Было уже за 10. Профессор собирался спать. Он отложил книгу и карандаш на стол и медленно побрел в ванную умываться. Включил кран, вода зашипела, посыпалась на белую, белую раковину. Жена намывает её до сияющего, зеркального состояния каждое воскресение и четверг. Был воскресенье. Профессор подхватил ладонями водопроводную, прилепил к лицу как маску, к шершавой и неровной коже. Закрыл глаза. А спустя секунды где-то поодаль раздался звон. «Не часы» подумал профессор. Звон повторился дважды. «Не часы». Выключил воду, взял полотенце, вышел из ванны, к коридору. «Это не Ленка, у неё ключи и не приходит никогда на ночь, глядя.» Это о жене он.
Они не жили вместе с того времени как погиб их единственный сын. Что-то надломилось в душе каждого из них после этой трагедии и стало в тягость быть рядом. Жена теперь жила на беговой, он купил ей там квартиру с окнами во двор, и только приходила три-четыре раза в неделю. Готовила, забирала в химчистку его замшевый черный пиджак, вытертые брюки, рубашки, наводила порядок, натачивала карандаши и уходила до того, как он возвращался из университета. Иногда она оставляла ему билеты в театр, прикрепляла магнитиком, мультяшная Прага, еще 5 лет назад они с ним вместе ездили в Чехию, он выступал там с докладом, к дверце холодильника и ждала встречи на следующей недели в фойе «Ленкома». Ей нравилась игра Чуриковой, ему нравилась Тюнина. «Молоденькую выбрал» проговаривала жена сквозь зубы, «голос выбрал» отвечал он. Звон повторился, когда он уже был в коридоре. Глазок смутно вырисовывал высокую фигуру. Фигура нетерпеливо шелестела по волосам рукой, вторую же прятала в кармане просто огромного, огромного плаща.
«Кто?»
«Александр Петр…»
Профессор открыл дверь.
«Алеша. Что Вы здесь делаете?»
Перед ним стоял юноша. Его студент.
«Очень странный мальчик» говорили о нем педагоги, если брались обсуждать за сигареткой и чашечкой чая набор текущего года. «И всегда такой молчаливый. Кстати Ирина Аркадьевна, милочка, а что у него по риторике?». «Он не посещает» отвечала Ирина Аркадьевна.
Юноша стоял в его дверях, отчего-то прятал левую руку, заметно было, как он комкает подкладку пальцами, сжимая их в кулак вместе с куском материи. Совсем недавно взъерошенные им волосы торчали в разные стороны причудливо и в тоже время как-то опрятно, хорошей рукой были они укомплектованы в прическу месяц, а может два назад. Ноги стояли в валенках, не по размеру, пальто висело бумажным пакетом….
Лекций профессора он не посещал тоже.
«Я, Александр Петрович, с просьбой к Вам»
«Где Вы взяли мой адрес и что за просьбы в – профессор посмотрел на часы – одиннадцатом часу?»
«Мне уйти?» проговорил юный студент.
«Заходите» ответил Александр Петрович. Закрыл дверь. Сказал: «Проходите в гостиную, это прямо и направо» и потопал в ванну, относить полотенце.
Молодой человек разделся. Потом прямо, свернул направо, почесывая нервно нос, вступил в гостиную. Гостиная 40 квадратов, без всяких ковров на стенках, без сервизов в сервантах, ничего советского, простые черные шкафы по два вдоль каждой из стен, россыпью огонечки света на потолке, синтезатор, проигрыватель для пластинок, стол, тоже черный, на нем квадратная посуда: фрукты-орехи-конфеты, темно-синий большой диван рядом, бар. В нерешительности он уставился на корешки книг.
«Вы смотрите на классику». Юноша обернулся. Профессор стоял в дверях со стаканом, в стакане темно-коричневый напиток шипел на холодные трескучие кубики льда, плавающие в нем. «В этих - классика. Зарубежная – указал он пальцем на шкаф перед молодым человеком – в том – по правое плечо – русская –позади Вас – наука, Вы к ней спиной всегда, да? а вот там, около окна – самое. Юноша посмотрел в сторону «самого»
«А зачем «самое» отделять? Вы всегда «самое» в дальний угол валом, да? Сибиряк что ли?» спросил, насмешливо студент.
Профессор посмотрел на него сердито. «Вы зачем пришли и почему Вы – взгляд скользнул сверху вниз – в пижаме и к тому же БОСИКОМ?»
«это не пижама, Александр Петрович, термобелье, только белое. Босиком я потому что – юноша посмотрел на свои ноги – потому что пол подо мной, и это моя обувь. Он разогнул ногу, поднял где-то на 40 градусов и профессор разглядел на ступне выведенное маркером «обувь», закашлялся.
«Вы считаете это смешным, Алексей?»
«Я пошел к своему соседу, Ваське за валенками. Дай говорю Вась на пару часов, а он мне, я говорит тебе дам, а ты придешь через 3, а мне улицы мести, снега-то навалило вон видишь сколько и чего я буду, босиком? Неси свои давай, поменяемся. А у меня, профессор – юноша замялся – ну, мои чинить надо. Я же не принесу ему их, он же не ремонт обуви, правильно? Вот я и написал. Прихожу опять и говорю, вот Васьк, моя обувь хочешь - бери, но правда мне кажется размер не твой. Он плюнул, ну я валенки взял и к вам….40 минут осталось»
«Что Вы хотите?» глоток.
« Александр Петрович, я можно Вам вот сейчас зачет сдам? Здесь.»
«Вы в своем уме, Алексей? Приперлись ко мне почти ночью, босиком…»
«В валенках»
«В валенках какого-то дворника Васьки, в пижаме»
«Термобелье»
«в ПИЖАМЕ, Алексей! Хаите мои книги и еще осмеливаетесь просить принять у Вас зачет здесь, у меня дома. Может еще и ведомость напечатали, с собой принесли? Знаете что? Я провожу Вас в коридор, идемте!»
Профессор вышел в коридор, открыл входную дверь, обернулся. Позади никого.
«Ц..» хлопнул дверью, вернулся в гостиную.
«Вы..» Юноша как ни в чем не бывало, стоял у шкафа, что рядом с окном, и своими светлыми, почти прозрачными глазами «плыл» по корешкам книг.
«Я, профессор к Вам не просто так пришёл, понимаете. В таком вот тем более виде. Я ведь по чистоте душевной пришел, чтобы – замялся- Александр Петрович, ну что Вам стоит, выслушать и черкнуть потом, а?»
Профессор молчал. Алексей взял с полки книгу. «Диалоги…»
«Бродский. Люблю его. Вы тоже? «Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и чего-то в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке….» Любите, да?»
«..и кликуху гвоздем..» - вставил за нероптивого А.П., добавив тоном выше:
«Мы что, будем обсуждать мои литературные пристрастия?»
Профессору не хотелось обсуждать, не хотелось находиться в своей гостиной с этим юношей, листающим его книги, его раздражал вой сирен за окном, что оставлял за собой, шлейфом, спешащий вдоль набережных на вороных средних лет господин, и эхо недалеко расположенной стройки било по вискам назойливым драмом. Допил стакан. А не хотелось.
«У Вас есть 2 минуты, чтобы выбрать тему.» Профессор вышел на кухню, поставил стакан на стойку, оперся на нее в стороны разведенными кистями рук, выдохнул. «Выбрать тему..хм…что он выберет, не был ни разу» Профессор посмотрел в темноту коридора. Тишина, будто и нет никого кроме него здесь, в его доме, будто, будто….
«А тема любая?» послышалось оттуда, где огоньки.
Есть. Есть этот юноша в его гостиной. Как его фамилия? Рам…Ром…Рамнов. странная фамилия, и он странный»
Еще стакан, лед не станет класть.
«Готовы?»
Юноша по-прежнему стоял на том же месте, но без книги.
«Да. Сельское хозяйство.»
«Что?»
«Сельское хозяйство»
«Сельское хозяйство значит, да? Ну, ну…я слушаю»
Профессор сам придумал в прошлом семестре давать произвольные задания, пятиминутки, на зачеты, считая свободу выбора залогом того, что студентам будет интересно и всё дело не ограничится банальным списыванием с мобильного телефона. Однако о сельском хозяйстве он готовился слушать впервые, на его-то семинарах о стремлениях, о памяти, а тут – сельхоз.
Юноша потер указательным пальцем нос. Заговорил:
«Хлеб говорят, всему голова. Без хлеба и борщ кисл и варенье чрезмерно сладит. Без хлеба в походе туго и за морем не сытно. Без хлеба – голод, так ведь? Хлебу не черстветь бы дольше, не гореть в печи, на батареи не степлиться, ему живым должно быть, так ведь? А что есть сознание человека? Оно тоже, хлеб, неотъемлемое. Сами посудите: мы смалываем зерновые культуры, наши ощущения, ссыпая в одну нишу, мельницей, нашим восприятие, в муку, а мука - это осознание наше. Каким хлеб будет, профессор? И сырым ведь будет, правда? если не допечь, и с коркой – горечью, каплей дегтя, если передержать, сладковатым – если расщедриться, сухим – если чего-то не доложить…Как испекать, профессор? Столько рецептов, наставлений, советов, книг…как печь. Рожь на полях, в домах сырость и пыль и нет хлеба, профессор. Нет его вкуса, нет его аромата, мякиша ваты, золотой шинели поверх, крошек на подоконниках, крошки-то есть, подоконники не те!»
Голос оборвало ворвавшееся молчание. Молчанию дал волю сам говоривший. Принес его в эту гостиную, где профессор вдруг вспомнил как тем летом, они пекли с сыном хлеб. Сын кидался в сырое серое тесто руками, рвал его, мял. «Так тебе, так» бил кулачками по нему, «Получай!». Его каштановые волосы засыпала мука так же, как снег засыпает в начале октября одетые в гранит берега Москва-реки, на ресницах его дрогли будто жемчуга, маленькие капли - это он плескал в плошке отломленный кусочек будущего хлеба….
«Профессор?»
«Подоконники, Алеша, не те» за окном, всё сыпал неистово белый, белый ноябрьский снег, он подошел к окну.
«Идите домой. уже в пору мести, посмотрите? Самое время».
P.S...
