Без заголовка

Чтобы сделать человеку плохо, надо сделать ему хорошо, а потом так же, как было.

(с)

[...]

есть причина: в разговорах именуется «он»

-4599-

 

извини

меня не учили навязываться

меня никогда_никогда_никогда не учили навязываться

я умею многое

я умею плакать, когда грустно, и заразительно смеяться, когда сердце переполняют все звуки счастья

и наоборот

я могу быть девочкой-сукой и девочкой_правильной

я умею принимать неприязнь с улыбкой и могу отвечать теплом на ненависть

я могу переступить через не_любовь

но я не могу смириться с безразличием

с глухой стеной

ранит

в самое сердце

даже глубже

куда-то в самое незащищённое и самое живое

я пишу тебе, я спрашиваю, как у тебя дела - тишина в ответ

а ведь мне очень важно

очень.важно

очень.знать, как ты, как тебе, всё ли в порядке

мне интересно всё - от того, кем ты дышишь сейчас

кому улыбаешься, а кому молчишь

почему тебе плохо

если обижаешься, то за что[?]

до того, на каком боку ты спишь

когда в последний раз видел радугу

до номера маршрутки, на которой ты добирался на работу под позавчерашний проливной дождь

и множество мелких глупых_бессмысленных деталей во всех подробностях

правда, я никогда не осмелюсь просить у тебя развёрнутых и долгих повествований о своей жизни

но неужели это слишком сложно - написать "всё хорошо"

можно даже без точки, если это так трудно и бессмысленно - писать мне

можно даже не полностью, если я не заслуживаю твоего слова - урезать его и оставить только "хор" или "отл"

или просто отделаться от меня набившим оскомину "ок"

но не так

не молчать

я знаю, тебе абсолютно всё равно, что эти несколько букв способны подарить мне счастье на несколько суток

я знаю, что на то, как я себя чувствую, тебе плевать

как и плевать на то, что я думаю о тебе, что я переживаю за тебя, волнуюсь, беспокоюсь и  [вырезано_цензурой] очень скучаю

но.ты.молчишь

я не буду, не могу навязываться, чувствуя свою постоянную никчёмность и не_нужность

я, правда, не умею

пойми, одного твоего слова хватит, если захочешь, чтобы я ушла

сдала позиции

покинула самые заброшенные и не_приветливые окраины твоей жизни, на которых с таким трудом выживала

одного твоего слова хватит, чтобы я осталась рядом

не смотря ни на что

хочешь - играй, а когда надоест - выбрасывай

царапай душу ненавистью

хочешь - льсти себе моей по-детски_наивной любовью

пользуйся ей - когда и как заблагорассудится

хочешь - забавляйся моими слезами и тем, как я сжимаю искусанные губы в тонкую полоску в не_возможной_возможности хоть что-то для тебя сделать

хоть как-то оказаться нужной

но не молчи

(с)

на грани пошлости

давно я не публиковала таких вещей, так что вот, кое-что из моей внутренней категории "не стихи; баловство":

мне сказали, что это можно выложить, но (цитирую): "с пометкой "18+""

м?

если хочешь, стань ему другом.

правда.

Это будет жестоко, но нет худшей участи, чем видеть радостную и счастливую тебя,не принимающую его возвращения.

 

Без заголовка

у меня такой характер, такая манера дружбы. Я думал ты привыкла. (с)

Без заголовка

ты - точно как моя совесть:
всегда не со мной и всегда молчишь
©

Без заголовка

ты трешься щекой о его щетину,

рукав его джемпера теребя.

но, знаешь, много проще

любить мужчину,

который вообще никого не любит.

чем того, кто не любит конкретно тебя.

©

Он к ней приходит не слишком часто...

Он к ней приходит не слишком часто; ну что поделать, не может чаще.
А в ванной - тюбик с зубною пастой, ему два года принадлежащий.
Когда он где-то - невыносимо.
И жизнь чернеет, как Хиросима.
Она - как робот. Ее Азимов с нее и пишет свои законы.
Ее глаза - как глаза иконы.
Его любовь - словно код Симсима.

Ему открыты ее пенаты; она и речка, и переправа...
А он - женатый. Совсем женатый. Хотя об этом не стоит, право.
Ей больно думать: с чужим-то мужем!
Но быть одной многократно хуже.
Иначе - темень. Иначе - стужа в соседстве с Цвейгом и Грэмом Грином.
Весь свет окрестный сошелся клином
на нем. Ей больше никто не нужен.

Они читают одних поэтов, не любят танцы и папиросы.
И нет у них никаких ответов на заковыристые вопросы.
Слегка помялась его рубашка.
Его ждет дома дочурка Машка.
Сказать, что всё это рай - натяжка, и это будет звучать манерно.
Но без него ей настолько скверно,
что даже думать об этом тяжко.

Цветочки в вазе. Дивана мякоть. Конфет вчерашних сухая сладость...
Она давно отучилась плакать, ведь слёзы - слабость. Нельзя, чтоб слабость.
В колонках тихо играет Брубек.
Зубная паста. Всё тот же тюбик.
Они в чужие дома не вхожи. Их нет в театре, в кино и в клубе.
Зато она его очень любит.
И он ее очень любит.
Тоже.

(с) Габриэль Александр.

341

он мне звонит всегда очень пьяный,
говорит: "Детка я заебался,
привези водки и анаши."
он опять с кем-то спутался,
или подрался,
или влез в карточные долги.
я вылезаю то из машины,
то из постели,
то из под друга,
и еду его спасти.
мне же, конечно, ни к черту,
не к месту
и не ко времени,
даже не по пути...
он открывает -
небрит неделю,
а пахнет, собака, корицей и табаком.
я наливаю:
ему - некрепкий горячий кофе,
себе - сто водки.
он, как щенок, лижет мне ладонь..
"я заебался.. ты слышишь, детка?"
и дальше, впрочем, варианта три:
он либо разносит квартиру к черту,
либо в туалете блюет негромко,
либо ебет меня часа три (ц)

просто, блядь, в точку

Бывают такие моменты. Вот идешь ты по улице - вся такая накрашенная, такая суперская. Глаза улыбаются. Прохожие в них смотрят. В наушниках любимая песня, которая заставляет тебя чувствовать себя на несколько пунктов лучше.
И вот ты идешь вся такая красивая, довольная собой.
И тут понимаешь что красивой - то тебе быть не для кого.
И идти то тебе не к кому. И возвращаться вечером не к кому. (ц)

379

Жаль, такая милая, а туда же, где таких берут, их же нет в продаже; по большому счету, не люди даже, а научные образцы. Может только петь об Армагеддоне, о своем прекрасном царе Гвидоне, эти маленькие ладони, выступающие резцы.
*
Может только петь, отбывать повинность, так, как будто кто-то все ребра вынес, горлово и медленно, как тувинец, или горец, или казах.
У того, кто слушает больше суток, потихоньку сходит на нет рассудок, и глаза в полопавшихся сосудах, и края рукавов в слезах.
*
Моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба, я не докричусь до тебя до сноба, я же голос себе сорву. Я тут корчусь в запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рожден в апреле, он разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву.
*
Этот дробный смех, этот прищур ****ский, он всегда затискан, всегда обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. Он растравит, сам того не желая, как шальная женушка Менелая, я дурная, взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу.

Низкий пояс джинсов, рубашки вырез, он мальчишка, он до конца не вырос, он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует влажно, смеется южно, я шучу так плоско и так натужно, мне совсем, совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца.

Как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я стыну, как ищу у бара родную спину, он же здесь, у меня чутье; прикоснись к нему, и немеет кожа; но Господь, несбычи мои итожа, поджимает губы – и этот тоже. Тоже, девочка, не твое. (ц)

376

Она выживет, выживет. Это такой урок.
Проверка на точность поставленных кем-то планок.
Сначала конечно, бессонница будет по плану,
Потом, обязательно, будет сидеть у экрана
И жить перебежками от Белорусской к дивану.
Она выживет, выживет. Просто сначала умрет…

Просто ее вечерами продолжит крыть
Глаза от слез заслуженно заплесневеют,
В горле – начнет першить, и она поймет, что сигареты греют.
Сотрет его номер, заученный наизусть, но позвонить не посмеет,
Будет смотреть в одну точку часами в апреле,
Она выживет, выживет. Просто сначала позволит себя убить.


Руки будут дрожать от крепости сигарет.
Губы – от ядовитости длинной ночи.
Близорукая память будет, конечно, путаться между прочими,
К счастью, в мае – ночи уже заметно будут короче,
А привычка не думать, станет совсем отточенной.
Она выживет, выживет. Просто сначала сойдет на нет.


А потом и вовсе (она пока что не верит в это) пройдет.
Просто под утро будет кутаться в одеяло,
От пустоты неизбежной. И целого мира мало
Станет. Будут манить вокзалы,
Аэропорты, и жажда все непременно начать с начала.
Она выживет, выживет. Просто она ему это пообещала.
Она выживет, выживет. Просто сначала
умрет… (ц)

Она была необычной...

Она была необычной. Заметной. Стильной - в один оттенок и сумочка и мобильный.
Глаза лукавые, можно сказать, субтильна. И все летела, как бабочка на огонь…
Она из породы неугомонных кошек, таких это внешне кукольно-милых крошек,
в зрачках у которых – эхо от сладкой дрожи, и спрятанная усмешка: «попробуй-тронь…»

Она казалась многим до жути странной, и вечерами плескалась часами в ванной,
всегда мечтая украсить запястье раной, еще решить бы, откуда начать, и чем –
красиво, верно, кафельная стена и цепочка капель… Слышишь, как ночь сминает в ладонях мысли?
Утром, совсем иная, она у зеркала молча наносит крем,

и ставит чайник – ровно на чашку кофе. Свободно и независимо. Чем не профи
в искусстве распинания на Голгофе себя самой в хрупкой утренней тишине?
И это вот одиночество - чем не средство, единственно верный способ расстаться с детством,
оставив долю цинизма себе в наследство и жажду вешаться. Завтра же. На ремне

от фирменных джинсов с лейблом и прочей мутью… Сидишь тут, как попугайчик, глядишь на прутья,
а клетка - теснее, уже… Хотя не суть, и живут другие похуже в десятки раз…
Ну нет, пожалуй, вроде бы все нормально, пускай одна, - и чего? Велика печаль! Но
впадать в депрессию в общем-то, аморально… Звонок. Ответит презрительно, парой фраз

пошлет бой-френда под пригороды Парижа, а если точнее - куда ему будет ближе
всего, у пояса, на дециметр пониже. И бросит трубку. Все. Поздно. Ждала - вчера.
Посмотрит в окошко. После - вздохнет устало. Добавит немного сахара: ложка - мало…
И усмехнется печально: «Я так и знала. Не зря казалось - жизнь чересчур щедра».

Она не привыкла плакать без их свиданий, да, ей пополам количество оправданий,
и личность, не оправдавшую ожиданий, она стирает. Бесстрастно и быстро. Влёт.
А дальше все как обычно: метро-работа. Водитель, притормозивший у поворота.
«Чего ты такая?» - в офисе спросит кто-то…
И может, тогда она ему не соврёт…


(с) Алина Марк

Переставляя слоги...

Мерзнет хвост, сводит шею и ломит лапы.
Приготовить ужин по рецепту Агаты Кристи.
Внять советам, пытаясь честно раскиснуть,
и опять убедиться, что разучилась плакать.

Моя подруга, плеснув тебе на три пальца виски,
потом позвонит: «Ты, вижу, серьезно влипла!».
Я, прикусив губу, односложно отвечу: «Типа…»,
потом, подумав, добавлю: «Он – самый близкий…

и еще, понимаешь, он никогда не врет мне,
даже старается заботиться обо мне, как может…
Мы, порой забывая, что все это – дико сложно,
устраиваем попытку побега с подводной лодки.
Он существует, дышит… и это – много."

Я просыпаюсь одна, но зато – собою.
Уменье идти сквозь стекло – дорогого стоит.
И мы – идем, в слове «пи-тер» переставляя слоги....


(с) Катерина Молочникова

Катерина Молочникова * * *

Я хранила его, чем могла,
как умею и где попало,
просто так, невпопад, не в лад...
Допивала его усталость,
отгоняла его чертей
да ловила его драконов...
Я пишу на чужом листе,
составляя толковый сонник,
я хожу по глухой тропе,
лихо складывая морфемы.
Понимаю - должна успеть.
Анальгин. Валидол. Терфена.
Одолжу ключи у Петра,
а замок попрошу у Павла.
Что ещё?.. Ах, ну да - мораль!
Не храните, кого попало.

(с)

Или еще бывает так...

Или еще бывает так.
Есть время, а нету денег. Ну вот просто нет, и все тут. И даже дорогое Мрзд неуютно щурится, и отводит глаза от твоих пустых карманов. И все. Сразу жизнь не мила, крокодил не ловится, кокос не колосится, а кот ест гречку вежливо, ножом и вилкой, с ненавистью глядя в стену, и дергая хвостом.
А потом наоборот. Денег завались, а времени не отсыпали. Ты живешь взаймы, накручиваешь стрелки на счетчик, и вечером даже не хочется в интернет, потому что. Ну вот просто потому что там тоже люди, а людей у тебя вокруг слишком много. И кот ест нежнейшую семгу, с ненавистью глядя на тебя, потому что ты, заходя в квартиру, с ним даже не поздоровалась, от усталости.
А бывает, что есть желание, но нет возможности. Например, я хочу на Корфу, чтобы жить, как Джерри Даррел. Когда на Корфу узнают, как я к ним хочу, меня туда пустят без билета, из чистой жалости. И поселят у моря. И будут приносить мне апельсины, а коту – какие-нибудь экзотические дары моря, и кот будет смотреть на всех с ненавистью, потому что он русский, и у него ностальгия по гречке.
Когда есть возможность, но нет желания, все еще хуже. Это значит, что я четвертый день лежу на диване, и жизнь мне не мила, и кончилась книжка «Петр Первый», и никуда неохота. Даже дышать неохота, не то, что двигаться. Как-то все так навалилось, что коньки отбросились сами. И даже кот не подходит, потому что знает – бес-по-лез-но.
Бывает так, что ты любишь, а тебя не очень. Или вот даже так – не то чтобы не очень, очень, но очень по-своему, а не так, как надо. И не спасает ни плед, ни коньяк, ни кот, который в гробу видел все эти любови. А еще я обычно вытираю об кота мокрые щеки, а это, как вы понимаете, не понравится никому, и поэтому кот смотрит на меня с ненавистью, но терпит.
А бывает, что тебе снится сон. И там есть кто-то такой большой и мудрый, с уютными морщинками, как у Тортиллы. И ты бросаешься к нему, и кричишь – я хочу, дайте, а еще вот, и вот, и тут тоже все не так, а я хочу…! А этот мудрый тихо гладит тебя по голове, и тихонько вздыхает: «Девочка моя, ну что ты опять…Совпадения проси! Совпадения!»
И я просыпаюсь, и понимаю – говорили про что-то на с…Наверное, про судьбу.
И кот приходит, и смотрит на тебя, жмурясь, потому что от тоже ссс. То есть, счастье, конечно же.





(с) Мария Хамзина

Агата Кристи - Ближе

Cafe Del Mar - Love My Soul