Браен оставался безмолвным. Кайлла изучающе посмотрела на него.
— О чем вы думаете. Магистр?

Браен очень долго молчал, затем произнес:
— Знаешь, когда жизнь больше не имеет значения?
Кайлла замерла.

— Вы спрашиваете у меня… у той, кто носила оковы рабыни? Во-первых, они уничтожили все, что я любила, Браен. Они втоптали меня в грязь.

Старик поднял на нее свои тусклые глаза.
— Однако ты жива, Кайлла. Ты не могла позволить себе умереть. В тебе осталась искра.
— О чем вы говорите?
— О мечтах.

Она покачала головой.
— Я надеялась только на месть.
— Одной надежды, несмотря на бытующее мнение, недостаточно.

Кайлла сложила на груди руки.
— Может быть, объясните точнее?
На лице Браена появилась улыбка.

— Прежде чем надеяться, ты должна мечтать. Несмотря на насилие над твоим телом, несмотря на деградацию духа, несмотря на отчаяние, несмотря на все, что с тобой случилось, Кайлла, ты сохраняла мечты живыми… и ими ты питала надежду в глубине своей души. Ты никогда не знала настоящей трагедии.

Ее глаза сузились.
— Я видела, как голова моего мужа скатилась с его плеч. Я с ужасом смотрела, как казнили моих детей!
Браен слабо кивнул.

— Да, да, ты видела, — он потер костлявой ладонью свое пергаментное лицо. — Ты говоришь об ужасе, крови и страхе.

Старик вяло взглянул на Кайллу.
— Я же говорю о настоящей трагедии, единственной трагедии, которой поражает Бог.
— И что это?
— То, что у тебя остается, когда умирают мечты.

— Что остается, Браен?
Он наклонил голову, положил руки на колени и замер.
— Уходи… — скрипящим голосом произнес он. — Оставь меня в покое.