Поимел обстоятельный разговор с NN. Он из Энгельса, живет в Москве, работает продавцом. Познакомились с ним давно, жизней пять назад, а тут случайно пересеклись.
Я пытался понять у него, зачем ему Крым. Он честно пытался вспомнить что-то про Святого Владимира, но не смог. Про Советский Союз, Хрущева и Огромную Ошибку. Получилось не особо, так как про Хрущева он честно не знает ничего. Про то, что «теперь мы спокойно можем туда ездить отдыхать». Попытка совсем не удалась, особенно учитывая то, что он зимой мечтал съездить в Абхазию, но что-то по деньгам не получилось, поэтому, видимо, праздновать будет в Энгельсе. Наконец, я был раздавлен аргументом: «Моя мать этого хотела, понимаешь?»
Всю беседу в голове вертелась мысль, что, блин, я же где-то читал об этом. Читал же, блин. Вспомнил сегодня утром, на границе между сном и реальностью. Банально же.
Как бы отдавая салют невидимому цезарю, я поднял руку над головой и в своей обычной манере, совершенно никак не интонируя, а только делая короткие паузы между катернами, прочел:
У княгини Мещерской была одна изысканная вещица —
Платье из бархата, черного, как испанская ночь.
Она вышла в нем к другу дома, вернувшемуся из столицы,
И тот, увидя ее, задрожал и кинулся прочь.
О, какая боль, подумала княгиня, какая истома!
Пойду сыграю что-нибудь из Брамса — почему бы и нет?
А за портьерой в это время прятался обнаженный друг дома,
И страстно ласкал бублик, выкрашенный в черный цвет.
Эта история не произведет впечатления были
На маленький ребят, не знающих, что когда-то у нас
Кроме крестьян и рабочего класса жили
Эксплуататоры, сосавшие кровь из народных масс.
Зато теперь любой рабочий имеет право
Надевать на себя бублик, как раньше князья и графы!
Несколько секунд над рядами стояла тишина, а потом они вдруг взорвались таким аплодисментом, какого мне не доводилось срывать и в "Бродячей Собаке". Краем глаза я заметил, что Анна встала со своего места и идет прочь по проходу — но в тот момент меня это совершенно не волновало. Признаюсь честно, я был по-настоящему польщен и даже забыл все свои горькие мысли насчет этой публики. Погрозив кулаком кому-то невидимому, я сунул руку в карман, вынул браунинг и два раза выстрелил в воздух. Ответом была канонада из выросшей над рядами щетины стволов и рев восторга. Коротко поклонившись, я сошел со сцены и, обойдя группу до сих пор хлопавших ткачей, стоявших сбоку от эстрады, направился в усадьбу.
Успех в какой-то мере меня опьянил. Я думал о том, что настоящее искусство тем-то и отличается от подделок, что умеет найти путь к самому загрубевшему сердцу и способно на секунду поднять в небеса, в мир полной и ничем не стесненной свободы безнадежнейшую из жертв всемирного инфернального транса. Впрочем, очень скоро я протрезвел — меня уколола чрезвычайно болезненная для самолюбия догадка, что хлопали мне просто потому, что мои стихи показались им чем-то вроде мандата, еще на несколько градусов расширившего область безнаказанной вседозволенности: к данному Лениным разрешению "грабить награбленное" добавилось еще не очень понятное позволение надевать на себя бублик.
