Фрагмент воспоминаний Светланы ШАПОШНИКОВОЙ
В детстве, а также отрочестве и юности я жила на улице Фрунзе, в двухэтажном деревянном доме: скрипучие лестницы, маленькие окна с густыми переплетами, палисадник у так называемого парадного входа. В палисаднике росли «золотые шары» и мальвы, а еще жильцы с первого этажа высаживали подсолнухи, и вот наблюдать за подсолнухами, что действительно вертели желтыми головами следом за солнцем, - это было самое лучшее из детства. В комнате нас размещалось девять человек: бабушка, дедушка, мама, папа, мы с сестрами и дядя с тетей. У тети отчего-то не могло быть детей, и бабушка ругала дядю, мол, женился на бесплодном обсевке. Делала она всегда это в тетином присутствии, нисколько не таясь, тетя плакала, дядя напивался и выгонял нас в холодный коридор. Дедушка тоже мог напиваться; ему диагностировали язву кишечника, напиваться он временно перестал, но с гордостью докладывал каждому встречному: теперь кровью уже не гажу. Папа водки не одобрял и часто коротал с нами вечера в прихожей, где стояли две газовые плиты и два ведра: одно помойное, а другое
- филиал уборной. На плитах постоянно кипела выварка из белья, источавшая запах соды. Как-то я опрокинула чан и долго лечила ожоги на плече. К термическому присоединился химический.

Уборная - дощатое здание с дырами в полу - находилась во дворе и была общей для трех домов. Ходить в уборную было страшно, там мог появиться кто угодно, иногда в грязном углу сидел на корточках сумасшедший сын соседки, эксгибиционист. Мы называли его бесстыдник. А так имя у него было прекрасное - Александр. Бесстыдник Александр помимо сексуальных фантазий был одержим мечтаниями построить гигантский велосипед с крыльями и занял под это дело большую часть внутреннего двора. Из-за этого между нашим домом и домом напротив разразилась настоящая и страшная война: срезались веревки с чистым сохнущим бельем, срывались почтовые ящики, разбивались окна и ломались даже в небольшом количестве носы. Мама Александра почти каждый день выступала под окнами с пламенными речами, называя противников мерзавцами и обещая поднять вопрос на партийной группе. Иногда противники метали в нее квашеными помидорами. Один наиболее драматичный эпизод противоборства почтил своим присутствием Пиня Гофман, городской сумасшедший, известная личность и настоящая легенда. Я прекрасно помню Пиню. Он часто попадался навстречу на улицах - неторопливо брел, неизменно в темном пальто, с раздувшимися от всякой всячины карманами и сумками-кошелками, полными то ли снеди, то ли камней. Есть разные версии. Иногда он свистел, обозначая приветствие, это выглядело необидно. Думаю, не было в те времена ни одного самарца, не знавшего Пиню в лицо. Одноклассники болтали, что он только притворяется чокнутым, а на самом деле - американский шпион и охотится за чертежами ракет. Это, конечно же, был полный абсурд.

Задолго до моего рождения имя Пини уже стало нарицательным. Выглядеть «как Пиня» - это означало одеться неряшливо, пристроить поверх брюк юбку, поверх свитера - майку, набить неизвестно чем карманы и так далее. Говорили, что на поясе Пиня носил небольшие кисеты с камушками и песком. Мне доводилось заставать его за киданием маленьких камней, которые он неторопливо черпал из полотняного нечистого мешочка. Забавно, что добрейшим и абсолютно безвредным Пиней пугали маленьких детей: «Вот не будешь слушаться, тебя Пиня посадит в свой мешок и унесет!».

Пинин возраст всегда был неопределим, мама, например, говорила, что во времена ее детства он выглядел точно так же и с тех пор не претерпел никаких изменений. Еще мама называла его так: Пиня Гофман - король подтяжек! Никто точно не был осведомлен о его прошлом. Существовали разные версии: то ли он бывший владелец ювелирной лавки, то ли беженец из оккупированной фашистами Польши, то ли еще кто. По городу Пиня передвигался не только пешком, но и на общественном транспорте, предъявляя кондукторам старые автобусные и театральные билеты или просто вырезки из газет. Его никогда не штрафовали. Несколько раз слышала, как он что-то быстро-быстро бормотал на ходу, но слов опознать не сумела. Должно быть, говорил на идиш. Было известно, что у него существует график: сегодня он обедает в одной еврейской семье, завтра - в другой, послезавтра - в третьей. Ночевал он в старой синагоге. Зимой Пиня носил довольно дряхлую шапку-ушанку, а летом - шляпу из фетра, удивительно грязную и меньше всего напоминающую головной убор. Впрочем, это было еще одной загадкой: каким образом добротные вещи, попадавшие Пине в руки, превращались в наряды сумасшедшего. Но вернусь к нашей «велосипедной» войне.

Втот день бесстыдник Александр был уличен в краже рейтуз у наиболее негативно настроенной к нему жилицы. Причем Александра не банально поймали за руку, все вышло много серьезнее: Александр надел соседские рейтузы странного серо-розового цвета и прогуливался в них по двору. Прогуливаясь, он громко пел свою любимую песню «мы красные кавалеристы, и про нас!». Владелица рейтуз как раз возвращалась с работы, рассчитывая спокойно поесть накануне сваренного борща и курицы, жаренной на вертеле: муж владелицы очень увлекался слесарным делом и недавно смастерил мангал и целую коптильню. Так что настроение владелицы было совсем не плохим, и она даже не сказала мне обычного «опять собакам хвосты крутишь, бестолковка». И тут вдруг навстречу бесстыдник Александр - в ее рейтузах и с песней. Владелица рейтуз немедленно принялась его дубасить по голове хозяйственной сумкой, а другой рукой стягивать свое поруганное имущество. Бесстыдник Александр изворачивался от ударов и настойчиво пел, чуть заикаясь: «Былинники речистые ведут рассказ!». Почувствовав неладное в родных сыновних интонациях, наружу выскочила мать Александра.

Тут надо заметить, что рейтузы бесстыдник Александр присвоил не просто так, а к своему дню рождения. Да, и у извращенцев бывают дни рождения, по этому славному поводу мать Александра выпекала торт «наполеон» из шестнадцати коржей, с масляным кремом. В самый напряженный момент («про то, как в ночи ясные, про то, как в дни ненастные!») мать юбиляра и незаконного владельца рейтуз помещала готовый торт, обширный и прекрасный, в нутро холодильника. Но тут случилась битва. И она выскочила с тортом. Не успев разобраться в ситуации, бросилась на спасение затейливо одетого сына, торт «наполеон» при этом рухнул всеми шестнадцатью коржами наземь, а во двор взошел Пиня Гофман в пальто и старомодных ботинках из сукна на крючках.

Воспользовавшись мгновенно установившейся непрочной тишиной, он наклонился, аккуратно придвинул к себе разрозненный, но все же великолепный торт и принялся его поедать - вполне изящно, если такое определение можно применить к городскому сумасшедшему, уплетающему торт, выпавший из дрогнувших рук матери извращенца.

Пиня спокойно ел, очень медленно, тщательно пережевывая нежные куски, вокруг все молчали и как-то заполошенно оглядывали друг друга, даже Александр перестал петь, оборвав себя на красивой фразе «веди, Буденный, нас смелее в бой!». Наверное, все же было в этом слабоумном старике нечто библейское, непостижимое, но вечное, и даже на меня, девчонку с разбитыми коленками и несделанными уроками, снизошло подобие благодати. Мне стало хорошо. И как-то случайно подумалось, что все еще наладится, и девять человек в тринадцатиметровой комнате -еще не конец света, а на зимние каникулы папа обещал свозить нас с сестрами в Москву, чтобы Мавзолей и главная елка страны. И мать Александра вдруг заплакала, быстро сбегала домой и вынесла Пине замечательное пальто, теплое, почти новое, это было пальто ее покойного мужа, который пару лет назад повесился по пьянке на старом вязе, подпиравшем стенку уборной. Тогда его несчастная вдова сама будто сошла с ума, вывалила из шкафа все мужнины вещи и заворачивалась в них, как младенец. Потом заворачиваться прекратила, но стала как каменная. Ни слезинки не проронила, укоряли ее товарки. И Пиня пальто принял, покивал своей большой головой, а помягчевшая владелица рейтуз внезапно принесла ему в кружке компот.

Так закончился один из этапов гражданской войны в нашем дворе, и случай мне этот памятен прежде всего тем, что назавтра и вправду некоторые вещи изменились к лучшему: дядя с тетей получили ордер на квартиру и вскоре съехали, а дедушке как герою войны разрешили наконец занять две комнатки на чердаке. Таким образом, новый 1965 год я встречала пусть не на Красной площади, зато в собственной комнате, замирая от счастья. Думаю и сейчас, что это «наколдовал» мне Пиня Гофман, король подтяжек, человек-легенда, самый колоритный городской юродивый, неформальный «почетный гражданин Самары».
http://sgpress.ru/CHital_nyj_zal/art27154.html