сегодня утром у меня еще была книжка метерлинка, которую подарили инес в четырнадцатом году, двадцать четвертого июля, а теперь у меня ее нет.
давай, пока я не заснула, подумаем, дорогой дневник.
необходимость действия, которая чуть не сожгла меня, прекратилась. теперь я осенннее поле или заснувшая рыба с розовым нутром и влажным глазом. свершившееся не сделало меня человеком и ничего не разрушило, это было просто слово. это было слово в полутемной столовой, черным вечером на ледяной дороге, слово за минуту до последнего поезда, яростное и искреннее, и еще болезненное, и еще всякое; и вот я жила этими чужими словами, наяву и во сне, я была как амфора до краев заполненная зерном, и всякое зерно было без изъяна. в последние дни этого года вдруг наступила ясность, как будто комнату хорошенько проветрили.
мы приехали домой, пьем пустой чай, смотрим на снег.
как здорово. молодцы.
только сев на стул перед молчановой я поняла, как бы мне хотелось инсценировать "мою жизнь" марка шагала, но было уже поздно.
потом мы пели на японском песню про новый год, а потом я поехала последний раз в этом году в театр. там тянулись разные нити и все время было смешно.
человек в черном пальто вошел в огромную аудиторию. "какая акустика" сказал он, запирая дверь. я писала иероглифы в прописях. человек в пальто встал за кафедру. в тишине затаилась акустика. "сейчас я прочту вам два стихотворения, вы слушайте" сказал он. "я слушаю" сказала я. первое стиховторение его оканчивалось словами "чик-чик-чик, чик-чик, чик-чик". второе было длинное. "вам какое понравилось?" спросил человек в пальто. "вам больно, когда вы пишете?". спросила я. "мне хорошо" сказал человек и демонически засмеялся.
потом он отпер дверь и, заключив с напором "какая акустика", стал пить пиво в коридоре.
сейчас я стану читать "коломбу" жана ануя. завтра утром я буду отвечать на письма. теперь жить будет все труднее и все красивее.
расстаюсь всегда с легкостью.