Не первый раз читаю стихотворение Бориса Слуцкого "Лошади в океане", и каждый раз щемит сердце. Как мне это напоминает жизнь и смерть человеческую. В суете сует мы забываем даже о самых дорогих и близких. Мы не умеем прощать. Мы не умеем любить ближнего своего, как самого себя. И напрасно нам в Евангелии завещали семь заповедей. Слова затерлись всуе. Ненависть и злоба торжествуют, а любовь и красота сдают свои позиции. А ведь именно они должны бы спасти мир.
Живем на свете, как радары, и, в одиночестве своём,
ждем неизвестные удары и сами вдаль удары шлем.
Ждем счастья, вздрагиваем чутко, спешим на службу, кофе пьём,
с друзьями шутим и как будто в заботах ничего не ждём.
ЛОШАДИ В ОКЕАНЕ
1950
И.Эренбургу
Лошади умеют плавать,
Но - не хорошо. Недалеко.
'Глория' - по-русски - значит 'Слава',-
Это вам запомнится легко.
Шёл корабль, своим названьем гордый,
Океан стараясь превозмочь.
В трюме, добрыми мотая мордами,
Тыща лощадей топталась день и ночь.
Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!
Счастья все ж они не принесли.
Мина кораблю пробила днище
Далеко-далёко от земли.
Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.
Лошади поплыли просто так.
Что ж им было делать, бедным, если
Нету мест на лодках и плотах?
Плыл по океану рыжий остров.
В море в синем остров плыл гнедой.
И сперва казалось - плавать просто,
Океан казался им рекой.
Но не видно у реки той края,
На исходе лошадиных сил
Вдруг заржали кони, возражая
Тем, кто в океане их топил.
Кони шли на дно и ржали, ржали,
Все на дно покуда не пошли.
Вот и всё. А всё-таки мне жаль их -
Рыжих, не увидевших земли.
Подбитый корабль дает трещину, но до земли, судя по всему, доходит. Примерно тогда же, когда Слуцкий ведал о своих лошадях, он написал следующее:
Я строю на песке, а тот песок
Ещё недавно мне скалой казался.
Он был скалой, для всех скалой остался,
А для меня распался и потек.
Я мог бы руки долу опустить,
Я мог бы отдых пальцам дать корявым.
Я мог бы возмутиться и спросить,
За что меня и по какому праву...
Но верен я строительной программе...
Прижат к стене, вися на волоске,
Я строю на плывущем под ногами,
На уходящем из-под ног песке.
Значительно то, что лошади не доходят до земли. Они бросаются в воду, ненадолго одолевают ее и, как Иов, в конце ропщут. Б. Слуцкий писал в ранее неизвестном стихотворении, обнаруженном Аркадием Красильщиковым:
Я пробую босой ногой прибой поэзии холодной,
А где-то кто-нибудь другой – худой, замызганный,
голодный,
С разбегу прыгнет в пенный вал, достигнет
сразу же предела,
Где я и в мыслях не бывал.
Вот в этом, видимо, все дело.
Еще раз поэзия буквально превращается в море. Лошади, которым буйный океан представляется рекой, кажутся этим "другим", достигающим предела смысла бытия и предела вообще – конца на дне.
Лошади – не романтические скакуны, а худые и голодные гордые повстанцы. Они хранят в себе память о "суровых, серьезных, почти что важных гнедых, караковых и буланых" лошадях, которые "умирал
и... не сразу" в его крике отчаяния "Говорит Фома". В стихотворении "Критики меня критиковали" Слуцкий писал:
Легче всех небесных тел
Дым поэзии, тобой самим сожженной...
Лед-ледок, как в марте, тонок был,
Тонкий лед без треску проломился,
В эту полынью я провалился,
Охладил свой пыл.
И еще:
Созреваю или старею –
Прозреваю в себе еврея.
Я-то думал, что я пробился.
Я-то думал, что я прорвался,
Не пробился я, а разбился,
Не прорвался я, а зарвался...
Я читаюсь не слева направо,
По-еврейски: справа налево.
Я мечтал про большую славу,
А дождался большого гнева.
Я, шагнувший ногою одною
То ли в подданство, то ли в гражданство,
Возвращаюсь в безродье родное,
Возвращаюсь из точки в Пространство...
Чем было это страшное представление, как не полем столкновения между святым и земным, будним и горним? Слово "гнев" – "аф", который Господь обрушивает на народ, предавшийся идолу, повторяется в главе о тельце пять раз, более, чем в каким-либо другом эпизоде Библии. Оно употребляется три раза по отношению к Богу и два – к Моисею, уничтожившему скрижали Завета, увидев пляшущий перед золотым истуканом народ. Слуцкий уподобляет себя древним израильтянам, обуянным жаждой сомнительной славы у подножия синайской горы, и окончательно приведенным в чувство гневом пророка, ("Шел корабль, своим названьем гордый..."). Таким образом Слава, метапоэтическое лейтворт "Лошадей в океане", разрастается, становясь одновременно и библейской цитатой, и комментарием к ней.
