Студенты
Бродский воспринимал преподавание необычайно серьезно. Разумеется, это не означало, что он следовал американской академической рутине. Очень часто мысль обсудить некое стихотворение приходила ему в голову прямо перед классом, и он начинал срочно обходить офисы соседей в поисках томика Мандельштама или Цветаевой.
Каждый год книжный магазин колледжа лихорадило. Бродский никогда не заказывал книг для своих курсов загодя и в первый день занятий невинно спрашивал: «Оден у всех есть?»
Разумеется, никаких конспектов или даже плана лекций у Бродского не имелось. Не имелось и тематических разработок (в принципе немыслимая в американском вузе вещь, где тематические разработки — многостраничные силлабусы — раздаются студентам в первый же день). Бродский же просто предъявлял листок бумаги с именами поэтов и названиями текстов.
Класс начинался с разбора какого-либо стихотворения. Бродский увлекался и начинал говорить сам, превращая семинар в лекцию.
Причем почти всегда отклонялся от темы и уходил далеко в сторону. В итоге он редко успевал разобрать больше восьми-двенадцати строк и в конце занятия заключал: «Ну, мальчики и девочки, я не виноват. Поэзию нельзя торопить». Его бывшие студенты утверждают, что из подобных разговоров постепенно рождались его эссе. Студентов смущал поток ассоциаций, но они признавали, что «каждый раз двадцать минут были чистым золотом».
Впрочем, своя система у Бродского все же была. К каждому классу студенты должны были выучить наизусть одно стихотворение. Придя в класс, писали контрольную — записывали выученный текст и сдавали Бродскому. Ошибка в знаке препинания — например, точка вместо точки с запятой — считалась серьезной.
Его курсы были либо о русской поэзии в переводах, либо об англоязычной поэзии, один из самых популярных — «Лирическая поэзия» — о Харди, Одене, Фросте. Один семестр вместе с Питером Виреком вел курс «Поэт в тоталитарном режиме». Сам Бродский называл этот курс «Рифма и наказание» (каламбур: «Rime and Punishment» вместо «Crime and Punishment» Достоевского). Категорически отказывался вести курс по стихосложению: английский, говорил он, не является его родным языком. С другой стороны, отказывался вести курсы на русском: «Меня не поймут».
Его курсы русской поэзии были антиканоничны. Бродский включал в них поэтов обычно игнорируемых — Державина, Ломоносова, Кантемира, Баратынского. Баратынскому, который, как известно, был его особой любовью, неизменно уделялось больше внимания, чем Александру Сергеевичу.
Каждый курс преподавался дважды в неделю — два раза по семьдесят пять минут. В семестре тринадцать недель — следовательно, к концу курса каждый студент обязан был освоить или хотя бы выучить не менее двадцати пяти текстов.
Каждый год Бродский повторял одно и то же: «Не думайте об отметках. Что бы вы ни делали, я все равно поставлю вам четыре с плюсом». Многих это возмущало.
Увлекаясь во время класса, поигрывал чашкой с кофе и непрестанно курил, непременно отрывая у сигареты фильтр. Когда администрация ввела полный запрет на курение в помещениях (включая кабинеты профессуры), Бродский демонстративно продолжал курить в аудитории. Некоторые студенты с негодованием покидали класс и жаловались в деканат. Бродский реагировал на это так: «Неужели конституция не позволяет мне курить в классе?»
(Вообще, его курение приводило друзей в отчаяние: «Как сделать так, чтобы вы бросили?» — «Вам придется сидеть на моих руках», — отвечал Бродский хладнокровно.)
Некоторые молодые люди на задних партах тоже закуривали. (Мэри-Джо Салтер: «Они думали, что если курят, то, в общем-то, сравнялись с Иосифом Бродским».)
Он курил, даже декламируя стихи, затягиваясь посередине строчки («Это была единственная ситуация, когда Бродский мог потерять мелодию стиха»).
Помимо курения многих студентов невероятно раздражало, что Бродский неизменно обращался к классу так: «Мальчики и девочки». «Не могу же я обращаться к вам: "Мужчины и женщины"!» — парировал он. Впрочем, обращаясь к студентам индивидуально, Бродский демонстративно называл их мистер или мисс имярек. Тем самым он держал дистанцию. Можно предположить, что его раздражала нынешняя манера студентов обращаться к профессору по имени.
Еще больше студентов обижало то, что Бродский не сдерживал своего неподдельного изумления при виде их невежества. В результате после нескольких первых занятий класс Бродского сильно редел.
За все это, вместе взятое — курение, незаказанные книги, требовательность, неизменную четверку с плюсом, студенты его «либо любили, либо ненавидели».
Надо сказать, что и Бродский, в свою очередь, тоже испытывал сильные эмоции. Его приводило в ужас действительно кошмарное невежество молодежи. Однажды выяснилось, что никто в классе не читал Овидия. «Боже мой, — вздохнул Бродский, — как вас обманули!»
Другим источником огорчений были студенческие эссе (надо сказать, что многие студенты действительно владеют родным языком, на удивление, не вполне). «Надо что-то делать, — говорил Бродский коллегам в отчаянии. — Нам нужен царь. Давайте я буду царем и придумаю правила». Одним из замысленных правил был обязательный курс этимологии для студентов. Бродский считал, что, усвоив историю слов, студенты наконец освоят свой собственный язык.
В отличие от других профессоров, в разговоре со студентами Бродский не стеснялся. «Что имеется в виду в этой строчке?» — «... » — «Неправильно». Или: «Смехотворное предположение». Некоторые студентки плакали.
Однажды Бродский, как всегда, вошел в аудиторию с чашкой кофе и сигаретой и начал класс с вопроса, что означает некое греческое имя в заданном стихотворении. Ответом было мертвое молчание. Бродский промолвил: «До следующего раза», — и удалился, прихватив с собой не успевший остыть кофе.
Весьма редко он оставался доволен, но похвала его также звучала крайне необычно: «Good boy, good girl!» (нечто вроде «Молодец!», но сегодня в Америке столь покровительственным образом обращаются либо к детям, либо к собакам).
Тем не менее классы Бродского привлекали студентов со всей Долины. На них приезжали из Амхерста, Хэмпшира, Смита, Ю-Масса. Это в порядке вещей. Необычно было другое: Маунт-Холиок — женский колледж, но в классах Бродского преобладали молодые люди, то есть чужаки.
Значительную часть студентов составляли дети эмигрантов. Вряд ли это его сильно радовало. По большей части выбирающие практичные специальности, они являлись в класс со словами: «Мама велела прослушать курс у Бродского».
Бродский появлялся на службе за некоторое время перед классом и исчезал вскоре после. Священных (и обязательных для профессуры) «присутственных часов» у него не было. Если он все-таки оставался на территории колледжа, то по большей части находился не в своем кабинете, а в комнате Швейцер на русской кафедре. Там до сих пор стоит черное — «его» — кресло.
Внеклассная работа протекала у Бродского также весьма своеобычно. Около четырех часов пополудни с избранными учениками, известными как «внутренний круг» или «фанаты» Бродского, он отправлялся в бар — обычно «Вудбриджес» или «Федору» (и тот и другой — через дорогу от кампуса). Начинали с кофе, потом переходили на спиртное. «Фанаты на него молились». Иногда ближе к концу семестра пару классов даже проводил у себя дома.
Люди, знавшие его с первых лет переезда в Америку, отмечали в «профессоре Бродском» большие перемены. Свен Биркертс, бравший у него классы еще в 1975 году в Анн-Арборе в Мичигане, вспоминает: «В то время он был ужасный преподаватель». Классы были «пыткой» и для студентов и для Бродского. Разговорный английский он тогда знал плохо. Отсюда длинные паузы, а то и вовсе тягостное молчание в классе. Не знал он еще и как расшевелить аудиторию (американцы далеко не так общительны, как принято полагать, особенно когда за разговор ставят отметки). «Студенты приходили в отчаяние». Впрочем, его классы были все равно переполнены: Бродский приехал в Америку уже признанным поэтом, его «театральное» чтение поражало, некоторые студенты уже тогда понимали, что «имеют дело с гением», и «находились под его чарами».
К тому времени, когда Бродский появился в Маунт-Холиоке, его известность сильно возросла. В 87-м к его регалиям прибавилась Нобелевская премия. Однако, по выражению Эдвины Круз, Бродский жил в Долине «анонимно». Многие его студенты понятия не имели о том, что он Нобелевский лауреат. Похоже, многих больше впечатлило то, что он был поэтом-лауреатом Соединенных Штатов. Во всяком случае, на въезде в колледж появился транспарант: «Поздравляем профессора Джозефа Бродского, поэта-лауреата».
В то же время он не прятался от поклонников или соотечественников. Его телефон был в телефонной книге, он привечал русских студентов, остолбеневших перед чужой культурой; помочь студенту деньгами и никогда об этом не обмолвиться было для Бродского нормой. Никогда не отказывал он студенту и в просьбе прочесть сочиненные тем стихи. «Он вообще никогда никого не отталкивал».
Похоже, по-настоящему ему отравляло жизнь только одно: поголовная болезнь американской молодежи — беспробудное невежество. Однажды, как видно выведенный из себя особенно безнадежным классом, Бродский сел за машинку и наспех составил «Список книг, которые должен прочесть каждый». Он сохранился у Эдвины Круз.
Список книг, которые должен прочесть каждый
«Бхагавад гита»
«Махабхарата»
«Гильгамеш»
Ветхий Завет
Гомер: «Илиада», «Одиссея»
Геродот: «История»
Софокл: пьесы
Эсхил: пьесы
Еврипид: пьесы «Ипполит», «Вакханки», «Электра», «Финикиянки»
Фукидид: «История Пелопоннесской войны»
Платон: «Диалоги»
Аристотель: «Поэтика», «Физика», «Этика», «О душе»
Александрийская поэзия
Лукреций: «О природе вещей»
Плутарх: «Жизнеописания»
Вергилий: «Энеида», «Буколики», «Георгики»
Тацит: «Анналы»
Овидий: «Метаморфозы», «Героиды», «Наука любви»
Новый Завет
Светоний: «Жизнеописания двенадцати цезарей»
Марк Аврелий
Катулл
Гораций
Эпиктет
Аристофан
Элиан: «Пестрые истории», «О природе животных»
Аполлодор: «Аргонавтика»
Пселл: «Жизнеописание правителей Византии»
Гиббон: «История упадка и разрушения Римской империи»
Плотин: «Эннеады»
Евсевий: «Церковная история»
Боэций: «Об утешении философией»
Плиний Младший: «Письма»
Византийские стихотворные романы
Гераклит: «Фрагменты»
Августин: «Исповедь»
Фома Аквинский: «Summa Theologica»
Св. Франциск: «Цветочки»
Николло Макиавелли: «Государь»
Данте: «Божественная комедия»
Франко Саккетти: новеллы
Исландские саги
Шекспир: «Антоний и Клеопатра», «Гамлет», «Макбет», «Генрих V»
Рабле
Бэкон
Мартин Лютер
Кальвин
Монтень: «Опыты»
Сервантес: «Дон Кихот»
Декарт
«Песнь о Роланде»
«Беовульф»
Бенвенуто Челлини
Генри Адамс: «Воспитание Генри Адамса»
Гоббс: «Левиафан»
Паскаль: «Мысли»
Мильтон: «Потерянный рай»
Джон Донн, Эндрю Марвелл, Джордж Херберт, Ричард Крошоу
Спиноза: «Трактаты»
Стендаль: «Пармская обитель», «Красное и черное», «Жизнь Анри Брюлара»
Свифт: «Путешествия Гулливера»
Лоренс Стерн: «Тристан Шэнди»
Шодерло де Лакло: «Опасные связи»
Монтескье: «Персидские письма»
Локк: «Второй трактат о правительстве»
Адам Смит: «Благосостояние наций»
Лейбниц
Юм
Тексты федералистов (работы Джеймса Мэдисона, Александра Гамильтона и Джона Джея 1780-х годов в поддержку американской конституции. — К. П.)
Кант: «Критика чистого разума»
Кьеркегор: «Страх и трепет», «Или-или», «Философские фрагменты»
Достоевский: «Записки из подполья», «Бесы»
Гете: «Фауст», «Итальянское путешествие»
Токвиль: «О демократии в Америке»
Де Кюстин: «Путешествие наших дней (Империя царя)»
Эрик Ауэрбах: «Мимезис»
Прескотт: «История завоевания Мексики»
Октавио Пас: «Лабиринты одиночества»
Карл Поппер: «Логика научного открытия», «Открытое общество и его враги»
Элиас Канетти: «Толпа и власть»
Судя по автографу, список составлен вчерне и наспех, кое-где значительно поправлен Бродским. Понятно, что он неполон. Однако некоторые выпускники, его бывшие студенты, все еще работают по нему.
Среда
Не завися ни от какой кафедры, Бродский тем не менее привязался к русской. Там работает Вика Швейцер, Эдвина Круз кафедрой заведует. Обычно Бродский поспешно являлся на кафедру утром перед занятиями и устраивался в своем любимом низком кожаном кресле, которое, на взгляд коллег, имело «европейский» вид. Кто-то отправлялся на соседнюю (французскую) кафедру за кофе. Бродский пил кофе, курил и рассказывал анекдоты. Многие из них были исключительно непечатного свойства (как деликатно выразилась одна из слушательниц, «как правило, об извержении семени в абсолютно не приспособленные для этого отверстия»). При этом он всегда говорил по-английски. Как предполагает Эдвина Круз, он не мог выносить, когда русскоговорящие американцы хоть немного, но все-таки коверкали его родной язык.
Бродский владел английским абсолютно (сохранив сильный славянский акцент). Всякий раз он добивался полной четкости, и, если ему не удавалось с первого раза найти верное слово, не успокаивался, пока таковое не отыскивалось. Паузы заполнял междометиями: «Well, well, well», «Etc., etc., etc.», «And then and then and then» — и наиболее характерным для него: «Basically, basically, basically». Однако, несмотря на абсолютное владение языком (причем разговорный Бродского был именно американским английским со всеми присущими ему идиомами), окружающую среду Бродский принял не полностью.
В мае 1988-го, через полгода после Нобелевской премии, его попросили выступить с напутственной речью к выпускникам. Подобные выступления считаются чрезвычайно ответственными. Это верх ораторского искусства, а также высокий знак доверия и признания. Бродский любил этот жанр. Известны его выступления в Уильямс-колледже, Мичиганском университете, Дартмутском колледже. Они опубликованы. Выступление же в Маунт-Холиоке опубликовано не было, потому что являлось ересью. Бродский поиронизировал над новыми — либеральными, но от этого не менее неприятными — догмами. Колледж пребывал в замешательстве. Ирония Бродского показалась неуместной и «политически некорректной». Некоторые усмотрели в речи «реакционность» и даже «расизм». После этого Бродский с его любовью к историческим параллелям стал называть свое выступление «мой тайный доклад» (западное клише для речи Хрущева на двадцатом съезде в 56-м году).
Несколько слов пояснения. Термин «политическая корректность» утвердился в Америке около десяти лет назад. Многие американцы пребывают от него в совершеннейшем бешенстве. В самом деле, термин достаточно зловещ. Он словно взят из романа Оруэлла «1984». В сущности, политическая корректность ~ доведенный до абсурда либерализм.
Концепция политической корректности зиждется на том интересном положении, что некоторые некогда угнетенные группы теперь должны находиться в привилегированном положении. В первую очередь политическая корректность касается женщин и черных. Однако и другие меньшинства не забыты. Слова «негр», «инвалид», «толстяк» в приличном обществе недопустимы. Вместо этого используется «черный» или «афро-американец», «уязвленный» и «большой». Этого кажется мало. Словесные баталии продолжаются. Как правильнее говорить — «афро-американец» или «африканский американец»? В немилость попало слово «man» в значении «человек». Теперь предлагается говорить «мужчины и женщины» или «человеческие существа», «люди». В корне изменилась концепция ухаживания. За слова: «У вас красивые глаза» мужчина может дорого поплатиться. Журналы полны панических писем читателей: как пригласить женщину в бар, не обидев?
Политическая корректность в американских кампусах принимает вообще дикие формы. Этнические меньшинства — в первую очередь черные — должны зачисляться в вузы вне конкурса. Студентки превратились в хрустальные вазы, которые можно осквернить даже взглядом. Многие профессора принимают их, только распахнув дверь кабинета настежь, — случаи шантажа и многомиллионных судебных исков за якобы имевшие место сексуальные домогательства у всех на слуху. Черным студентам часто завышаются оценки — чтобы предотвратить обвинения в расовой дискриминации. Назвать студентку «girl» невозможно. Они теперь все — «young women». Дистанция между студентами и профессорами — не более чем пережиток прошлого. Надо обращаться друг к другу по имени. Упрекать студентов нужно нежно и ласково. В конце семестра не только профессор выставляет оценки студентам, но и студенты — профессору, причем анонимно. И так далее.
Последствия неутешительные. Черные и латиноамериканские гетто в городах не уменьшаются. Квоты для этнических меньшинств в вузах не выбираются. В среднем классе черных по-прежнему почти нет. Социальная жизнь как подразумевала сегрегацию, так и подразумевает. Даже у самых ярых поборников политкорректности черных друзей практически нет. Профессура затерроризирована. Все оценки в среднем завышаются на балл. Студенты интересуются, во сколько преподавателю обошелся развод, почему он выбрал для семинара скучный текст классика имярек и зачем надо ломать мозги на хронологии истории. В общем — мягкий вариант того, что происходило в некоторых странах после революции, когда кухарку пытались научить управлять государством.
Бродского политическая корректность приводила в ярость. Видный профессор Маунт-Холиока был уволен за то, что поцеловал студентку. Бродский написал президенту колледжа письмо в защиту насильника, которое, разумеется, никаких хороших последствий ни для него, ни для Бродского не имело. В частном разговоре Бродский саркастически вопрошал: «Как вы думаете, кто хозяин положения — восемнадцатилетняя женщина или пятидесятидвухлетний мужчина?»
Резкость Бродского вообще вызывала нарекания. Однажды он присутствовал на чтениях переводов Ахматовой. Предложенные переводы Бродского, мягко говоря, не потрясли. Не держа своего мнения при себе, он поднялся и сообщил автору переводов, а заодно и ошеломленной аудитории, что поэтический язык должен застревать в памяти. «Кто в состоянии запомнить хотя бы одну строчку из этого?» После этого многие стали говорить, что Бродский груб.
Джо Эллис считает, что в академическом мире Бродского недолюбливали еще по одной причине: «Он создавал то, что они изучают». Впрочем, подчеркивает Эллис, это не относилось к русской кафедре Маунт-Холиока. Там Бродский был своим. Там понимали его убеждение в том, что сборники поэзии должны лежать в ночных тумбочках отелей и мотелей, «как Библия» (которая действительно неизменно присутствует в каждом номере — впрочем, судя по шуму, доносящемуся по ночам, достаточно бездейственно).
Однажды Бродский и Вика Швейцер пили кофе в ее офисе. Термос с кофе упал, и стеклянная колба разбилась. Погоревав, Бродский и Швейцер решили кофе все-таки выпить. Питер Скотто наблюдал за тем, как нобелевский лауреат фильтрует кофе через бумажное полотенце. «Как американец в настоящий момент вы должны испытывать отвращение», — философски заметил Бродский и продолжил процесс.
(Константин Плешаков "Бродский в Маунт-Холиоке")
