Потеряла художника – кисти прыгают холодными лягушками по столу – потеряла французского художника и его трогательные картинки с длинноносыми мужчинами в пальто, потеряла; а его руки, держащие перо, так стары и так смуглы, он рисовал в правом нижнем углу первой страницы свою затейливую подпись и вручал свои альбомы детям с их атласными, яблочными запястьями, с липкими карамельными пальцами и неряшливыми волосами; и его лицо казалось раскаленным, индейской, болезненной расцветки – или же он, напротив, был бледен и спокоен; не помню; но руки его, руки диковинными ящерицами высовывающиеся из рукавов темного пиджака, подвижными и юркими, несколько штрихов – и очередной длинноносый человек грустно обнимает виолончель, тоже очень грустную, с устало склоненным грифом и толстыми струнами.
И еще он курил в баре, давая интервью, и смеялся – его блестящие глаза сужались, но блеск только усиливался, выливался ему на щеки и они горячели; я с трудом продиралась сквозь его язык, не зная тогда еще ни одного слова.
Еще помню: стоит около облезлой американской стены, сунув одну руку в карман, и короткие седые волосы торчат, а на стене – наверное, этого не помню, - его картина, и он говорит на странном летящем французском в Нью-Йорке, и упрятывает себя в темный угол кафе, так что и не догадаешься о снующих вокруг такси и грохоте и бесцеремонности, и тут появляются руки-ящерицы,
а еще его фамилия, начинавшаяся на E. Или на L.