за кулисами всегда было темно. единственным стулом владел старый пожарник. в правом углу были свалены какие-то картонные обломки, в левом углу я не помню, что было в левом углу. кто-то спешно целовался, кто-то сидел на коленях, кто-то не разговаривал потому что шла эпидемия гриппа и приходилось спасаться чесноком. главным героем новогодней сказки был заяц. дядя андрей, заяц. он стыдливо рассказывал как прыгал с парашютом, мы говорили: "вам выходить", он уходил на сцену, возвращался и мы подставляли лица, теплые лбы и шершавые губы под его ладони. заяц был одет в длинный черный плащ и очки как у пилота. он иногда забывал снять уши на проволоке и приходил обедать прямо в них.
я была главная в танцевальной группе, я отвечала за ключи от зала, за музыку, за костюмы, за пунктуальность, за поведение с детьми в фойе, за явку, и вся танцевальная группа, работавшая через день, объявила мне бойкот. в зале с зеркалами, где тринадцать человек молчат против тебя, было очень страшно.
в гримерки дяди андрея я сидела на подоконнике в очках как пилота и коричневом костюме и жаловалась. дядя андрей курил и улыбался. потом говорил:
- целовалась, небось, на ветру, да?
я тогда еще ни разу не целовалась, мне было двенадцать лет и в предпоследний день я получила травму, из-за которой бойкот закончился. болезненные десять дней новогодних елок, детские лица, пустой дк в обеденный перерыв, когда артисты в костюмах шатаются между залами, пьют вино и едят мандарины, не находя себе места и пары, пьяный капустник со школьными пирожными и какао, вечерние дискотеки, на которые приходили мои гипотетические одноклассники из двадцать седьмой школы. они жили в деревянных домах через дорогу от дк, где во дворах день и ночь лаяли собаки, где топили печи, где держали кур, где на веревках сушились растянутые и линялые синие штаны и где за водой все ходили на колонку, стоявшую во дворе девятиэтажки семьдесят седьмого года постройки.