мы с алхасом сегодня ходили в кафе "кекс".
алхас подарил мне книжку. мы говорили о боге и литературе, о счастье, о снеге.

дневник, вот представь, ты умираешь, а мир остается.
люди покупают газету, намазывают на хлеб масло, колют орехи, целуют друг друга в щеки, кричат мнепохуй, передергивают плечами, молятся богу.
записывают что-то в тетрадке в клеточку, которую взяли в тумбочке у своего сына.
раскаиваются в том, что когда-то в юности грубили матери.
лежат на теплом песке, прячутся под зонтом, здороваются и не открывают дверь незнакомцам.
все хорошо.
но ведь есть что-то еще.
понимаешь, дневник, есть что-то еще и это внутри.
это то, что я вижу.
вода в лесу, золотистая пыль венецианских утр после карнавала, кошка, которая выпала из окна, ужасно интимное, страшное с завязанными глазами первое прикосновение к незнакомцу, и танец, где за тридцать минут рождается доверие, где нити прикосновения и звука спутывают вас друг с другом; как в мире темно и что-то шевелится в шкафу, когда ты внезапно просыпаешься в середине ночи, и мама спит и не придет; как ты скатываешься по ледяной горке на куске картона и поскорее отбегаешь, чтоб тебя не сбили с ног; я не могу сейчас вообще об этом писать, потому что этого так много - на одной чаше лежит весь этот мир сейчас, а на другой - то, что я вижу. воображение и память.
недавно я вспоминала рассказ борхеса.
он пишет, что прекрасный закат исчезает не в ту секунду, когда солнце заходит за горизонт и все краски стираются ночью, но тогда, когда умирает
последний человек
из тех, что видели этот закат.
больше некому его помнить.
он перестает существовать.
так же и здесь.
я умру, но я хочу, чтобы то, что я видела, осталось.
я очень этого хочу.