рядом со мной. «Вот скажи, стало темнее или нет?» - внезапно спрашивает он, щурясь смотря на небо. «Так точно станет», - отвечаю я ему и даю свои очки. Через них серп виден совсем четко. «Даааааа, красота. Когда ещё такое увидишь», - вздыхает мужик, отдает мне очки и идёт куда-то в сторону подсобок. «... лететь в самолете и думать о пилоте», - доносится из доков. Где-то далеко лают собаки.

Я думал о пилоте несколько часов назад, когда мы садились в полный туман. Самолет скользил между двумя огромными пластами: сверху плотные облака, которые удалось пробить, а внизу - не менее плотный слой тумана, в небольших просветах которого проносились точки сосен. Трясло сильно, пилот вращал самолёт, такое ощущение, что мы сделали кругов 10 перед тем, как он решился всё-таки нырнуть вниз.

13 часов 34 минуты. Минута X. Северная Двина во льдах до горизонта. По бокам выстроились ряды «ракет». Заметно стемнело. А сверху - тонкая белая лодочка, чуть пробивающаяся сквозь облака.