Ты сказала, что тебя зовут Сорепта, и мой кот животно вздрогнул. Град с утробным бульканьем разрывал фиолетовые брюха туч, и каждым своим глухим стуком разбивал вдребезги косые брызги заиндевелого дождя. Мое креп-сатиновое платье все сильнее наполнялось влагой и уже оттягивало мои плечи книзу своей тяжелой темно-синей массой. Выбор одежды не зависел ни от моей прихоти, ни от того, что рядом с покинутым мною блондином я ощущал себя женщиной, а был обусловлен лишь тем, что попалось мне под руку в скрипучем шкафу моей комнаты. Под мои босые ступни то и дело подпадали мелкие камушки, больно коловшие подушечки пальцев, и склизкие комья свежей грязи.
– Да, придется немного потерпеть, - я почесал пальцем за кошачьим ушком, вздрагивавшем каждый раз, когда на него попадала сочная капля. Он фыркал, чихал и ежился. . Мы укрылись от нахлынувшей с запада темноты в полуразвалившейся пещере, к нашей радости вставшей у нас на пути: над головой был каменный выступ, которого вполне хватало, чтобы защититься от нежелательных осадков и все обдумать. Сорепта сказала, что найдет меня и ушла, не сказав куда, и когда вернется. Поэтому я счел нужным не топтаться среди промокших деревьев, а искать ночлег, не ровен час оказаться кем-нибудь съеденными, как бы я ни волновался за нее, я твердо знал, что она в этих местах точно не пропадет. Я укутался вывалянным в грязи разорванным подолом чертова платья и крепко уснул под листом лопуха.
Утро принесло нам утешение. Сорепта стояла передо мной вся залитая оранжевым светом восходящего солнца и победоносным взглядом смотрела на меня.
Когда она привела меня на «место», как она это называла, я потерял дар речи. Я восторженно оглядывал подножие холма, на котором мы стояли с моей Победой. Моему взору открылась огромная поляна, кишащая гусарами, спешащими куда-то, и палатками, расставленными строго в шахматном порядке. У меня перехватило дыхание, когда шеей я почувствовал/а горячие губы и, повернувшись, обнаружил/а пристально-наглые светло-голубые глаза моего блондина. Правая крепкая рука слегка обнимала мою талию, и тотчас я покрылся/лась пунцовыми пятнами. Моя Сорепта – мой блондин. Поняв мое смятение он раскатисто рассмеялся, а Сорепта понимающе ему подмигнула. Я не понял/а ничего из произошедшего, лишь кровь пульсировала в висках и ладонь потихоньку леденела.
– Не волнуйся ты так, - я дернулся: кот проснулся и начал шептать мне на ухо. Я так умру от разрыва сердца.
К вечеру я сменил/а платье на белые гусарские лосины и темно-синий камзол, что не могло не радовать, но ожерелье по-прежнему осталось при мне и не только оно. Морис, кот наконец-то открыл мне свое имя, изъявил желание хлебнуть рому и остаться со мной. Меня пригласили к ужину и я добрых часа два потратил/а на лицезрение себя в зеркале. Я красив/а.
Мои любовники сидели во главе стола нежно потирая руки друг друга и одновременно вспыхнули взглядами и улыбками, когда я вошел. И я вспыхнул/а яркой спичечной искрой. Ревность душила меня весь вечер, но все же не помешала узнать волнующую меня систему этого мира.
Мой дорогой блондинчик, от ожерелья которого на моей бархатной шейке все сильнее выделялся красный след удушья, оказывается, был предводителем банды лесных партизан ( как для себя их окрестил/а я), и главной их целью был захват как можно большей территории здешнего мира. Попробую объяснить. Как я понял/а из всего потока информации, полученной мною за один лишь ужин, блондин попал сюда довольно-таки давно, и замок, где мне уже довелось побывать, принадлежал какому-то престарелому ученому. Вскоре после прихода в его дом моего любовника дед отдал душу небу, и как единственному «наследнику» оставил свое жилище. Когда умирает владелец мира, первый кто ступит на его землю автоматически становится законным хозяином вплоть до самой смерти. Территория старика, а именно занимаемый им прежде мир перешли к похотливому гусару (похоть, пожалуй, была самой отличительной его чертой). И тут он смекнул, что не стоит терять времени зря, а нужно захватить как можно больше территории, убив обладателей других миров. Но сделать это было непросто, поэтому он решил оставить эту мысль, и она лишь изредка терзала его ехидный ум. К тому же у дедушки оказалось множество интересных вещичек, одним из которых было зеркало, превратившее меня в особь неопределенного пола. Постараюсь рассказать, что это было за зеркало. В тот же самый вечер, когда старик скончался, мой дорогой друг забрался в его лабораторию, и к своему удивлению и восторгу открыл для себя чудеса алхимии. Он нашел чертежи, формулы, заклинания, списки, и многое-многое другое, что заставило его безвылазно провести в лаборатории около месяца. За этот месяц он овладел тайнами, доступными только избранным. Жажда власти и детской любознательности обуяла его с головой, и теперь наполеоновская идея покорения миров не казалась такой уж далекой и безнадежной, она нахлынула на него с новой силой. Нужно было собирать войско. Но прежде чем приступить к своему безумно интересному плану, нужно было освоиться с магией и алхимией, которые он решил применить к зеркалам, непонятно для чего наваленных колкой грудой в дедушкином шкафу. Блондинчик распутен настолько же, насколько хитер, нагл и жаден до развлечений. Поэтому с самодовольной улыбкой он достал из шкафа самое большое зеркало, осмотрел в нем свои белокурые пряди и блестящие глаза и, наложив на него чары, определил свое творение в заброшенный тоннель, ведущий к замку. Зеркальце было предназначено для того, чтобы сбивать с толку случайных посетителей. Таких, как я. Сбивать с толку - мало сказано. Оно по собственному желанию выбирало образ, и, раз посмотревшись в него, вы уже не могли быть сами собой. Вся соль заключалась в том, что зеркало превращало людей исключительно в женщин, до которых мой дружок был большой охотник. И превращало медленно, постепенно, чем дольше вы находитесь в этом мире, тем более знойной красоткой вы становитесь. Это сообщение, которое было высказано белокурым красавцем с сочно задранными вверх уголками рта, повергло меня в панику и ужас. Я оценил всю серьезность моего положения, и тяжело сглотнул. То, что было у меня между ног, явно говорило, что я парень, но теперь мне казалось, что все мое хозяйство стремительно уменьшается, и от этого по моим предплечьям стекали вниз реки кипящего пота.
Но на зеркале блондин явно не хотел останавливаться. Вещички, подобные этому предмету, но гораздо меньшие по размеру и наделенные меньшей силой он раздавал доверчивым существам (вроде меня), тем самым подкупая их. Эти безделушки исполняли самые безвредные, но необходимые желания, вроде нового платья или бутылки французского коньяка двадцатилетней выдержки. Через некоторое время, готовые отплатить чем угодно своему добродетелю-«волшебнику» люди вступали в ряды его так называемой армии, готовящей «сюрприз» ничего не подозревающим жителям поселения. Что это за поселение я пока не разобрался, но и то, что я узнал, достаточно шокировало и заинтересовало меня. В общем, мой блондин убил сразу нескольких зайцев и за короткий срок стал главнокомандующим, искусным алхимиком и любимцем здешних дам.
Уснуть я не мог/ла, и, решив утрясти все в голове, вышел/шла на поляну. Палатки безмятежно купались в томном свете луны, ненавязчиво маскируясь под сохнувшие стога сена. Умиротворяющая тишь окутывала мои ключицы, и, путаясь в волосах, изредка вылетал из леса переливающийся голос соловья. А еще, все приближаясь ко мне, бряцала шпага о шпоры грубых сапог. И он подошел со своей дерзко-спокойной улыбкой, которая рубцом проявилась на моем сердце. Своими неспособными найти место, защипавшими от слез глазами, я вглядывался/лась в его, и, найдя там яркую искру, в одно мгновение обвился/лась трясущимися руками вокруг его шеи и, стремительно поцеловав в самые губы, разразился/лась рыданиями и убежал/а в свою палатку, где долго не мог/ла согреться и терся/лась щекой о спящего Мориса. И возможно, мне показалось, что блондин прошептал мне вслед: «Гая прекрасна».

Ободранные стены, скрип досок, сдавленное дыхание, глаза, открывающие путь в бесконечность. Тишина, будто находишься под водой, и сквозь нее обрывками - как помехи в телевизоре - голос. Все тише и тише. Блестки, исписанный потолок, черная повязка, небо. Голос - все тише и тише. Тишина. Шум рвущейся бумаги. Я резко открыл глаза.
Некоторое время оставаясь неподвижным, я пытался уцепиться за витающие вокруг меня призраки сна, за отголоски спугнутых чувств, но, как и в реальном мире, они, мгновение назад казавшиеся такими важными, бесследно ускользали сквозь пальцы и через несколько секунд превратились в сумбурные, хаотичные воспоминания.
Приняв вертикальное положение, я сразу же увидел перед собой Сашу, отрывающего очередную страницу старой книги с сосредоточенным выражением на веселом сероглазом лице. Мне всегда казалось, что от его присутствия в комнате становится светлее. Теперь светлее стало и у меня в голове, воспоминания сна окончательно померкли рядом с переливающимися в пыльных лучах солнца огненно-рыжими волосами.
Оторвав последнюю страницу многострадального тома собрания сочинений Драйзера, Саша с удовлетворением вздохнул и достал из болезненно скрипнувшего ящика стола двусторонний скотч. В отличие от меня, за время моего пребывания тут - а следовательно появления этого самого "тут", Саша преуспел в технике восстанавления книг. Я же совершенно в этом не разбирался, так что мой мозг регистрировал его действия без дальнейшего анализа.
Кстати, его настоящего имени я тоже не знал. Да он и сам его не помнил. Так же, как не помнил почти ничего о той жизни, которую когда-то мы называли нашей реальностью. Не помнил своего имени, возраста, национальности. Возраст я примерно определил на вид - ему было лет восемнадцать. По его обрывочным воспоминаниям особенностей архитектуры, мы предположили, что он жил в Англии. Выяснять это другим путем было незачем, да и невозможно, потому что все обитатели этого мира слышали только тот язык, который они понимали, вне зависимости от того, на каком языке говорил собеседник. Что касается имени, оно было выбрано спонтанно, просто потому что среди всего этого сюрреального сумасшествия и, как вы вскоре увидите, обилия ссылок на древнегреческую культуру мне так хотелось чего-нибудь банального и привычного, что я стал называть его Сашей, а он не возражал. Он вообще мало когда мне возражал. Он старался со мной не спорить, потому что привязался к работе, которую предоставлял ему "мой мир". А поскольку я на этой территории был идолом и авторитетом (как ни странно, такое встречается не в каждом мире), он старался быть со мной как можно более вежливым и милым. Если бы вы только могли его видеть. В моем мире на нем постоянно была одна и та же растянутая черно-зеленая полосатая кофта, рваные темно-серые джинсы и старые кеды в розовый цветочек. Звучит устрашающе, но выглядит на все сто. Я говорю это к тому, что ему вовсе не обязательно было стараться. Я умиленно улыбнулся, наблюдая за сосредоточенным выражением серых глаз, когда почувствовал удар в бок.
Поморщившись, я перевел взгляд на сидящего рядом со мной куроса - моего куроса. На нем по-прежнему был тот же длинный плащ, в котором я впервые увидел его двумя глазами. Застегивал он его от случая к случаю и делал это всегда очень долго и с явным неудовольствием, зато расстегивался плащ всегда незаметно и словно по волшебству. Поначалу этот факт вызывал во мне беспокойство - некое подобие ощущения, когда средь бела дня сталкиваешься лицом к лицу с эксгибиционистом. Но вскоре я к этому привык. Занятно, что, несмотря на отсутствие одежды, за исключением невзрачного черного плаща, Раймис выглядел едва ли не ярче Саши - со своей белой коже и почти светящимися зелеными глазами. Ну и, разумеется, с неизменной архаической улыбкой на лице. Я подозреваю, что именно этим куросы и коры в этом мире заслужили свои имена. В любой ситуации, при любых обстоятельствах - абсолютно везде их лица всегда украшала улыбка. Если вы хоть немного разбираетесь в древнегреческой культуре, вы поймете, о чем я говорю.
В данный момент мой вечный спутник одаривал меня своей почти голливудской улыбкой с дальнего конца оккупированного мной (а теперь - отвоеванного им) дивана. Я потер ушибленные ребра. Я уже говорил вам о том, что у моего куроса была подозрительная страсть к разным видам обуви? Я абсолютно не представляю, откуда в нем это появилось, но в этот день он избрал ботфорты - настоящие ботфорты XVIII века - и мои ребра по-настоящему болели.
- Нам пора, - сквозь зубы процедил он, явно обращаясь ко мне, но при этом не сводя с Саши презрительного взгляда.
Я наконец сумел отвлечься от боли в боку и навлечения проклятий на изобретателя ботфортов (и мне наплевать, что он давно мертв) и на гадский характер моего куроса (клянусь, я здесь ни при чем) и достал из кармана свой галис.
Галис - это такая отвратительная, но, к сожалению, неотъемлемая деталь здешнего существования. Что-то типа распорядка трудового дня в реальном мире. Галис представляет из себя стеклянную трубочку, разбитую на несколько неравнозначных делений и наполненную чем-то вроде ртути. Большие деления - их шесть - обозначают количество работы, которую мы должны выполнить за полтора часа в любом из миров, маленькие деления располагаются между большими, фактически работают как часы и олицетворяют 10 минут, которые даются человеку на поиск работы в следующем мире. Работать в одном и том же мире больше полутора часов в день запрещается. Работу можно искать абсолютно любую. От заполнения бухгалтерских бумаг до перетаскивания камней в карьере - главное, чтобы это место было свободно и хозяин мира (если он вдруг встретится на вашем пути) не имел ничего против вас. Все эти занятия, вероятно, внесены в какой-то неведомый реестр и практически каждое ваше движение во время работы отражается в движении "ртути" по трубочке. Если за полтора часа вы не успели отработать положенную норму, то после фактического окончания рабочего дня придется возвращаться в этот мир и завершать начатое.
А поначалу этот мир кажется действительно сказочным...
Никто здесь не знает, кто распределяет количество работы на единицу времени, да и кто вообще заставляет нас работать. Галис впервые появляется в кармане, когда вы приходите в Поселение, а потом от него уже нельзя избавиться. То есть никто просто не пробует этого сделать. Все считают, что такое преступление не может оставаться безнаказанным, поэтому никто ничего не предпринимает.
Итак, мой взгляд устремился на ненавистный предмет. Десять минут, отведенные на поиски новой работы, давно истекли. Однако меня почему-то совсем не терзали угрызения совести.
Хорошо, я признаюсь. Я мухлевал. То есть даже не так. Я просто игнорировал некоторые правила.
Я мог позволить себе "недовыполнить план" или опоздать минут на двадцать на новое место работы и не приходить на "отработку". Здесь я никогда и никому не говорил об этом. Но вы-то должны меня понять. Конечно, мне было страшно, и в душе я постоянно ждал, что в любую секунду на мою голову обрушится гнев господень, но даже в реальном мире, где законы диктует государство, а за нарушение правил предполагаются вполне конкретные взыскания, мне претило жить, следуя за толпой. Я не особо много помнил о своей прошлой жизни, но эту часть себя я чувствовал, как ничто другое. Здесь, в мире, где не было никаких властей, где никто не выступал с трибун и никем никогда не устанавливался официальный свод законов, мне казалось неприличным не нарушить хотя бы пару из установленных будто несуществующей силой правил. Да, я врал. Зато я мог выспаться на мягком диване в своем собственном уютном мире и полюбоваться на занятого бесполезной работой Сашу, который, кстати, сейчас почти с завистью смотрел на переливающуюся в моей руке трубочку.
Понимаете, Саша был некросом. Так здесь называют людей, которые однажды, проснувшись утром в поселении, не обнаружили в кармане галиса. Это случается довольно редко, и никто не знает, из-за чего это происходит. Но такие люди уже не имеют права работать. Может, все дело в этом мире, или что-то меняется в голове у людей, когда они сюда попадают, но жить без работы здесь никто не может. Поэтому обычно некросы сходят с ума от скуки, причем в буквальном значении этого выражения. Чтобы хоть как-то удержать свой рвущийся на волю рассудок, они пытаются найти себе занятие, которое не было бы внесено в "небесный реестр". Такие занятия выглядят всегда довольно глупо, и Саша - живой тому пример.
Однажды вечером, когда мои рабочие часы (в отличие от трудового плана) уже закончились и я, сидя в углу пыльной библиотеки и прислушиваясь к доносящимся из соседнего здания звукам электро-гитары, отчаянно пытался навсегда забыть о курении, тяжелая деревянная дверь душераздирающе скрипнула и на пороге появился Саша - такой солнечный и рыжий, со светлыми веснушками на вздернутом носике. Короче говоря, я тут же навсегда забыл о курении. А заодно узнал о некросах и подобрал ему работу в своей библиотеке. Работа заключалась в беспощадном уничтожении раритетных изданий с последующим приданием раритетам вида, более-менее приближенному к изначальному. Мне было жаль мои книги, но Сашу мне было жаль еще больше. К тому же работа ему по-настоящему нравилась. Правда, скорее первая ее часть.
У Раймиса ни Саша, ни его кора - Фина - никаких положительных эмоций, казалось, не вызывали. Первое обстоятельство меня нисколько не удивляло: Саша был тем типом человека, с которым при нормальных обстоятельствах (читай: в реальном мире) я вряд ли когда-нибудь смог бы завести дружбу. Но вот непримиримое отвращение Раймиса к Фине казалось мне странным, потому что ребята явно могли найти общие интересы: я редко видел на девушке более двух деталей гардероба одновременно, причем одной деталью непременно было какое-нибудь украшение, а вторая часть больше всего походила не то на костюмы для съемок футуристического пост-апокалиптического фильма, не то - что более приземленно - на обычную домашнюю одежду страстных любителей секс-шопов. Короче говоря, в одном кадре Фина и Раймис смотрелись бы незабываемо.
На самом деле, когда я смотрел на Фину, я чаще думал не о ней, а о том, что Саша, судя по своей коре, был как раз одним из тех омутов, в котором водятся черти. И, честно говоря, эта мысль мне безумно нравилась.
Видите ли, куросы и коры - в некотором роде воплощение нашего идеального мира. Когда у вас на земле появляется идеал - настолько четкий и яркий, что вы без труда может вообразить себе его воплощение, в этом мире появляется это самое воплощение. И называется оно, в зависимости от мужского или женского пола, куросом или корой соответственно. Затем, когда вы попадаете сюда, в этот же момент здесь материализуется ваш собственный идеальный мир - появляется из ничего где-нибудь между подобием собора Василия Блаженного и заброшенной автомастерской - эдакий личный рай, маленькая модель жизни, которую вы, не подозревая, лелеяли внутри себя днями и ночами. Однако насладиться райским наслаждением за небольшую сумму вам предложат разве что в рекламе шоколада с кокосовой стружкой: чтобы получить "доступ" к своему миру, вам предварительно нужно явиться в Поселение (туда вас проводят узнавшие о вашем появлении едва ли не раньше вас самих, куросы или коры). Поселение -самое скучно и отвратительное из всех здешних миров. Оно раскинулось большой серой кляксой среди пестрых разноцветных миров и напоминает схему московского метрополитена. В центре - большое скопление домов, а от него в разные стороны неровными линиями расходятся ряды двухэтажных деревянных домиков. В домах - все самое необходимое: кровать, душ, столовая с вечно накрытыми столами.
Здесь люди живут несколькими большими группами по разному времени. Часов ни у кого нет, но, стоит вам тут появиться, как организм оказывается запрограммированным на одну из нескольких групп людей, поэтому, пока вы работаете, в вашей кроватке сладко нежится какой-нибудь незнакомый мужчина подозрительной наружности, у которого идеальный мир - заброшенный завод неподалеку от пионерского лагеря.
Но я, как обычно, отвлекся. Назад к куросам и корам. С того момента, как они встретили вас в этом мире, и до вашей последней минуты в нем они постараются ни на шаг не отставать от вас. Вы, кстати, влюбляетесь в них практически по умолчанию. То есть они, разумеется, могут вас безумно раздражать (уж это я прекрасно знаю), порой вам хочется убить их или хотя бы отобрать у них дурацкие ботфорты... В общем, как бы они ни досаждали вам, вы все равно любите их, потому что они - воплощение вашей мечты, а человек слишком эгоистичен, чтобы ранить свое собственное создание.
Поежившись под завистливым взглядом Саши и подчиняясь недовольному ворчанию упрямого "воплощения моей мечты", я, потянувшись, поднялся с дивана и, по пути к двери потрепав Сашу по волосам, вышел на улицу.
Мой мир, наверное, был бы прямой противоположностью мечты большинства законопослушных граждан среднего класса. Несколько улиц, выложенных булыжником. Исписанные графити стены, полуразрушенные здания. Никакого солнца. Всегда немного туманно, всегда прохладно, и о лицо, словно маленькие иголочки, ударяются мелкие капли моросящего дождя. Работы в моем мире сколько угодно: хочешь - рисуй графити, хочешь - закрашивай серой краской стены, изрисованные до тебя, библиотека, клуб, в котором с удовольствием "работали" любители тяжелой музыки, тату-салон и книжный магазин. Я не знаю, зачем нужен книжный магазин, если рядом есть библиотека, но, видимо, в какой-то момент моей жизни на меня особо жестоко повлияли столкновения с Ванессой Зигфридовной и магазинам я стал доверять больше.
Я улыбнулся, почувствовав на своей шее дыхание Раймиса. Когда я говорю о своем куросе, выражение "не отставать ни на шаг" следует воспринимать буквально. Он постоянно стоял прямо рядом со мной, и если, по какой-то причине я не мог почувствовать его прикосновения, то его дыхание на моей шее стало для меня настолько привычным, что без него мне делалось неуютно. Да и вообще, было приятно осознавать, что есть существо, которое будет рядом со мной до самого конца, которое просто не может исчезнуть до тех пор, пока я жив. Правда ходили истории о случаях, когда люди пропадали вместе со своими куросами и никто не мог их найти. Но мир, как известно, слухами полнится.

Мои волосы – это никуда не годный поблескивающий в закатных лучах разворошенный пук соломы. Мои плечи – это напряженная арматура, только не из железа, а из перегревшихся мышечных тканей, готовая лопнуть при каждом следующем ударе о шершавые стволы возмущенных деревьев. Мои глаза- это поле брани, испещренное тонкой сеткой воспаленных сосудов. Все мое тело – это один раскаленный добела механизм. Я злюсь на тебя, Сига. Я злюсь. Я мог ожидать от тебя чего угодно, но только не того, что ты сделал.
Я брел по пустынному лесу до тех пор, пока не провалился в какую-то спонтанно возникшую на моем пути яму и отключился.
На мои веки упал лунный луч. Я не удивился резкой смене обстановки, уже привык. Я лежал посреди груды поломанных игрушек, как мне показалось, советского периода, хотя, кто знает, может и более раннего. Резиновый слон звонко пикнул, когда я попытавшись встать надавил на него локтем, и под правую ногу закатился проржавевший велосипедный гудок. Когда какофония звуков стихла, я отряхнулся и огляделся. Перед моим взором плотным бугром встала терракотовая дверь, слепленная как будто наспех из красной глины третьего сорта. Окружающая обстановка казалась бы не такой удручающей и даже забавной, если помимо двери и кучи старого хлама, прогнившей ваты и пластмассы, меня окружало бы еще что-нибудь. Пришлось открыть дверь.
Ситуация усложнялась с каждой минутой. Когда я миновал узкий проход с земляным полом, прорытый точно существами ниже нормального человеческого роста (точнее ниже моего роста), в моих волосах, судя по ощущениям застряла куча корней и комьев сырого песка. И я в этом убедился, когда мой путь преградило огромное зеркало, врытое в этот противный суглинок. И убедился я не только в этом.
Мое смятение длилось вечность. С гладкой, нетронутой (?) сыростью поверхности зеркала на меня смотрела жопастая девица с колтунами в волосах.
Я пришел наконец-то в себя, и ощупав свою вспотевшую промежность, пришел к выводу, что это лишь оптический обман и вероятно так меня будут воспринимать жители мира, в который я ползу. Это меня немного успокоило.
К полуночи я добрел до какой-то чугунной крышки, и из последних сил оттолкнув ее, ввалился в чей-то камин чьего-то роскошного замка. У меня тряслись руки, и слезы текли ручьем. Я не могу так, мне всю дорогу чего-то недоставало, я не мог понять чего именно, и это чувство изводило меня до ломоты в костях. Я опрокинулся на узорчатый ковер, пытаясь справиться с конвульсиями, дотянулся до стола, и залпом осушил бутылку отличного вина. Мне глубоко начихать, кто здесь живет и сколько стоило ему это вино. Я задолбался, черт возьми.
Он пришел негромко, нежно отодвинув легким движением тонкой жилистой руки каминную затворку, и ничуть не удивился, увидев меня распростершимся на полу его гостиной. Он помог мне подняться и его платиновые волосы упали на бледный лоб. А через день, он, сверкнув топазом ярких глаз, одел на мою шею бриллиантовое колье. Я хотел провалиться на месте. В зеркале, кокетливо прильнув к нему спиной, отражалась все та же девица, которую я увидел впервые в промозглом, увитом прохладой тоннеле. Она мягко провела своей аристократической ручкой по яркому блеску камней и мило улыбнулась его слегка загнувшимся кверху уголкам губ.
У него был кот. Кот умел говорить. Он любил выпивать с нами за ужином. А еще он больше жизни любил пони, жившую в самой высокой башне замка. Но она каждый день убегала в другие миры и возвращалась только к вечеру, вся такая растерянная и несобранная, и просила воды, а кот лежал у моих ног, свернувшись калачиком и тихо мурча про себя проклятия. И мне было его жалко, так жалко, что я плакал вместе с ним. Я знал, что он чувствует, только никак не мог понять откуда.
Мой блондин тоже уходил по вечерам и часто приводил с собой девиц. Они смеялись наверху и я слышал как скрипит дерево кроватных ножек и дубовый пол. Я пил вино и гладил кота. А как-то раз он пришел один. Пьяный или нет, я так и не понял/а, он взял меня за руку и повел наверх. Посреди лестницы остановился, поправив пуговицы своего темно-серого камзола, дотронулся пальцами до моих губ. И в эту секунду я ощутил/а что мне так не хватало человеческого тепла и шелковых простыней. Мои хрупкие ключицы стали чаще подниматься под тяжелым сверкающим колье, а он был так близко, достаточно близко, чтобы поцеловать меня. Но почему-то медлил. Я закрыл/а глаза, трепеща все телом, и вздрогнул от сильного удара его красивого кулака и каменную стену. Когда я наконец решился/лась поднять веки, он уже спускался вниз. Пнул кота, как я услышал/а, и скрылся в каминном проеме. А ночью мои уши разрывали стоны его девиц. Сука.
Я разбит/а. И я беру с собой кота, и мы уходим в черноту проклятого смеющегося злобным скрипом осиновых ветвей леса. Я переспал/а с первым попавшимся вампиром, не поддаваясь уговорам моего друга, розовый, с темно-сиреневыми вкраплениями, мех которого поднялся дыбом при виде зубастого похотливого умертвия. Но мне было все равно.
Наутро, посадив кота на плечо, я пошел/шла дальше, куда глаза глядят, не выпуская из головы красивого и порочного блондина. Я шел/шла, пока не увидел/а яблони. Я шел/шла, пока кот не зашипел и не впился своими острыми когтями в мою нежную кожу. Я шел/шла, пока не увидел/а ее силуэт. Ее. Деревья называли ее по имени. И оно прекрасно. - Кот, держись крепче, мне надо кое-кого догнать.- *МРРР*И я побежал, что было сил, до дрожи в ногах надеясь, что уже не девочка.

Как раз в тот момент, когда я закончил возносить хвалы всевышним, они свершили еще одно чудо – моя любовь вышла из комы. И вышла довольно стремительно. Судя по горящим глазам и резким движениям, многочасовая медитация ни просветления, ни тем более смирения не принесла.
Что-то в сложившейся ситуации отчаянно вызывало во мне истерический смех. Слева от меня перешептывались ветки простирающегося до границ следующего мира леса, и, если вы думаете, что «шепот веток» – это избитая метафора, то вы ошибаетесь. В этом чертовом месте все метафоры обретают физическое воплощение. В нескольких шагах справа от меня ярко-белым пятном практически светилось пытающееся, по-видимому, оправиться от шока «насекомое». Я осторожно перевел взгляд на него. И поспешил отвести его обратно. Чем бы я ни занимался с Гаем в заброшенном доме, мне по-прежнему непривычно видеть перед собой совершенно голого парня, пусть и с крыльями. Тем более с крыльями. Вспомнив о Гае, я посмотрел на тропинку, ведущую вдоль границы «мира на мосту», шагая по которой, беспощадно сшибая попадающиеся под ноги нежные травинки, меня спешно покидал мой сердечный друг.
Не к месту усмехнувшись, я огляделся в поисках таблички с указаниями, куда идти и что мне за это будет. Что-то вроде «направо пойдешь – …» Таблички я не обнаружил, к тому же ни кошелька, ни коня у меня все равно не было, так что, с неудовольствием оставив эту мысль, я принял единственное на тот момент верное для меня решение. Тяжело вздохнув и мысленно перекрестившись (никто не знает Гая в гневе так хорошо, как я), я побежал за своим другом.
Никогда не думал, что мне придется употребить эту избитую фразу. Но я не писатель и иначе объяснить не смогу: что-то было не так. Я бежал по мягкой тропинке, ведущей вдоль границы двух миров; солнце, проходя сквозь ветви деревьев, твердыми и в то же время нежными лучами, грело мое лицо, и небо цвета сирени, казалось, источало аромат этих нежных цветов. Оно, будто светящееся изнутри, с медленно плывущими по нему ярко-красными облаками, освещенными садящимся за лес солнцем, должно было бы привлекать к себе все мое внимание. Но мой взгляд раз за разом возвращался к тому месту, где нежные облака рассыпались в некое подобие пепла, медленно оседавшего на мокрую серую мостовую справа от меня. Я рассматривал небольшой городок, раскинувшийся за выложенным булыжником мостом. И чем больше я вглядывался в серую туманную даль, тем больнее сжималось сердце в груди.
Я почувствовал на себе чей-то взгляд и резко обернулся. Из леса выходила она. Я сразу узнал ее – та девушка с портрета, которая так полюбилась Гаю в старом доме. Она стояла так, что тень от деревьев падала на правую часть ее лица, создавая прекрасную асимметрию. Мне вдруг стало до тошноты противно. Я смотрел на нее и мучительно ясно осознавал, что мне никогда не быть произведением искусства, в котором так сильно нуждается мой друг. Все светлое, все мечты и надежды, которые связывали мое будущее с жизнью Гая, болезненно сгнивали внутри меня, а девушка медленно выходила на солнечный свет – физическое воплощение всех гениальных произведений искусства, когда-либо созданных человеком. Однако даже когда вся ее фигура оказалось освещенной мягкими лучами, лицо ее оставалось освещенным лишь наполовину. Казалось, что к его правой части навсегда приклеена непроглядная тьма. Она с улыбкой смотрела на меня. И эта улыбка разрывала на части. Я испытывал такое и раньше. Я ненавидел ее и в то же время отчаянно мечтал быть похожим на нее. Несколько секунд я метался между этими чувствами, и наконец мое упрямство взяло верх.
Я протянул руку к повязке, закрывающей мой правый глаз, и медленно снял ее. По лицу нимфы пробежала тревога. Моя рука с безжизненной, ненавистной лентой бессильно разжалась, и ветер, подхватив черную полоску ткани, оказавшуюся здесь не тяжелее перышка, запутал ее в изящных ветвях небольшого дерева. Эта картина больно отзывалась в груди. Меня убивало то, что я всегда вижу только половину. Мне вдруг показалось, что на протяжении всей своей жизни я на все смотрел только с одной стороны. Просто потому что я наполовину слеп. Не с детства – от рождения. Я что-то понял. И не оборачиваясь сделал один шаг назад – ровно столько понадобилось мне, чтобы окунуться в прохладный моросящий дождь и вдохнуть туман, клочьями оседающий на холодной мостовой.
Словно сквозь запотевшее стекло, я смотрел на волшебный лес по ту сторону призрачной границы, и великолепие сумасшедшего смешения красок откладывалось на сердце тяжелым грузом. Я не понимал, но чувствовал, что нужно отпустить, и невероятным усилием воли заставил себя отвернуться от сиреневого неба.
Я вздрогнул от неожиданности, увидев прямо перед собой ухмыляющееся лицо «насекомого». Я невольно обратил внимание на отсутствие крыльев и на присутствие одежды. Под одеждой подразумевался легкий черный плащ, надетый на голое тело. Однако, судя по его стесненным движениям, даже этот предмет гардероба доставлял ему явное неудобство. Я вгляделся в светящиеся насмешкой зеленые глаза – и именно в этот момент меня будто ударило током. Я понял, что вижу. По-настоящему, полностью вижу. И он – первое, что я увидел в своей жизни. Наверное, на моем лице отразились мои эмоции, потому что его ухмылка стала еще шире, и он тихо хмыкнул. Я осторожно поднял правую руку на уровень глаз. Я видел. Со всех сторон. Я видел все.
Парень перехватил мою руку и крепко ее пожал, после чего притянул меня ближе, и, поднявшись на цыпочки, поцеловал в шею, немного ниже уха.
Я удивленно посмотрел на него и впервые увидел на его лице искреннюю улыбку и где-то глубоко в холодных глазах крошечную частицу тепла.
- Меня зовут Раймис, - прошептал он торжественно и доверительно, гордо, но от этого еще более трогательно и по-детски. И уловив среди нагромождения аристократичности и напыщенности эти уязвимые нотки, я изо всех сил уцепился за них и, прищурив глаза, попытался отбросить все остальное. И когда все внешнее рухнуло и осталась только чистота, я взял его за руку, не увидел, но почувствовал его крылья и поклялся себе, что отныне и впредь мое падение будет совершаться только ввысь.

Я вдыхал этот чудесный яблоневый цвет так глубоко, как только могли позволить мои легкие, я поднимался все выше и выше в небо, предаваясь блаженству, несравнимому даже с тысячей одновременных оргазмов. И когда я уже был готов умереть в неге сочащихся плодов, мои легкие разорвал удар маниакально-параноидального заряда в тысячи вольт, через секунду разразившийся чудовищным смехом. Надо сказать, Сига начал выводить меня из себя в последнее время. Эти бесконечные дергания из стороны в сторону, эти, о боже, дрожащие пальцы, потрошащие наши карманы в поисках «спасительной» дозы никотина, эти метания в поисках какого-то несуществующего неопознанного летающего объекта, это рвение ко всеобщему спасению от разрушительного огня громадного дракона просто выводили меня из себя. Нет. Хуже. Меня просто выворачивало наизнанку при виде его озабоченного ранним заходом солнца лица. Этих угрюмо сдвинутых на лбу, ежеминутно ожидающих подвоха бровей, этого устремленного к линии чернеющего горизонта глаза.
И, о мадонна, этой походки, этой целеустремленной походки, спешащей укрыть нас от внезапного нападения в ближайшей пещере/замке/хлеву. Мне было этого предостаточно. Единственным фактом, который меня нисколько не задевал, и даже, вероятно, успокаивал, было приятное покалывание в области запястья, когда его напряженные пальцы сжимались на нем при попытке бегства. Я тщетно пытался закрыться в себе, я не могу объяснить, того, что со мной происходило, но вся прелесть нахлынувшего на мое сознание мира, все эти лабиринты тайн и коридоры времен безжалостно манили меня к себе, и я мечтал окунуться в них и жадно проглотить каждую молекулу каждого трепещущего под моими ногами мира. Сига не мог этого понять. Я видел, что ему хочется побыстрее покинуть затянувшую нас «пропасть», как он часто называл ее про себя, тихо, шепотом, так, что только я мог это разобрать.
И я нашел то, что мне было так необходимо, так, как старая масляная краска, прожившая не одно тысячелетие. Я нашел ее. То самое, красивое лицо, загадочную нимфу, эту Бескрылую Победу, о которой я молча грезил по ночам, ту самую сказку, которой мне так недоставало в укрытии бетонных стен. Она вышла неслышно, оглядела ночное небо, и я почувствовал всем телом трепет морского дна за минуту перед штормом, я ощутил такую мощь, которая не снилась олимпийским богам, я наконец-то обрел целостность. Она наклонилась, чтобы поднять вдавленный в грязь чьей-то недостойной варварской лапой плод, и все ее одежды с шумом упали небрежными складками на тонкие уже не юные плечи.
Я бросился было к ней (было выше моих сил представить в грязи творение рук гениального художника), как рядом со мной вздернулась к небу столь милая рука, отмахнувшаяся от какого-то назойливого насекомого, жужжащего вот уже часа три мне на ухо. Я всеми фибрами своего отрешенного тела старался не замечать пронзительный свист. Браво, Сига. Мне даже нечего тебе сказать. Мое наваждение растаяло, как карамель на летнем подоконнике. Зато ты наконец-то оправдал свою манию преследования.
В моей голове засверкали молнии, все мое существо загрохотало. Я обратил взгляд в сторону. И что же я увидел? Этот «комар» ,являвший собой величественное подобие аристократа с надменным взглядом гордо восседал на валуне, его красивое, гладкое лицо слегка подернула дрожь еле заметной улыбки. Точнее еле заметного движения вверх бархатных уголков губ. Меня мало волновало, кем было это существо, и зачем ему понадобилось следить за нами, меня затрагивал только тот факт, что не кто иной, как наш новоиспеченный друг, совершенно наглым образом помешал мне. И я был зол. Безмерно зол. Не обращая внимания ни на кого, я в буквальном смысле кипел, отправился вперед, к тому месту, в котором, как предполагал Сига, судя по дыму печных труб, находилось хоть какое-то (не)людское поселение. И меньше всего в тот момент меня волновала судьба «комара», коего я с большим удовольствием прихлопнул бы окровавленным молотком, завалявшемся в сигином кармане. О, боже, как же чешутся кости рук.

Я по-прежнему скучал по своей уютной душной комнате, хотя не могу сказать, что меня особо напрягала обстановка. Как ни странно, несмотря на обилие совершенно неадекватных существ и невозможность определить время суток, я чувствовал себя вполне сносно. После стольких лет, проведенных в заточении серого города, окружающее меня теперь казалось сплошным смазанным разноцветным пятном, и я старался не заострять внимания на деталях, воспринимать все эти обрубленные куски чьих-то фантазий как единое целое. Мне благополучно удалось игнорировать все, кроме трех вещей. Первое – с каждым новым «миром» меня все серьезнее начинало волновать душевное состояние Гая, пребывавшего, судя по абсолютно неосмысленному взгляду, в неком подобии транса. Зная своего друга, я предполагал, что в отличие от меня он может назвать точное количество встреченных нами в дороге нимф, гномов, людей, вампиров и всякого остального, чего я особенно тщательно старался не замечать. Я вовсе не против внимательных людей, но в данном случае это качество могло привести по меньшей мере к полному помешательству. Я покрепче сжал руку Гая и еще раз взглянул на него. Странно было держать его за руку. Вообще, а тем более при… всех этих существах. Однако мое чудо на меня никак не реагировало, поэтому я переключился на второе обстоятельство в списке не поддающихся игнорированию вещей. Увидев закат и рассвет по крайней мере тридцать раз и столько же раз побывав под проливным дождем, снегом и даже градом, натолкнувшись на сотню людей и черт знает кого еще (и это только в буквальном смысле натолкнувшись), я не увидел ни одного существа с чем-то, хоть отдаленно напоминающим сигарету. Моя одежда осталась лежать в куче где-то далеко в старом развалившемся доме. Здесь же я физически ощущал, как моя одежда меняется вместе с окружающим меня миром. Но каждый раз, с надеждой опуская руку в карман очередных джинсов или брюк и в другие отделения других одежд, плохо поддающихся описанию, я находил там десятки предметов – от грязного молотка до засохшего одуванчика – и ни разу не наткнулся на спасительную пачку сигарет. Да что там. Я бы согласился на окурок.
Третья не дававшая мне покоя вещь – злосчастный дракон-голубь. Я с усердием параноика следил за его передвижениями в пространстве с того самого момента, как мы перешли границу нашего первого «мира». Впрочем, это не составляло особого труда, потому что пути наши проходили в непосредственной близости друг от друга, и я не мог избавиться от логичной мысли, что это вовсе не совпадение. Единственная проблема со «слежкой» заключалась в том, что голубь, подобно мне, менял свои «одежды» из мира в мир. За проведенное мною в этом сумасшедшем месте время дракон-голубь успел побывать воробьем, ласточкой, бабочкой, птеродактилем (судя по выражению «лица» - его излюбленный «костюм»), мухой, шмелем, кучей неприятного вида насекомых. И вот теперь, отвлекшись на секунду на свою коматозную любовь, я потерял гнусный летающий объект из вида. Не знаю, почему он вызывал во мне столько отрицательных эмоций. Может, это был тот укоризненный взгляд, которым он одарил меня при нашей первой встрече. Как бы там ни было, я постоянно ожидал от него какого-то подвоха. В этот момент я почувствовал жжение на щеке. Я осторожно поднес руку к лицу и ощутил под пальцами трепет миниатюрных крылышек. Наверное, в этот момент маниакальная улыбка выдавала во мне параноика, только что доказавшего людям, что за ним действительно ведут слежку все секретные службы мира. Единственное, что заставило меня не прихлопнуть мерзкое недонасекомое на месте преступления, - мысль о том, как будет выглядеть при переходе следующей «границы» размазанный по моей щеке голубь. Вспомнив о птеродактиле, я осторожно снял комара с щеки и внимательно на него посмотрел. Комар с самым невинным видом сидел (или что там делают комары) на моей ладони. Я резко выбросил руку вперед. Насекомое расправило крылья и, отвратительно пища, перелетело следующую границу.
Я с надеждой посмотрел на Гая. Однако даже мой резкий жест не вывел его из состояния комы. Теперь он, словно завороженный, разглядывал что-то среди сплетения ветвей и лиан леса, через который мы проходили. Я попытался понять, что привлекло его воспаленное внимание и, кажется, начал разбирать в тени чей-то силуэт, но в этот момент меня отвлекло движение, бледной плотью врезавшееся в мое боковое зрение. Я обернулся.
В нескольких шагах от меня на мощенном булыжником мосту, в который переходила лесная тропинка, поднимался с колен обладатель этой самой плоти – действительно очень бледной и оттого фантастически красиво контрастирующей с черными волосами до плеч. Несколько раз выругавшись, потерев окровавленное колено и расправив наконец плечи, «плоть» закончила свой подъем и одарил меня до слез знакомым укоризненным взглядом (при дальнейшем рассмотрении плоть оказался мужского пола). За спиной его виднелись два темно-синих крыла. Несколько секунд перетекая взглядом с темно-зеленых глаз на бледные губы, черные волосы, белые плечи и обратно, я восхвалил всех возможно обитающих здесь богов за то, что минуту назад нашел в себе силы не обрывать нить жизни назойливого… насекомого.

Первое сумбурное впечатление от сказки\сна застало нас врасплох , но вскоре после того, как неясная завеса наваждения лопнула, как не в меру раздувшийся и играющий цветами побежалости мыльный пузырь, нужно было что-то предпринимать; мы впадали в оцепенение при виде грохочущих кузнецким молотом оружейников и нимф, разгуливающих по брусчатым тротуарам ногишом; мы не знали, как вести себя и сколько еще пробудем тут. Как бы то ни было, время суток менялось со скоростью реактивного самолета, и определить количество часов, проведенных здесь, не представлялсь возможным. Пока мы шли по мощеным рубленным кирпичом улицам, я то и дело сжимал без_всяких_эмоций повисшую вдоль тела руку Сиги и крутил головой в разные стороны. Этот неведомый пейзаж крепко завладел моим интересом, и ночь, в которую мы вошли, стала для меня откровением.
С неба, разверзнувшегося над нашими, переливающимися в лентах лунных дорожек, волосами, понесся, закручивая спиралью флюорисцентные точки светлячков, и, подбрасывая их вверх, к раю, вихрь, обдавший нас пылью давно умерших звезд. И в глубине фиговых деревьев, если идти прямо в лес, не сворачивая ни на шаг, я увидел поляну, окруженную толстыми, закоренелыми стволами благоухающих яблонь.
Сон.
Сказка.
Я уловил движение их грозных ветвей, обрамленных венками кремовых цветов, сплошь увешанных золотыми яблоками.
Сон.
Сказка.
Запах.
Знакомый до слез.
Там.
Рядом.
Сон.
Сказка.
Золотой аромат.
Сига.
Лес как будто стал ближе, обдав меня градом воспоминаний, и когда запахи рядом со мной и донесшийся с поляны смешались, я потерял голову. Меня подняла в воздух неведомая сила, и я больше не чувствовал сигиной руки, на секунду мне показалось, что он там, далеко за пределами моих объятий. Запах разрывал ноздри, и в тот миг, когда я уже терял сознание, из леса вышла она, листва заслоняла половину ее лица, но я узнал ее.
Девушка с портрета.

Какая-то назойливая часть моего сознания упрямо и отчаянно пыталась привлечь мое внимание к трясущимся губам и стремительно наполнявшимся влагой глазам моего капризного друга. Однако игнорировать эту часть становилось проще с каждой секундой, по мере того как я позволял своему существу все глубже окунаться в мир, насквозь пропитанный сказками, пусть и не совсем детскими.
Я видел небо. Ярко-голубое прямо над моей головой, в ста метрах левее оно было плотно укутано тяжелыми грозовыми тучами, время от времени разрываемыми осколками горячего белого света. Еще через полсотни метров тучи резко обрывались и открывали темно-синий купол ночного неба, среди холодной пустоты которого перламутром переливалось северное сияние. Справа от нас ввысь уходила неправильная пирамида воздушных бело-розовых облаков, опускающихся, казалось, до самой земли и нежно растворявшихся высоко в нежно-сиреневом небе. Среди этого великолепия мой глаз уловил беспорядочное движение воздуха, потрясшее невесомую массу облаков и превратившее их в некое подобие воронки, из центра которой величественно выплыл огромный… дракон?
Где-то между тем, как мой мозг предпринял первую, тщетную попытку переварить увиденное, и тем, как голова дракона медленно развернулась в мою сторону, я успел проанализировать первые двадцать лет своей жизни, подсчитать шансы моего неожиданного и скоропостижного впадения в кому и напрочь забыть о человеке, который, вероятно, являлся одной из причин моего в ней пребывания.
Несмотря на то, что мозг, очевидно, подготовил мой организм к немедленному исчезновению с лица земли, мои чувства напрочь отказывались следовать какой-либо логике. Мне ничуть не было страшно. Я с распростертыми объятиями вбирал в себя причудливые замки сродни творению Гауди, соседствующие с ними индустриальные заводы, выбрасывающие в воздух клубы черного дыма, старые покосившиеся сараи и уютные деревянные домики, элитные коттеджи и замызганные многоэтажки, бетонные заборы, обрамленные колючей проволокой, неподдающимся логике образом переходящие в изъеденные жуками дощатые заборы. Я вбирал в себя чувство единения и сливался с ним. В этом мне представлялось спасение – слиться с этим смешением несовместимого, раствориться в нем до последней молекулы, отдать этому миру себя, ничего не прося взамен.
Я растворялся, а моя предполагаемая смерть увеличивалась в размерах. Однако когда дракон поравнялся с приблизительной границей, отделяющей «наше» небо от розового великолепия, он начал уменьшаться, а вскоре на его теле прорезалось нечто, напоминающее… белые перья?
Через двадцать секунд в нескольких метрах от меня сидел белоснежный голубь и, как мне казалось, с молчаливым, но выразительным укором, смотрел на меня. Причина столь строгого взгляда дала о себе знать несколькими мгновениями позже, издав истошный крик и стремительно упав на горячий асфальт.
Надо отдать Гаю должное: в отличие от гигантского ящера, ему удалось меня испугать. Оправившись от шока и огромным усилием воли вернув биению сердца более-менее привычный ритм, я начал перебирать в голове варианты приведения друга в чувства. Их было два – обнять и приласкать либо накричать и ударить. Принимая во внимание события прошлой ночи, первый вариант мог бы показаться более уместным, но он же по совместительству являлся более длительным. Не совсем к месту вспомнив о том, что краткость – сестра таланта, я встал на колени и, размахнувшись, соединил свой кулак с челюстью лучшего друга. Расчет силы в списке моих слабых мест занимает вторую позицию, после странностей Гая. При виде того, как его локти соприкасаются с наждаком асфальта, беспощадно сдирающим нежную кожу, в мою голову на смену древним народным мудростям пришла совесть, последние лет пятнадцать благополучно забывавшаяся летаргическим сном. Я схватил его за ладонь и притянул к себе, зарылся носом в волосы и осторожно провел пальцами по ссадинам на локтях. Я целовал мокрые от слез щеки и чувствовал такие же на собственных щеках. А я ведь думал, что уже никогда не заплачу. Слишком много ощущений слилось во мне за несколько минут пребывания в этом месте, и даже при всех попытках этого мира представить слияние несочетаемого чем-то обыденным, это не могло меня не настораживать.

И это мгновение показалось мне затянувшимся концом света. Я понял, что падение прекратилось по тому сгустку крови, который ударил мне в виски. Пожалуй, все мое существо было разорвано на непостижимо крупное число мельчайших частиц, разлетающихся в разные стороны, оставляя лишь неприкрытый скелет моего сознания. Мои руки ослабели и плетьми повисли вдоль обливающегося холодным потом тела, мои мысли были сбиты в крепкий клубок не наводящих ни на что вопросов. Я окончательно пришел в чувства около полудня, когда мой желудок уже не мог сдерживать натиск голода.
Когда я огляделся.
Когда я понял, что не смогу простить своим глазам роковую измену.
Когда я дотронулся трясущимися пальцами до деревянного забора, впитавшего в себя убаюкивающее тепло полуденного солнца.
Когда я увидел фиолетовое небо, плавно переходящее в дождь на другой стороне улицы, и радугу, отражавшуюся в расширенном зрачке Сиги.
Когда я окончательно осознал, что не сплю, но бодрствую в совершенно незнакомом мне месте.
Я знал, что излишне было что-либо говорить, Сига испытывал то же, что испытывал я. Это знала каждая молекула моих ресниц.
Это отражалось в нас пенопластовым сиянием прошедшей ночи.
То, что открылось моему проснувшемуся взору, стекало внутрь меня и ударяло в сердце миллиардами капель сиреневых духов. Я видел мир, жалким подобием которого всплывали в голове косые строчки писателей - фантастов, пытавшихся выжать из пальца хоть тысячную часть его великолепия.
Я смотрел на тени плывущих мимо кораблей, касающихся мачтами верхушек небоскребов. Я разглядывал переливы радужных мелодий в единственном зрачке моего лучшего друга, и на мгновение он показался мне маленьким мальчиком, не верящим в осуществление заветной мечты.
Воодушевление и трепет молодого сердца сменились ужасом, электрическим разрядом пронзившим меня до кончиков секущихся волос. То, что я видел, не было моими снами, фантазиями, тайными желаниями, и даже не последствием затянувшегося до бесконечности оргазма. То, что я видел было абсолютно реально, и холод окутал меня пеленой сна. Я вцепился в такую родную и одновременно отталкивающе горячую ладонь.
Молчание убивало меня, а Сига даже не шелохнулся, когда я дотронулся до него, и через секунду я почувствовал, как будто что-то взорвалось резкой болью в горле, и брызжа во все стороны кровавой слюной, я вырывал из себя проклятия. Истерика, покинувшая меня в период полового созревания, как я думал навсегда, почтила своим появлением в еще более развратной форме. Судороги свели кости изнутри, и я уже не владел собой.
Вам доводилось когда-либо видеть, как шторм разрывает провода над железнодорожными путями диким воплем серого дождя? И они взвеваются в воздух с ревом раненой собаки, сплетаясь в узел напряженных электрических хвостов, расплескивая в стороны зловещую мощь пушечного залпа. Они отражаются во мне огненным свечением лампы накаливания, разъяренной до бела. Мои отрешенные от мира несуществующих/реальных грез пальцы впиваются в жалкую материю асфальта, прорезая заостренными кинжалами ногтей его дьявольски серую ухмылку. Я пытаюсь прервать тонкую линию разноцветных полос на туманном небе и хватаю Сигу за шлейф наполовину средневековой одежды, граничащей своим подолом с 15 веком, и тяну вниз, тяну, что есть мочи, пытаясь обратить на свои жалкие рыдания его драгоценное внимание лучшего родного человека. ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПЕРЕСТАЛ МОЛЧАТЬ!


Двадцать секунд молчания – пятьдесят литров пролитых слез. Мощным ударом горячей плети-руки меня отбросило на полметра в сторону и багровой полосой расстелился передо мной алый пояс крови, брызнувшей из разбитого носа. Ты всегда был груб в моменты моей слабости. Я всегда получал по морде, что вводило меня в ступор на мгновение, а в следующее проясняло мои мысли. И я уже слышу мягкий голос в тишине и рука, гладящая меня по растрепанным, свалявшимся волосам. И все так спокойно, размеренно и отстраненно, что я невольно бросаюсь на шею моего спасителя и заливаю рыданиями его воротник. Сига, что бы я без тебя делал?

Не знаю, что привело меня в это воистину забытое не только богом, но, судя по всему, и представителями конкурирующего предприятия, место. Рука в кармане наткнулась на шершавые страницы старой карты, шорох которых ответил на мой риторический вопрос и вывел меня из спасительного ступора.
В последний раз окинув опасливым взглядом здание, крайне выразительно дышащее на ладан вот уже лет пятьдесят, я быстро прошел к окну, наполовину заколоченному досками, и, задержав дыхание, вступил в иное измерение.


Я нашел Гая в седьмой комнате третьего коридора второго этажа. Он стоял спиной к дверному проему и… гладил портрет. Я уже говорил вам, что у него есть свои странности. Которые никогда меня не пугали. На самом деле, они производили на меня прямо противоположный эффект. Его странности –– это то, что с самого первого дня - с первого сентября третьего класса начальной школы – притягивало меня к такому хрупкому и одновременно непреклонному мальчику. И теперь я делал то, от чего я успел отвыкнуть, но чему непрестанно предавался в течение целого года еще_детства – я наблюдал за каждым его движением, оставаясь незамеченным.
Я смотрел, как его длинные пальцы касаются старого пыльного портрета молодой девушки. Мне нравилось, как ночной свет, проникавший из давно разбитого окна, отражался от его нежной кисти и одаривал его сюрреалистическим свечением. Как грустное привидение пыльных, давно утерянных жизней. Несколько раз он осторожно провел по щеке девушки, а потом его лицо приблизилось к портрету, и я почувствовал, как плотина опасений и нерешительности внутри меня была наконец-то прорвана водопадом мыслей и эмоций. Он с силой обрушился в самый низ живота, а в голове осталось только одно – дикая ревность. И осознание ее глупости и необоснованности. Ревность к старому выцветшему портрету. Смешно. И обидно. А я не прощаю обид.
Через несколько секунд все вокруг меня слилось в сплошной поток темных красок. Резко контрастируя с растворившимся в моих глазах интерьером комнаты, подо мной дрожало идеальное тело моего лучшего друга.
Я ощущал теплый бархат его кожи, а в моей голове всеми цветами радуги переливались строки, выше и чище которых мне уже никогда не сложить. И я с готовностью выводил на его теле обрывки фраз и слов, гладя его плечи кончиками пальцев, проводя языком по нежной шее. Я чувствовал под своими губами всю его жизнь, отчаянно рвущуюся на свободу, за пределы заточения в теле, в реальном мире. Прижимаясь к его горячей щеке лицом, впервые за долгие годы освободившимся от гнета бессменной черной повязки, я шептал ему на ухо строки идеального стихотворения. А в его глазах дышала бесконечность, та самая, в которую рвалась его жизнь.
Я попытался представить себе, что творится в его голове, но стон, вспорхнувший с его губ, беспощадно разбил все мои попытки: я вдруг осознал, что нет и не будет никогда и ничего лучше, чем «здесь» и «сейчас». Лучше, чем Гай.
Воздух стал невозможно тяжелым и горячим. Он щекотал ноздри, и каждый вдох сладкой болью отдавался в низу живота.
Последнее, что я увидел, – изящно изогнутая спина. Последнее, что я почувствовал, - его мягкое горячее дыхание на моих губах, его руки и ноги, прижимающие меня ближе, ближе, ближе, так, чтобы мы навсегда могли остаться одним целым. Последнее, что я слышу, - мое имя, соскользнувшее с его покрасневших губ и поставившее последнюю точку в моем прекрасном повествовании.
А потом упали стены. Не так, как рушатся растрескавшиеся и прогнившие стены здания, но так, как ветер срывает с веревки вывешенные на теплое солнце простыни. Ветер сорвал стены с их места и, разорвав на длинные лоскуты, унес в темноту. Старинные лампы, позолоченные подсвечники, покрытые пылью шторы, разорванные книги, выцветшие портреты, сломанная мебель – все это начало рассыпаться мерцающими блестками, опускающимися вниз, туда, где раньше был скрипучий паркет, а теперь зияла бесконечность, которая несколько минут назад отразилась в глазах Гая.
Я судорожно глотал влажный воздух, пытаясь спуститься с той высоты, на которую поднял меня Гай. Сердце, еще недавно готовое вырваться из груди, теперь едва билось, и я со страхом и восторгом наблюдал.
Ночное небо начало плакать. Его слезы смывали звезды и серебряными струйками смешивались с сыплющимися блестками. Еще мгновение – и небо медленно наклонилось, а потом начало осторожно, как крупинки в песочных часах, скатываться вниз. Я пытался как-нибудь воспринять то, что происходит, но раскаленное сознание отказывало в моей просьбе. Я мог бы полностью отдаться происходящему, если бы не пугающе четкое понимание того, что это реальность. Это не фантазии, навеянные исполнением давней заветной мечты. По крайней мере, не мои фантазии.
Я крепко прижимал к себе тихо мурлычущего в мою шею Гая и видел, как последняя песчинка неба, нежно лизнув наши тела влагой и прохладой, упала вниз.
А в следующее мгновение падать начали мы.

Я уже говорил о том, что бывают такие моменты, когда я ненавижу. Ненавижу все вокруг, когда мое горло словно сдавливает невидимая удавка злости. А сейчас момент, непохожий на эти. Сейчас я ненавижу себя. Я ненавижу каждый глоток выпитого мной чая, каждую каплю, которая падает с моих щек в прозрачную глубь зеленых чаинок, с которой загадочным паром поднимается вверх пар-туман, заволакивая глаза, обжигая веки. Мне не больно. Мне страшно. Я не хотел бы, чтобы в это мгновение рядом со мной оказался Сига. Только не сегодня, не этим утром.
- Мне, пожалуйста, еще два ломтика лайма. – официантка оглядела меня презрительно-жалостливым взглядом и еле заметно кивнула. Я должен был развеяться и поесть вне дома. Вряд ли это полезно для сидящих рядом людей, но меня это мало волнует. Откусив от сочной дольки лайма , истекающего желейным соком, кусочек и машинально облизнул поблескивающий при тусклом свете воска палец. Это невольно напомнило мне о вчерашнем. Аккуратно запихнув купюру под пепельницу, которой я не захотел воспользоваться, я медленно встал и монотонно, пытаясь освободиться от потока мыслей, двинулся к выходу.

Дом встретил меня пушечными залпами и блеском фейерверков, радостными криками придворных, предвещающих скорый приезд императрицы и звоном наполненных бокалов, естественно слышимых только мною. На самом деле меня поглотила бездонная ненасытная глухая дряхлая глотка с высохшим языком, буквально слизав меня его останками с поверхности серого битума.
Только припав губами к старой антикварной вазе, в которой еще, как мне показалось, осталось дурманящее вино, я ослабел и фантазии понесли меня далеко за пределы реальности. Вам покажется странным что я дотронулся губами до какой-то старой вещи, в которой могли еще остаться старые микробы и пил из нее какой-нибудь сифозный старикан? Для меня это обычное дело, я часто облизываю подстаканники, графины, чтобы ощутит сладкий вкус отчеканенного серебра и гравированного хрусталя, обычно провожу шероховатым кончиком языка по древним образам на стенах, ощущая привкус пыли и горечь краски, перемешанной с любовью и переживаниями, страхом и чувством голода.
Я люблю оставшиеся за гранью времени чувства давно умерших людей и не считаю это странным. Я думаю что вопрос закрыт, да?
Вот я уже подхожу к прелестному бледному лицу, оставшемуся здесь со времен корсаров, а возможно и с завоевания Рима, к лицу, которое несет в себе отпечаток запертой в сердце страсти, жаждущей выйти наружу, я подхожу и провожу рукой по ясному и встревоженному моим появлением лицу девушки. Она смотрит на меня единственным глазом, выглянувшим из темноты терракотовой драпировки, и темноты рояля сиены жженой. Она смотрит на меня с недоумение, она ждет мое дыхание на своей щеке, соскучившаяся по нежности и ласке
Хотя она бы даже не отказалась от жестокой пощечины, сотрясающий воздух и нежную психику, она давно не видела людей. В ее глазу я читаю недоумение, когда мое дыхание касается крупного полотна и краска становится темнее, обретая жизнь в каждой молекуле засохшего масла. Я протягиваю руку, хочу погладить ее по волосам, и я уже чувствую как она уступает мне , протягивая свою холодную ладонь, пахнущую скорым приходом весны. Я оказываюсь прижатым к стене, и ее недоумение просачивается в мои вены, растекаясь к мозгу, проходя по всем моим капиллярам, доходит до колбочек и палочек в глазах и я вижу все тот же глаз, но только смелый, решительный опоясанный черным цветом пиратской повязки. Я знаю, что запах яблок появился не спроста. По моим коленам стекает жар, струясь до самых ступней.
Кто-то разжег огонь в камине. Чье-то тепло плывет по моей шее. Чьи-то руки гладят меня по щекам, рисуя черной ручкой узоры непонятых слов и противоречий. Кто-то творит. Сочиняет свое произведение искусства. И я узнаю запах этой шариковой ручки. Я узнаю эти привычные для меня жесты кисти, когда ручка отказывается писать.
Я узнаю того, кто вчера выставил меня за дверь. Я узнаю эти пальцы, на которых осталась часть меня.
Сотни, тысячи, миллионы, миллиарды марлевых мотыльков появляются из древней пыли, обмахивая нас своими сгоревшими в каминном пламени крыльями, опускаясь едкими обжигающими крупинками мохнатой сажи на мои веки.
Я теряю контроль.
Мое тело не слушается меня. Своим языком я оставляю длинную сверкающую на тусклом свету влажную ленту от низа его живота до аккуратной впадины на шее. Мои зубы чувствуют под собой разгоряченную плоть. Я продвигаюсь все выше и выше к раскрасневшейся мочке уха. Дышу в темную глубину пространства ушной раковины и срываю окоченевшими от горячего пота руками черную ленту с его лица.. Своими влажными пальцами, между которых вязкой массой стекает сладкая слюна, Сига крепко обхватывает мою шею, перекрыв доступ воздуха в легкие. Но несмотря ни на что его руки остаются откровенно нежны, и я медленно растворяюсь в его прикосновениях, теряю себя в его лице, которое впервые в моей жизни абсолютно открыто и притягательно уязвимо.
Я не боюсь.
Сейчас не боюсь.
Я не решался раньше.
Пожалуй, это единственное, что я запомнил на всю жизнь, но постарался забыть так, чтобы это навсегда осталось в моей памяти, но не причиняло мне беспокойства.
Чувство мягче, чем в первый раз, когда я его увидел. Я помню себя маленьким на кафельном полу. Я хотел его увидеть. И сейчас самое время.
Меня колотит дрожь. Я боюсь? Нет. Взволнован?
Нет.
Я не понимаю?
Возможно. Возможно, я видел его. Но я не помню. Я чувствую его тепло у себя внутри, я чувствую, как скрипит пол под моей спиной, как половицы трещат, и я падаю куда-то в бездну. Дрожь от подступающего оргазма захлестывает меня с головой.
Я чувствую горячий пот, стекающий по моим голеням. Я чувствую этот вкус долгих золотых яблок во рту.
Я знал, что ты придешь. Я хотел в это верить.

Я повесил трубку. Около пятнадцати минут я пытался подавить в себе предчувствие чего-то неизвестного и неотвратимого, обосновавшееся в моей голове за несколько минут разговора с Гаем. После пятой попытки пересчитать все буквы в названиях книг из ближайшей ко мне стопки, возвышающейся на полу, мне удалось загнать это чувство в самый дальний угол сознания, откуда, однако, продолжало эхом разноситься его глухое дыхание.
Я все никак не мог перестать думать об этом доме. В конце концов, мы в Москве. Как кто-то здесь может не знать о заброшенном доме, полном антиквариата? А что, если о нем знают? Может, на то, что он пустует, есть другая причина? После этой мысли мне захотелось удавиться, потому что впервые в жизни мне пришлось признать себя жертвой дешевого кинематографа. Через несколько минут угрызений внезапно пробудившейся (кто бы мог подумать?) совести по поводу долгих ночей, проведенных за просмотром американских хорроров, мои мысли медленно перекочевали на Гая. Это означало, что он все-таки придет. Я всегда его чувствовал. Он был уже совсем рядом. После минуты размышлений я решил, что вовсе не против его компании.

Шаги в коридоре. А потом тишина. Мои губы невольно растянулись в улыбке. Я точно знал, что он делает. Стоит и проводит пальцем по белым отметкам на дверном косяке – безмолвным свидетелям моего взросления. Он делает это постоянно. Я пару раз заставал его за этим занятием. Самое пугающим является не сам факт этого бесцельного действия, но его реакция на мое при этом присутствие. Он краснеет. Чтобы заставить Гая покраснеть, нужно приложить неимоверные усилия. Куда легче, чем вызвать красный цвет на его щеках, заработать иссиня-черный под собственным глазом. Он вообще парень со странностями. Я думаю, что этими исчезающими отметками на косяке вполне можно продолжить список сломанных мечей и портретов наверняка_уже_трупов, что не очень обнадеживает.
Стук в дверь вырвал меня из полета мыслей.
- Это я.
Я не сказал вам, что у меня тоже есть небольшие проблемы с перепадами настроения? Правда, люди склонны списывать их на дрянной характер. Может, они в чем-то и правы, но суть от этого не изменяется. Мне вдруг безумно захотелось вывести его из себя.
- СИГА.
Я потушил сигарету (Боже, какую по счету? Мне явно пора завязывать с курением) и медленно поднялся с матраца.
Сквозь приоткрытую дверь я смотрел в глаза своего нервного друга и представлял себе, как через несколько секунд в мою комнату проникнет свежий воздух и дневной свет. Мне всегда казалось, что Гай приносит с собой какой-то неуловимый холод. Не убивающий, а помогающий пережить жару. Как кубик льда по раскаленной коже.
- СИГА.
А вот нарушать тишину в моей комнате категорически запрещается. Я перенял это правило от Ванессы Зигфридовны (хвала небесам, что я родился мальчиком, потому что подозреваю, что пристрастие родителей к странным именам сделало бы меня обладателем не менее «изысканных» инициалов) – «милой» женщины, работающей в той самой библиотеке, в которую мне теперь закрыт путь. Вообще, мне надо придумать что-нибудь с возвратом книг, потому что книжные магазины действуют мне на нервы. Там постоянно гигантское количество шумных уродов, которые выбирают книги по обложке. Я отвлекся. Внимательно изучив выражение лица Гая, я резко схватил его за ворот водолазки и втянул в мое царство. Я пошарил по полу в поисках зажигалки и в очередной раз затянулся синим дымом сигареты. (Да, опять.) Сидя на полу, я наугад вытащил книгу из соседней стопки и начал изображать неимоверную заинтересованность в напечатанном, информация о котором на самом деле категорически отказывалась доходить до мозга. Но в тот момент это и не было моей целью. Я просто сидел и молчал.
- Я же вижу, что ты нарочно это делаешь.
Молчание. Гай, в отличие от меня, не является поклонником библиотек, поэтому тишина быстро сводит его с ума.
- Я прекрасно вижу, что ты меня игнорируешь. И не пытайся это скрыть.
- Да? Ты думаешь? – я не смог подавить ухмылку.
А потом с ним произошло что-то странное. Пожалуй, впервые в своей сознательной жизни я почувствовал страх. Гай встал и медленно подошел ко мне. Выражение его лица чем-то напоминало мне о его припадках, только на этот раз он был абсолютно, непробиваемо спокоен. Возможно, это испугало меня больше всего. Он подошел ко мне и сел рядом со мной на корточки. А осторожно поднял мою руку с пожелтевшей страницы книги. А следующим, что я – не увидел, нет, – почувствовал были быстрое дыхание на моей ладони и горячая влага на самом кончике моего безымянного пальца. А через секунду моя рука крепко держала его за шею, а мой палец заменили мои губы. А еще через несколько секунд я испытал жуткую боль в висках. То ощущение, ощущение неотвратимости, вернулось, только оно было увеличено во много раз и обрело явные очертания беды. Я отстранился от Гая, схватил его за локоть и быстро вытолкал за дверь.
Я не слышал его шагов. Значит, он не ушел.
Впервые за долгие месяцы я открыл окно, чтобы впустить в комнату хоть немного жизни, которая разбавила бы это медленно убивающее ощущение. Но оно никуда не ушло. В ту ночь я почти не спал. Я думал о том, что случилось. Думал о том, почувствовал ли Гай то же, что и я. Судя по выражению на его лице в тот момент, когда я закрывал перед ним дверь, он чувствовал что-то совсем другое. Я думал о Гае, и о его губах, и о его дыхании, которое доносилось из-за двери, и мне очень хотелось, чтобы все это было рядом со мной, но я боялся. Этого чувства. И, наверное, немного себя.
Я уснул только под утро, а когда вышел из своей комнаты, его там уже не было. Зато рядом с моей дверью, тихо шепча оборванными листами на сквозняке, лежала старая карта того самого дома.

Я еще долго слушал короткие гудки. Потом они прервались, и я долго слушал тишину, никак не получалось сосредоточиться на том, какие действия предпринять. Я начал жалеть о том, что рассказал Сиге о новом доме и что пригласил его с собой. Он не поймет, да и не одобрит этого. Я не хочу быть осмеянным единственным человеком, который оказывает на меня непонятно транквилизирующее влияние. Я не пойду. Я решил. И не пойду. Эти метания ни к чему хорошему не приведут, но… Я ненавижу такие моменты, снова кровь начинает стыть в жилах и по телу расползается мягкий запах стыда. Вены у висков пульсируют, и я пытаюсь пропихнуть голову в водолазку, которая начинает скатываться жгутом на мокрой спине.
Улица.
Ничего приятного.
Я лишь на шаг ближе к своему постыдному провалу и разочарованию в его глазах. Мои ноги становятся похожими на всклокоченную, давно сбившуюся перину, которая не может держать формы, и я цепляюсь рукой за первый попавшийся фонарный столб, чтобы не идти дальше.
Легким дуновением ветра на мои щеки опускается легкий снег. Я смотрю на небо. Я долбанный паникер. Мои волосы развеваются на фоне ионических ордеров старого театра, и я уже пропитан атмосферой дряхлых занавесей и призраков под сценой. И силой мысли я переношусь в заброшенный особняк, под моими босыми ступнями уютно и тепло скрипят половицы, подогретые пылающим огнем камина. Я вижу вытянутые тени на стенах полуободранного коридора, которые касаются длинными элегантными пальцами радужных волос, проводят ими ниже по коленам, голеням, спинам, они сливаются в оргазме под грудой антикварных ламп, и масло разгорается еще сильнее, так что я уже не в силах увидеть их огненную страсть в пылающем пожаре гостиной.
Я очнулся на улице, все так же крепко цепляясь за фонарь, и подставляя лицо прохладному ветру.
Зачем я обманываю себя?
Я же знаю, что он хочет, чтобы я пришел.

Частота сердечного ритма постепенно подходила к отметке «ноль», перемещаясь по белым меловым отметкам на двери, по которым сига измерял в детстве рост. Я медленно, пытаясь успокоить взбесившееся с самого утра сердце, провел взмокшими пальцами по белоснежным черточкам, я нежно вел ими сверху вниз, касаясь каждого момента взросления дорогого мне человека, и рука оставляла за собой размытый след минувшего в никуда детства.
Стук сердца – стук в дверь… одинаковы.
- Это я.
Никакой реакции…
- СИГА, – сказал я чуть громче.
Послышалось тихое шебуршание, похожее на переваливание пыльного матраца по полу.
- СИГА, – его темные волосы, повинуясь легкому дуновению моего дыхания слегка приоткрыли высокий лоб.
- Ну , быстрее же, – сильная рука схватила меня за воротник и без того растянутой водолазки и втянула в размеренный мир стихов на потолке и вечно пепельного пола.
Чиркнула зажигалка. Загорелся огонь. Ровные мягкие руки коснулись пальцев друг друга, и Сига с еле уловимым свистом втянул в себя дым. Эти руки переплывали с одной книги на другую. Переступая изящными пальцами страницу за страницей, не обращая на меня никакого внимания.
- Я же вижу , что ты нарочно это делаешь, – я негодовал, я прекрасно понимал, что он игнорирует мое присутствие потому, что не имеет желания идти со мной. И самое неприятное, раздражающее – он упивался этим. Как пчела упивается нектаром свежих анемонов.
- Я прекрасно вижу, что ты меня игнорируешь. И не пытайся это скрыть, – я хотел, чтобы мой голос звучал ровнее и напористее, я хотел полностью подчинить друга себе, потому что он стал слишком неуправляемым.
- Да? Ты думаешь? – его бледные губы расплылись в полуулыбке.
Бывают моменты. Особые моменты. Я ненавижу его. НЕНАВИЖУ. Я готов вцепиться в его горло, в его элегантную бледную шею и задушить, не жалея своих ладоней и его бархатной кожи.
Вероятно, сыграли свою роль кошмары, преследовавшие меня по ночам в последнее время, идущие за мной по пятам, готовые наброситься на меня из-за любого угла. Вероятно, все дело было в том, что каждую ночь я видел во сне алтарь, покрытый бархатом, с которого, словно крупа, сыпались золотые яблоки. Я мечтал. Мечтаю попробовать их на вкус. И я знаю, что за вкус у этих яблок. Я могу узнать его по запаху, даже если ветер донесет до меня лишь его частичку. Он совсем рядом. Таким запахом веет от этих нежно-бледных губ, растянутых в зловещей ухмылке. Но ты, Сига, еще не можешь понять причину дикого огня в моих глазах.
Я медленно прохожу мимо дивана, миную стол, обхожу рваное кресло-качалку – и вот я уже достиг своей цели. Мой разум окутала пелена. Я хочу. Я ЖАЖДУ сока этих залитых солнцем плодов.
У меня создается ощущение, что с моего приоткрытого рта стекает тонкой струйкой серебряная слюна. Я бережно прикасаюсь языком к безымянному пальцу левой руки того, кто уже не может поверить своим глазам и ощущениям, руки того, кто обескуражен и введен в ступор легкой провинностью обезумевшего друга.
Я вижу свое отражение в его глазах, я вижу дым в своих, и не проходит и секунды, как я чувствую спелый нектар этих золотых яблок и тепло в районе языка.
А через минуту я осознаю, что был выставлен из комнаты самым близким человеком и сижу на корточках под дверью, моля о том, чтобы меня пустили обратно.
Еще минус секунда, две, три, я задумываюсь, и в полном оцепенении осознаю все происходящее, я прокручиваю в памяти каждый момент случившегося. Я в ужасе. И, о боже, я не жалею о содеянном.

*flashback2*

И почему мне так страшно?! Я же в самом деле совершенно нормальный человек (со своими странностями, конечно), но все же – это глупо бояться совершить телефонный звонок. *Глубокий вдох*. Хорошо. *гудок, второй, третий, …., шестой*. Я не должен этого делать. *стук телефонной трубки о дубовый паркет*.

- Алло
- *о боже, только не это*
- Алло?
- *скорее же*
- Алло, я слушаю?
- Да
- Я вас слушаю, говорите.
- Я… А Сигу будьте добры, я просто…. Да, можно Сигу?
- … Сейчас посмотрю
- Ну пожалуйста, мне очень нужно.
- Хорошо, уже зову
*звук отдаляющихся шагов. Стук в (такую родную и страшную, заманчивую) дверь его комнаты. Ну быстрее же. Быстрее*
- Да
- СИГА!!!!!
- Я
- Привет. …. Сходи со мной. *сердце с каждым ударом становится все тяжелее*
- Ты о чем?
- Я нашел кое-что. Ты сходишь? *телефонная трубка потихоньку начинает выскальзывать из потной леденеющей ладони*
- Я не понимаю
- Дом. *ритм увеличился вдвое*
- Даже не проси
- Нет, *боже. Я сейчас потеряю сознание. Оно бьется все быстрее и быстрее, ладони становятся еще мокрее и еще холоднее, в горле появился и нарастает с каждой секундой пульсирующий ком, разрывающий трахею изнутри*, ты не понимаешь – это *очень трудно проглатывать свернувшуюся слюну* не то, что было раньше, я нашел совсем новое, там…. Это кладовая раритета. Там залежи никому неизвестных вещей, никто еще про это не знает, но если туда сунутся, то все, это как на Клондайке. Ты понимаешь? Золотая лихорадка. Нам НУЖНО туда пойти!!!!!!
- Мне не нужно. И тем более ты нарушаешь мои планы.
- *внутри образовалась дыра величиной со вселенную* Какие? *я убит*
- Может быть, ты придешь ко мне?
- Я… *что с его голосом? Он насмехается надо мной? Он такой мягкий и ровный.*
Я не знаю. *я в замешательстве* Я НЕ МОГУ ИДТИ ТУДА ОДИН!!!! *слова с быстротой пули вылетели изо рта и смешались воедино на том конце трубки*
- Еще раз скажи. Я ничего не понял. Какая-то каша.
- Я не смогу пойти туда один
- Почему?
- Дом может рухнуть в любую минуту, и мне нужно, чтобы кто-то стоял снаружи и предупредил, когда все начнет падать
- Ты ненормальный!
- ТЫ СХОДИШЬ!!!! *кулак со скоростью света врезался в стол.*
- НЕТ. И ты не пойдешь!
- Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я.. *МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ОН ПОШЕЛ*
- ?....
- Не молчи!
- Это действительно так важно для тебя?
- ДА, ДА, ДА!!!! *о нет, сердце опять набирает обороты, и в образовавшуюся недавно пустоту хлынул поток горячей крови, и как будто что-то взорвалось в районе солнечного сплетения. Ладони дрожат так, что я с трудом удерживаю трубку* Что ты хочешь, чтобы я сделал?
- *несколько минут молчания*
- *воображение начало уносить меня далеко в самые непроходимые дебри моего сознания. Передо мной начали представать картинки из всяческих вариаций средневековой битвы, эротических программ, розыгрышей призов, какие-то кадры сказочного леса, посреди которого стоит, окруженный кустами роз и танцующими дриадами, алтарь. И я пробираюсь сквозь нежные и одурманивающие ветки яблонь с распустившимися цветами, испускающими возбуждающий аромат разгоряченной человеческой кожи, которая касается своей наготой алого бархатного полотна, лежащего на алтаре. Я протягиваю свои ледяные пальцы, чтобы дотронуться до этого тела, наполненного горячим страстным глинтвейном. Я до дрожи в ногах хочу погладить эти черные шелковые волосы. Легким движением ….. сорвать сочный плод с ветви и вкусить его нектар, словно зверь, вгрызаясь в его мягкую плоть. Воображение уносит меня еще дальше в этот захватывающий и неотпускающий мир фавнов и дриад. И я уже готов взобраться на алтарь, срывая с себя одежду.*
- Ты поделишься со мной половиной вырученных денег
- А? *боже. Опять. Это начало происходить со мной все чаще и чаще. Пора прекращать читать эти средневековые сказки для взрослых.*
- Я говорю, отдай мне половину вырученных денег, и я пойду с тобой.
- Да *я не могу сообразить, что он хочет перед моим взглядом предстают эти сказочные губы, по которым течет яблочное вино.* Я отдам….. что угодно.
- ?...? Вот так. Не раздумывая?
- Да. *я плавно вылетаю из ветвей деревьев и приземляюсь на свой дубовый паркет, сжимая телефонную трубку. Мои пальцы уже побелели.* Знаешь, у меня богатое воображение.
- Знаю.
- Я дам. Ты не волнуйся.
- Ну… Я понял.

Забавно, что, как в самом банальном фильме, то, о чем рассказал Гай, приснилось мне накануне событий, или скорее действий, с которых все началось. Сон проявил детали, которые, как я думал, давно затерялись на пыльном чердаке моего сознания. Сон был ярким и волшебным. Однако, к несчастью, все в жизни уравновешено, и всевышний (или кто там за это отвечает) решил, что хорошего с меня хватит. Пробуждение было не из приятных.

*flashback*

Почему, почему из всех мелодий на телефоне эти кретины выбрали самую громкую и раздражающую? Боже, ну заткните же его уже. Еще звонок. Еще раз. И еще.
- КТО-НИБУДЬ ВОЗЬМЕТ ЧЕРТОВ ТЕЛЕФОН?!
Быстрые шаги. Тишина. Слава богам. Спать. Стук в дверь. С какой стати? Что ему понадобилось?

- Да
-СИГА!!!!!
Трубку, будто взрывной волной, отбрасывает от уха, и, когда каждая чертова буква оставляет свой горячий белый след боли в моей голове, я понимаю, что, видимо, переборщил с выпивкой сегодня вечером. Или это было вчера?..
- Я
- Привет. …. Сходи со мной.
- Ты о чем? *Идти куда-то? Что, сейчас? Ну нет. Меня ждут теплый матрац и сигареты. Где они, черт возьми?*
- Я нашел кое-что. Ты сходишь?
- Гай, я не понимаю. *И я правда не понимаю. Это не желание вывести его из себя. Хоть он и милый, когда бьется в истерике.*
- Дом
- Даже не проси. *Все, я понял к чему ты клонишь, но у меня есть дела поважнее. Где эти чертовы сигареты?*
- Нет, ты не понимаешь: это не то, что было раньше, я нашел совсем новое, там…. Это кладовая раритета. Там залежи никому неизвестных вещей, никто еще про это не знает, но если туда сунутся, то все, это как на Кландайке. Ты понимаешь? Золотая лихорадка. Нам НУЖНО туда пойти!
Прошу тебя, перестань орать. Моя голова этого не выдержит.
- Мне не нужно. И тем более ты нарушаешь мои планы. *Включающие мягкий матрац и сигареты. И может быть, лист бумаги и ручку.*
- Какие?
- *Хотя было бы даже приятнее, если бы они включали еще и тебя. Тогда можно опустить лист бумаги. Но от ручки я все равно не откажусь.* Может быть, ты придешь ко мне? *Я стараюсь говорить как можно тише и ровнее, чтобы голос тек одной линией, а не выводил сумасшедшие кардиограммы, царапающие углами мой мозг.*
- Я… Я не знаю. Я НЕ МОГУ ИДТИ ТУДА ОДИН!
- Еще раз скажи. Я ничего не понял. Какая-то каша *Черт, он когда-нибудь научится нормально выражать свои мысли?*
- Я не смогу пойти туда один
- Почему? *Ходишь ведь чуть ли не каждую ночь. И кто из нас после этого «сумасшедший»?*
- Дом может рухнуть в любую минуту, и мне нужно, чтобы кто-то стоял снаружи и предупредил, когда все начнет падать
- *Бинго. Какой догадливый мальчик. Вот они. Идеальные планы на вечер. Стоять около облюбованной бомжами гигантской помойки и ждать, пока она упадет на голову единственного человека, который хоть что-то понимает в этой жизни и отличается от тупого стада, окружающего мой мир.* Ты ненормальный!
- ТЫ СХОДИШЬ!!!!
- НЕТ. И ты не пойдешь! *Гай, ну пойми, ты тут не тянешь на роль командира.*
- Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я..
- ?.. *Слова эхом разносятся по моей голове, заливая ожоги прохладной водой. Сигареты. Ну наконец-то. Щелчок зажигалки - и панацея проникает в мое тело.*
- Не молчи!
- Это действительно так важно для тебя? *Милый, милый Гай. Ты порой совсем ребенок. Поэтому ты мне так нравишься?*
- ДА, ДА, ДА!!! Что ты хочешь, чтобы я сделал?
- *Нет, нет, нет. Никогда не задавай мне этого провокационного вопроса. Я уже не здесь. Я выпускаю изо рта струйку дыма, и она застилает глаза. И среди этого самодельного тумана я вижу хрупкое тело. Я сжимаю в кулаке черную ручку. Я смог бы написать идеальный рассказ на идеальном произведении искусства. Я провожу ручкой по выступающей скуле, по подбородку, по нежной шее, оставляя на них красивые черные линии… Как хирург, который готовится к операции. И мне хочется быть врачом, хочется быть внутри этого произведения искусства. Только для этого мне не нужен скальпель. У меня есть губы, и руки, и… Пепел с сигареты приземляется на рваные джинсы. Черт. Пора с этим заканчивать.* Ты поделишься со мной половиной вырученных денег. *Потому что, поверь, тебе не хочется знать другого варианта развития событий.*
- А?
- *Хотел бы я побывать в твоей голове.* Я говорю, отдай мне половину вырученных денег, и я пойду с тобой.
- Да. Я отдам… что угодно.
- *О чем ты думал, Гай?* ??? Вот так. Не раздумывая?
- Да. Знаешь, у меня богатое воображение.
- Знаю. *Поверь, у меня оно еще богаче. О чем ты думал, Гай? Где ты был? Где ты сейчас?*
- Я дам. Ты не волнуйся.
- Ну… Я понял. *Дашь?*

Я умею говорить все до самого конца, но обычно мне не дают рассказать все как есть и все с самого начала, как бы это выглядело с моей точки зрения. Хотя, собственно, кому интересно мнение человека, чей рост составляет всего ничего от поверхности земли, и дать амплитуду своему взору в 168 см снизу вверх с рассмотрением мельчайших деталей моего существа не каждый захочет. Но все-таки есть один человек, который хочет. И я совершу путешествие во времени и пространстве и перенесу свое пока_еще_как_мне_кажется_незамутненное_сознание на полгода назад в книжный магазин, не пользующийся особой популярностью, но полезный для искателей приключений. Тот момент, когда моя рука коснулась прохладной обложки и этот холод устремился вверх, пронизывая мою кожу, цепляясь за шершавые стеночки каждого капилляра, наполняя мою кровь ядом быстро бьющегося сердца. Я почувствовал толчок в спину – и мои волнения, сопереживания, мысли, расстояния от начала воспоминаний до их нелогического завершения рассыпались, словно засохший горох. Мои глаза отказались смотреть вверх, вбок, сознавать происходящие и передавать информацию в мозг. Я видел только черноту, пустоту. НЕТ. Я видел то, что шокировало меня до обморока. Я увидел то, что не надеялся увидеть когда-либо вновь, и поэтому хорошо запомнил. Это произошло незаметно для меня, незаметно для моего тела. Руки перестали слушаться, я упал на колени и, потирая глаза в надежде снова обрести зрение, порвал режущие кожу обжигающие листы бумаги на мелкие клочки. И наверное, в первый раз в жизни кто-то помог мне встать. Кто-то, кого я не ожидал увидеть. Кто-то, кто спас меня однажды, спас меня во второй раз. Я узнал его, естественно узнал, потому что не мог забыть. Сига. И, как я узнал, в первый раз в жизни он отдал свои деньги за совершенно незнакомого человека. Я в замешательстве.

Я бы не сказал, что у нас много общего. Я преимущественно спокоен, он постоянно из-за чего-то переживает. Я игнорирую, а он устраивает истерики. Но все-таки есть момент, который на сто процентов сопутствует в жизни нам обоим. При знакомстве с Гаем люди сразу же спрашивают о его имени. Честно говоря, я до сих пор так и не разобрался, кому или чему он обязан этим именем, потому что он редко знакомится с кем-нибудь в моем присутствии, а между нами существует негласное правило никогда не задавать друг другу вопросов, хоть отдаленно связанных с нашими именами.
Единственный человек, которого я могу, не покривив душой, назвать своим другом, пришел в этот мир, чтобы спасти меня от одиночества, на 1 год 4 месяца 15 дней позже меня – 11 марта 1988 года – в городе Риге. Который он, впрочем, благополучно покинул через два года после этого радостного для меня события. Вместе с родителями и старшей сестрой он поселился в Москве. Он рос вполне веселым и раскованным ребенком; насколько мне известно, в детстве у него было много друзей. Было только одно «но», заключавшееся в периодических припадках. Ни с того ни с сего он мог начать биться в истерике, никого к себе не подпуская и не поддаваясь ни на чьи уговоры. Врачи лишь разводили руками – с медицинской точки зрения они не могли найти у ребенка никаких отклонений. В любом случае, эта «особенность» во многом подпортила его судьбу, зато в некотором роде спасла мою.
В 1995 году он пошел в первый класс гимназии. В то время он слабо контролировал свои «перепады настроения», поэтому заметно выделялся среди тогда еще не серой, но уже массы одноклассников, которые, впрочем, его мало интересовали. Зато его очень интересовал ученик третьего класса, который постоянно передвигался по школе в одиночку и напоминал ему пирата из мультиков своей повязкой на правом глазу. Ему так никогда и не удалось вступить с ним в разговор, хотя однажды он был очень к этому близок. Летом того года его семья переехала в другой район, и ему пришлось сменить школу. Подрастая, он учился контролировать свое настроение, вследствие чего сильно пострадал его характер. Это в свою очередь отразилось на отношении к нему одноклассников. Через три года бесконечных избиений, которые в основном провоцировались им же, он в очередной раз сменил школу. Умудренный опытом, в новой школе он начал избегать каких бы то ни было отношений с людьми, и ему удалось тихо и почти мирно проживать школьные будни оставшихся учебных лет. Где-то между восьмым и девятым классом он навсегда расстался с детством в физическом плане, чему поспособствовала его сестра. Я не нахожу в этом ничего предосудительного, но у людей это обычно вызывает отвращение и непонимание, так что я опущу подробности того знаменательного вечера. Сейчас эта милая девушка счастлива в браке и собирается стать мамой где-то в Риге. Все возвращается на круги своя.
К одиннадцатому классу его отвратительный характер и «перепады настроения» наконец-то пришли к консенсусу, и в его жизни появились друзья. Еще до этого в ней же появилось увлечение рисованием, которое вытекло в поступление в Текстильный институт. На первом курсе произошла «судьбоносная» встреча со странноватым парнем из малообеспеченной семьи, одним из многочисленных способов заработка которого являлось посещение заброшенных полуразрушенных домов в поисках «антиквариата». Однажды он предложил Гаю сходить с ним, а, учитывая то, что мой друг как-никак парень со странностями, он согласился. Той ночью они нашли в какой-то жуткой дыре старинную вазу, за которую выручили некоторые деньги. С тех пор у Гая появилось новое увлечение. Очень скоро ему надоело «сотрудничать», и он начал обследовать дома в одиночку. В отличие от его друга, ему доставляют удовольствие не вырученные деньги, которые чаще всего составляют сущие копейки, а сам процесс поиска.
Наверное, стоит упомянуть, что в свои девятнадцать лет он куда удачливее меня и наслаждается жизнью в собственной квартире, которая в свою очередь является куда менее счастливой, чем моя комната, потому что завалена старым хламом, подобранным в ночных вылазках. Я могу принять старинные вазы и сломанные самурайские мечи (еще один фетиш Гая), но детские рисунки столетней давности и потрескавшиеся от времени портреты незнакомых людей не вызывают у меня ничего, кроме мурашек на спине. Помимо всякого старья он с детства обожает истории про пиратов (и меня не оставляет мысль, что моя повязка до сих пор является единственной причиной, по которой он беспрекословно терпит мое присутствие в своей жизни). Кроме мечей и книг в его квартире всегда – абсолютно в любое время года и суток – можно найти фисташковое мороженое и черный чай с лаймом. Этот факт заставляет меня мириться с глазами мертвецов, наблюдающими за мной со стен его квартиры. Ну и еще тот факт, что, хоть я ценю и люблю одиночество, иногда мне нужно с кем-нибудь поговорить. А он единственный человек, который может принимать, не разделяя, и понимать, не испытывая. И говорить все до самого конца.

Одна из причин, по которой я давно перестал общаться с людьми, – их предсказуемость. Каждый раз – то есть буквально каждый – при знакомстве с кем-либо первым вопросом был вопрос о моем имени. Я не люблю об этом говорить. Не потому, что мне оно не нравится. Мне на него плевать, для меня имя ничего не значит. А просто потому, что я говорю только о том, что мне интересно. Имя Сигизмунд (а сокращенно – Сига, по крайней мере, для меня) как-то связано с прадедушкой и Польшей. Обычно я ограничиваюсь таким ответом.
Мое появление на этот свет ознаменовалось холодным дождем, порывами ураганного ветра и головной болью отца 27 октября 1986 года. Первые явления можно смело списать на каприз природы и простое совпадение, а последнее было связано напрямую со мной и с крайне неустойчивым материальным положением, в коем находилась в то время моя семья, состоявшая из собственно отца, матери и дедушки. По истечении года – единственного периода моей жизни, когда матери просто приходилось уделять мне хоть какое-то внимание – она передала меня на руки дедушке и отправилась на поиски работы. Пытаясь свести концы с концами, оба мои родителя с утра до ночи пропадали на работе, поэтому моим воспитанием занимался дед. Я ему до сих пор очень благодарен за то, что он научил меня жить с открытыми глазами, хотя позже мне это выйдет боком. Он с младенчества читал мне книги, преимущественно по философии, всегда разговаривал со мной на равных и никогда не потакал моим капризам. Поэтому в пять лет моя голова была забита совсем не детскими (как я позже узнал) размышлениями и для своего возраста я был вполне независимым и самостоятельным. Тот, 1991 год «подарил» мне сразу два диаметрально противоположных события. В начале года от тяжелой болезни умер дед. А в конце года количество людей в нашей квартире снова равнялось четырем благодаря моей сестре Кристине. Абсолютно логично, что первое событие застало меня врасплох, повергло в некое подобие детской депрессии и полностью убедило в том, что сказка про доброго дядю, который смотрит на нас из-за облаков и делает так, чтобы всем людям было хорошо, – полная чушь. Однако второе событие раздражало меня ничуть не меньше. Возможно, потому что мама уделяла Кристине намного больше внимания, чем мне. А может, потому что мне, в силу моего не по возрасту ответственного характера, доверялось заботиться о сестре, что меня совсем не радовало.
Через пару лет дела у родителей на работе пошли в гору, и вскоре мать сменила род деятельности на «гордое» домохозяйка, чем и занимается по сей день. К тому времени я успел лишиться одного глаза (не буквально его, но его возможностей) и с черной «пиратской» повязкой гордо ходил в первый класс гимназии. Школьная жизнь меня мало интересовала, практически все предметы всегда давались мне легко, а причиной многочисленных «удовлетворительно» являлось то, что учителям нравилось называть «ужасным поведением» и «хамством», а на самом деле было способностью отстоять свою точку зрения. За всю историю моего обучения произошел лишь один случай, достойный упоминания здесь, и вы потом поймете почему.
На третьем году моего обучения в первом классе школы появился человек, который заметно выделялся из общей массы, причем для других, наверное, не лучшим образом. Но меня он заинтересовал, хоть я так никогда и не подал вида. Он тоже мной заинтересовался, но я подозреваю, что виной тому была повязка на глазу. Он постоянно ошивался где-то поблизости и норовил начать разговор, а я занимался тем, в чем мне до сих пор нет равных, – я его игнорировал. Как-то раз в конце учебного года я вышел с урока в туалет, где и увидел того самого мальчика за тем самым занятием, которое отличало его от остальных. За истерикой. Я до сих пор помню, как он, захлебываясь в рыданиях, громко кричал, и я удивился, что там до сих пор не было никого, кроме меня, ведь его должно было быть слышно по крайней мере по всему этажу. Я стоял и смотрел, как мальчик бьет кулаком по стене, по раковине, по зеркалу. А потом он увидел в нем меня. Я напрягся, потому что знал, что наличие вокруг него людей во время таких припадков ничем хорошим для них не заканчивается. Но при виде меня он вдруг резко замолчал, а через несколько минут слезы на его щеках начали высыхать. Я до сих пор не знаю, что послужило тому причиной, но я никогда в жизни не забуду выражение его лица и его взгляд в тот момент. Когда он успокоился, я медленно прошел мимо него к кабинкам, а он вышел в коридор. Он доучился в моей школе тот год, а первого сентября 1996 года я понял, что вряд ли еще когда-нибудь его увижу. Мне тогда никто не сказал, насколько я ошибался.
Чем старше я становился, тем больше меня начинали избегать люди. И я получал от этого истинное наслаждение. До сих пор получаю. Людей постоянно что-то во мне не устраивает. Мое поведение, мои слова, моя логика, мой стиль жизни, мой внешний вид. Ну а я плачу им взаимностью. В моей комнате, как и в моей жизни, вот уже шесть лет не было никого, кроме сестры и брата (который успел родиться в 1996 году). У меня много знакомых, с которыми можно связаться, если у кого-то из нас проблемы, но я никогда не назову их своими друзьями.
Мне двадцать один год. Я закончил школу с более-менее приемлемым дипломом. Но до сих пор нигде не учусь, потому что не смог пройти творческий конкурс в единственный вуз, который согласился бы посещать. Я стараюсь ни от кого не зависеть, хоть это и не просто, если учитывать тот факт, что я до сих пор живу в родительской квартире. Я никогда ни о чем их не прошу. У меня есть дерьмовая работа через Интернет, которая приносит кое-какие деньги, но больше мне и ни к чему. Все, что мне нужно, я могу достать бесплатно. Да и сама идея денег противоречит моей идеологии. Так же, как и закомплексованные люди, порабощенные своими собственными вещами и идеалами, навязываемыми так называемым «обществом». То есть практически все. Раньше я мог общаться с сестрой. Пока она была ребенком. А потом ее стали интересовать оттенки тонального крема и размеры джинсов. Примерно в то время наши отношения претерпели сильные изменения и вышли на стадию просто_так_получилось,_что_мы_живем_в_одной_квартире, где и находятся до сих пор. С братом пока все иначе. Он, пожалуй, одно из двух существ в этом мире, которым я доверяю целиком и полностью. Но я думаю, что и это ненадолго.
Я много читаю. Правда у меня проблема с возвратом книг в библиотеку, поэтому в настоящий момент я избегаю там появляться, и вместо этого безвозмездно «одалживаю» книги в магазинах. Гордиться особо нечем, но меня этот факт не трогает. Мне нравится копаться в истории американских фильмов ужасов, просто потому что это удобно делать. Мне нравится писать, с чем я и хотел бы связать свою жизнь, но приемная комиссия вуза не разделила мою точку зрения. Я немного рисую. Но мое портфолио в этой области ограничено несколькими зарисовками, которые в какой-то момент с бумаги перекочевали на мою кожу посредством иглы знакомого тату-мастера. Я хожу по улицам и завязываю разговор с незнакомыми людьми, просто от нечего делать и иногда – потому что мне становится интересно узнать чьи-нибудь мечты. Это может показаться удивительным, но многие люди соглашаются ими поделиться. Возможно, за годы практики я научился определять таких людей по внешнему виду. А может, мне просто везет. Все это было бы чудесно, если бы не тот факт, что меня тошнит от их высказываний и я никогда не разделю их стремлений, по большей части потому что они всегда включают в себя некий «фактор общественного мнения». Меня абсолютно не заботит мнение других людей. И нет, для меня это не просто модные слова, который произносит каждый второй, думая, что при этом он выглядит «круто» в чужих глазах. Мне просто все равно. Я не горжусь этим. Просто так должно быть. Есть, правда, одно исключение, о котором мне придется рассказать отдельно и самому, потому что оно ужасно лениво.

"Мы - невозможность в невозможной вселенной" (с) Рэй Брэдбери