Снег был крупный и жесткий. Крупой. Он как-то не иллюзорно тяжело лежал на льду и, казалось, намеревался продавить застывшую воду, чтобы пойти на корм рыбам. От берега к небольшой проруби вели две цепочки свежих следов. Мои и Настины. Мы сидели на корточках перед черной водой и курили. Между коричневым кожаным ремнем, державшим свободные джинсы, и резинкой короткой Настиной куртки виднелась полоска белой кожи, украшенная абстрактной татуировкой. На молоке ее незагорелого не было ни единой мурашки, в то время как я, укутанный в два свитера и пуховик, боролся с естественной дрожью.
Мы стряхивали пепел прямо в воду. Он некоторое время плавал на поверхности, а потом тяжелел, растворялся, исчезал.
- Наверное, там есть какие-нибудь специальные маленькие сигаретные рыбки, которые питаются пеплом. Летом его много в реке, а зимой рыбки голодают. Сейчас мы им очень помогаем. – сказал я.
- Ага. Только окурок туда не бросай, а то выскочит голодная сигаретная щука и в качестве благодарности откусит тебе задницу. А то и еще чего-нибудь. Тогда придется тебя бросить. С инвалидом жить мне уперлось. – сказала Настя, выщелкнула свой бычок куда-то в строну, поднялась и пошла в сторону берега.
Все мои женщины, включая мимолетных любовниц, курили. Голыми прямо в кровати. На кухне, накинув мою рубашку. На лестничной клетке в потертом халате. Выкидывали окурки в форточку. Оставляли помаду на белых фильтрах в моей пепельнице. Роняли зажженные сигареты прямо на измятые простыни. Настя курила. Не только табак. Гашиш. Кокаин. Ну и не только курила.
- Я один раз немного переборщила с чем-то. Не помню уже с чем. Меня тошнило часов пять. Я стояла на коленях перед унитазом, и мне казалось, что из меня выходит солнце. Горячее, горькое, злое. Я чуть не завязала тогда.
Большая часть наших знакомых вообще думала, что Настя употребляет нелегальные препараты самого тяжелого подвида беспрерывно, и что в сплюснутой пачке дамских ультратонких у нее сплошь тубусы из-под сигарет, набитые наркотиками. Это было не так. Наркотой она баловалась нечасто. Просто она так выглядела и так себя вела. Худая. Мертвенно бледная. С вечными мешками под глазами. Но красивая. Такой странной красотой угасающей от какой-нибудь чахотки или бледной немочи женщины. Угасающей и оттого жестокой, беспощадной, готовой на все.
- На меня пару лет в подворотне какой-то гопник напал. Сумку хотел отобрать. А у меня там чужие деньги были. Он меня к стене прижал, а я ему в глаз пальцем ткнула.
- … И как?
- Да так. Тепло. Мягко.
- И что он?
- Отпустил. За глаз схватился.
- Нет, что с ним стало?
- Не в курсе. Я ушла сразу. У меня дела еще были.
Конечно, сказать, что все дело было только во внешности и поступках, а наркотики не играли в Настиной жизни особой роли, нельзя. Но они определяли ее судьбу не напрямую, помогая убить вечера и убежать от мыслей, чувств или ответственности, а служили какими-то случайными пьяными стрелочниками в оранжевых жилетах на железнодорожных путях ее жизни.
- Я решила ехать в Норильск. Мне сказали, что там грибы растут нехилые.
- Это все причины?
- Да нет. Там вообще хорошо должно быть.
Что так долго держало нас вместе, неясно мне до сих пор. Обычно роль клея в отношениях выполняют общность интересов, бытовая привычка к удобству сосуществования или секс. С последним уж точно промах.
- Слушай, о чем ты сейчас думала с таким вот умильным выражением лица?
- Ну, ты так смешно пыхтел, что я решила отвлечься немного.
- И?
- Не скажу. Ты опять разозлишься.
- Ты все про свой чертов Норильск?!
- …
Интересы? Да мы даже виделись-то не то чтобы много. Утром я тихо вставал, завтракал чаем без хлеба и сматывался в институт на пару лекций, после которых уныло плелся в редакцию, лепить из посредственных слов нелепую заметку. Возвращался поздно. Ужин, очередной малопонятный мне диалог и спать.
- Зачем ты купила эту карту?
- Это карта Норильска.
- И что там?
- Ну вот, например, музей «Первый дом Норильска».
- И что ты будешь с ним делать?
- Ну не знаю. Покурю там. Забуду окурок, и весь музей сгорит к чертям.
Привычка? Привычка у нее была только к табаку и некоторым безумным идеям.
- Ты чего такая довольная, денег дали или опять гашиш привезли?
- Сначала первое, потом одно неизвестное, потом второе.
- Что за неизвестное?
- Тебе неинтересно.
- И все же?
- Я заказала себе билет. Ну, ты знаешь куда.
- А я?
- Ты тоже закажи, если хочешь. – пожала плечами и ушла в ванную.
В конце концов, мы сидели в этом чертовом самолете. Я цедил дешевый коньяк из фляжки, а Настя с непередаваемо довольным лицом изучала инструкцию по поведению в экстремальной ситуации вроде смерти. Кресла находились прямо над крылом, так что даже видом насладиться в предстоявшем полете не представлялось возможным. Впрочем, у окна все равно сидела Настя. Она достала сигарету и стала рыться в сумочке в поисках зажигалки.
- Ты летала когда-нибудь в самолетах?
- Нет, а что.
- Здесь не курят.
- А, точно.
Фляжка опустела. До взлета оставалось совсем немного.
- Настя, может, ты хоть сейчас объяснишь мне, зачем мы туда летим? Там же нет ничего.
- Там есть все.
- Ага. Особенно вечная мерзлота.
Настя сняла очки (ах да, я забыл сказать, она носила очки) внимательно посмотрела на меня глазами с расширенными, в тот раз не знаю чем, зрачками и спокойно сказала:
- Норильск у меня внутри. Вместе с «первым домом Норильска», музеем истории города, заводами, театром Маяковского, храмом всех скорбящих радости, мечетью и вечной мерзлотой.
Я смог выдержать Настин взгляд еще минуту. А потом я резко встал, перепрыгнул через сидевшую у прохода бабушку и побежал к выходу. Стюардесса пыталась меня остановить, говоря, что трап уже вот прямо сейчас уберут, я оттолкнул ее, выскочил из самолета, чуть не кувырком скатился вниз по ступенькам и понесся в сторону аэровокзала. Мне навстречу бежали какие-то люди в форме. Сзади что-то зашумело, возможно, разбегался по полосе самолет.
Настю я больше, конечно, не видел. Знаю только, что самолет приземлился удачно. Возможно, Настя умерла там от передозировки чем-нибудь. Возможно, вернулась через пару дней обратно в Москву. Возможно, работает, например, воспитателем в детском саду города Норильск. Я не знаю. Да мне и неважно. На моем ночном столике еще пару месяцев валялись забытые ею очечник, полупустая пачка ультратонких сигарет, распечатка какого-то очерка о Норильске и грамм гашиша. Потом я все это выкинул.
- У тебя очень жесткие губы. Как наждак.
- Извини, я больше не буду тебя целовать.
- Да нет, нормально. Мне нравится. Я в детстве крала у папы из шкафа с инструментами наждачную бумагу и стирала себе кожу на руке или ноге.
- Хочешь, сотру тебе что-нибудь?
- Татуировку на плече. Она мне разонравилась.
Это в тот же день, когда мы сидели и курили над прорубью. Только раньше. Или позже. Не важно уже.
