Хорошо_) могу читать харды, мне не так сложно. Очень хороший текст, в числе моих любимых.

просто супер. афтору гремми!! это мой любимый текст

ыхыхы....и стих очень красивый и текст...спасибо

ыхыхыхы....как грустно...И очень здорово

Супер!!! Вот только конец хотелось бы более счастливый)))

взяла и прочла ваши комментарии, и добавила свое мнение.
ухахах
хD

_to_be_continued, просто чаще всего попадаються такие фики, где типа девушка и юноша знакомяться...блв-блв-блв, скутнота, потом они занимаются ЭТИМ, потом что=то происходит, они соряться...потом снова занимаются ЭТИМ, признания в любви, ребенок..свадьба. ниче интересного. что бы найти хороший фик среди Гета, нужно хорошо поискать)

Fine_Wrist, я вообще не перевариваю гет Оо.. пыталась недавно читать, а нет. Мозг сопротивляется

Глава 15.
Дверь номера открылась и с громким стуком ударилась о стену. В полумраке комнаты заметен силуэт Каулитца. Поникший головой, рассерженный он упал в кресло, и устало откинулся на спинку. Стрелка настенных часов с громким, как кажется в тишине комнаты, стуком переместилась на восемь. Восемь часов вечера.
Покой нарушил звук падающих вещей – это Билл в отчаянии скинул всё, что было на кофейном столике. Что-то разбилось, что-то сломалось, но Каулитц лишь откинул стол, направляясь к окну.
Пошарил в карманах в поисках сигарет.
- Черт.
На пол посыпались различные предметы: сотовый, Mp3 плейер, всякая белиберда: сломанное кольцо, старенький талисман, подаренный невесть знает кем, жвачка… Желанная пачка оказалась на полу чуть позже, после чего парень недовольно поднял её с пола и нервно закурил, вглядываясь в темно синюю гладь неба, усыпанную мелкими блестящими точками. Всегда мечтая об этих звездах, вспоминая о тайном желании, он, верно, задавался вопросом: зачем желать немыслимое, невозможное? Ведь всё, что нужно есть здесь. Он может позвонить и всё, что угодно будет у его ног: будь то шикарная блондинка-фанатка, которые так нравятся старшему брату, или безумно дорогая машина, или редкий сорт шоколада – всё и даже больше. Всё это дает ему власть, богатство, слава. Но одинок в себе самом, даже если вокруг шумная толпа и всё это не суть как важно, если нет желаемого, того простого и настоящего, чего никогда не бывает здесь, в этом маленьком ненастоящем мирке.
Сигарета догорела до фильтра, успев наполнить всю комнату дымом. Каулитц потянулся за новой и, вернувшись на прежнее положение, прикрыл глаза, вдыхая спасительное средство.
- Билл?
Парень недовольно повернул голову в сторону двери:
- Какого… а это ты, Том.
Старший Каулитц нахмурил брови, ощущая запах сигареты, затем перевел взгляд на рассыпанные по полу вещи, на сломанный столик и, наконец, на владельца номера, которому, появившись на пороге, брат был абсолютно безразличен.
Том прикрыл дверь и прошел в глубь комнаты, осторожно переступая через поломанные вещи. Пробравшись к окну, он встал напротив брата и закурил, в осознании долгого разговора.
- Было бы прикольно, если бы в комнату вошел Йост, - начал Том, пытаясь поймать взгляд брата, устремленный куда-то вдаль, - ты в курсе, что он запретил тебе курить?
Ответом была лишь очередная затяжка, но старший Каулитц всё же продолжил:
- Расскажешь, что произошло?
- Ничего особенного.
Том снова обвел взглядом комнату и издевательски заметил:
- Ну, да, разбрасывание вещей по комнате просто так стало довольно привычным занятием.
- Запнулся.
Гитарист затушил сигарету и направился к холодильнику. Билл проводил его взглядом, понимая, что тот мог обидеться. Но через минуту Том вернулся с двумя бутылками пива.
- Будешь, - спросил он, с почти повествовательной интонацией.
Билл потянулся к бутылке, замечая, к чему клонит его брат – младший не умеет пить, а, следовательно, развязать язык будет очень просто.
- Она не пришла.
- И, - спокойно спросил Том, как бы требуя более весомого довода.
- Даже после того, что я сказал, что в противном случае мы больше не увидимся.
- И?
- Что «и», - раздраженно спросил солист.
- Что ты к ней привязался – не хочет так пускай валит. Тебе, что других девок мало?!
В полумраке блеснул рассерженный взгляд Билла – Том осекся.
- Эта долбанная комедия меня самого достала, - вздохнул младший Каулитц, глотая холодное пиво, - не знаю, что меня так сильно привлекло… Наверное, загадка. Но, черт возьми,
это действительно меня достало! И даже лучше, что она не пришла.
Том ухмыльнулся.
- В прошлый раз ты сопли распускал, теперь бредишь. А что дальше?
Сейчас ты, наверное, скажешь, что дальше ничего, но я же знаю, что это будет неправда. Пятой точкой чувствую – это не конец. Просто, младший братишка, обещай, что больше не будешь ввязываться в передряги.
Билл поднял взгляд в потолок, выражая недовольство.
- Эй, - недовольно заметил гитарист, - я же большой старший брат!
- Да, да. На целых десять минут!
- Ладно, ладно… Будешь ещё пива?
Билл кивнул головой, ощущая приятное тепло, разливающееся по телу – алкоголь начал действовать. Пространство слегка дрогнуло и поплыло перед глазами. Попытка сфокусироваться была напрасной. Он ведь никогда не умел пить.
Глава 16.
Мерное похрапывание разноситься в темном номере. Запах алкоголя и сигарет смешались и перекрыли любой доступ нормального воздуха. Пустые пивные бутылки и коробки из-под пиццы – Каулитцы хорошо провели время.
Телефонный звонок… Билл приоткрыл глаза и нашарил телефон. Придерживаясь за голову, он нажал кнопку соединения.
- Это Катрин, - раздался взволнованный голос.
Каулитц привстал на кровати. Всё ещё держась за голову, он ответил:
- Я слушаю.
Сбитое дыхание в трубке заставило Билла сменить тон более мягким.
- Кэти?
- Ты, - нерешительно, как-то странно начала девушка, - можешь мне помочь?
- Ты помнишь, что я тебе сказал, - неумолимо ответил Каулитц.
- Ты можешь мне помочь?
Голос прозвучал тише, но более отчаянно.
- И ты не пришла…
- Билл Каулитц, я прошу! Ты можешь мне помочь?!
Тихий шёпот раздался как крик в пугающей тишине. Это крик, её крик о помощи.
- Я приеду.
Строчка адреса отпечаталась в мозгу ещё не успевшем протрезветь, после Кэти продолжила.
- Только без сопровождения. Ладно?
- Ловушка?
- Я одна. Не веришь – не приезжай.
Длинные гудки раздались в трубке.
- Черт, - выдохнул Билл, упираясь лицом в ладони.
Схватив со стула куртку, он осторожно пробрался к двери, стараясь не разбудить сопящего на полу брата. Лучше ничего ему не говорить. Записка на столе со много обещающим «не волнуйся» - это всё.
Каулитц спустился в гараж. Сев в черную «Ауди», замер. Один поворот ключа и всё сначала. Да или нет?
Тихий шум мотора.
- Так, чему там меня учили на уроках вождения.
Машина неуверенно скользила между высоких серых зданий, через неподвижное разнообразие улиц и редких мостов, сквозь несдержанное обещание, страх и давно забытое чувства меры.
Билл устало вздохнул. Зеркало заднего вида неизбежно показывало пустоту, а глаза постепенно закрывались. Действие алкоголя так и не прошло.
- Больше не пью, - пробубнил парень и свернул в темный переулок.
Поворот, ещё один. Катрин где-то здесь, за этими поворотами. Пункт назначения. Неужели обманула?
Бросив взгляд на часы, Каулитц нервно закурил – черт, как можно было снова сорваться с места ради этой…
В тонированное стекло постучали. Билл открыл дверь, впустив девушку.
- Поехали, - попросила она, оборачиваясь по сторонам.
- Куда?
- Всё равно, только быстрее.
- А что дальше? Опять исчезнешь?
- Билл.
Взгляд серых глаз заставил парня замолчать. Два бездонных океана были полны страха и боли, умоляя о помощи. С другой стороны, заметен укор за нескончаемое количество вопросов…
Каулитц завел мотор. Машина понеслась по пустым улицам, размывая в светящиеся полоски придорожные фонари, унося неизвестно куда. Катрин молчала и, устало откинувшись на сидение, смотрела в окно, как в тот раз, когда они познакомились. Но сейчас их разделяло нечто большее и нечто меньшее, чем пара пустых сидений.
Билл неустанно смотрел вперед, откинувшись на сидение и лишь одной рукой придерживая руль. Вскоре он снова закурил.
- Можно, - спросила Кэти, указывая на пачку сигарет.
Каулитц кивнул головой, даже не взглянув на девушку.
- Ну и почему ты такой надутый, - снова спросила Катрин, вдыхая запах дорогих сигарет.
- Тебе показалось.
- Не будь ребенком.
- Не будь поху*сткой!
Девушка изогнула бровь, оглядывая Билла.
- О господи, Билл! Ты можешь просто успокоиться сейчас?
Скрежет тормозов. Ауди резко остановилась на обочине.
- Нет, пока не скажешь, что ты там делала, - отозвался парень, резко повернувшись к Катрин лицом.
Девушка спокойно смотрела в его глаза.
- Понимаешь, я, - начала она, но телефонный звонок оборвал ответ. – Да?
Да, я достала… Нет, никаких…Сейчас?!...Через пять минут буду.
Кэти убрала телефон и взглянула на водительское сидение. Каулитца не было. Он стоял на улице, на пристани, вглядываясь вдаль.
Девушка выбралась из машины и встала рядом, облокотившись о перила. Парень безразлично втягивал сигаретный дым, как будто не замечая её.
- Давай не сейчас, - тихо сказала она, выжидательно вглядываясь в мрачное лицо Каулитца. – Мне нужно идти, ехать… Черт! Ты меня слушаешь?
Прежнее молчание начало выводить её из себя.
- Билл! Ты можешь понять, что я не могу тебе всего рассказать?! Да и к чему это?!
Ещё минута. Затяжное молчание. Катрин резко развернулась и зашагала прочь.
- Да, пошел ты, - буркнула она напоследок.
Билл устало глянул ей вслед и поплелся к машине. Звуки мотора не заставили девушку оглянуться – это показалось бессмысленным смотреть вслед человеку, которому с тобой не по пути. Не просто сейчас, а вообще, по жизни.
- Садись в машину, - раздался за спиной спокойный голос Каулитца.
Кэти задумчиво посмотрела на парня. Билл злился. Он уставился вперед, пытаясь показать своё безразличие. Но как-то плохо это у него получалось.
Губы дрогнули в безвольной улыбке. Надутый вид парня развеселил её. Катрин попыталась скрыть свой смех, но даже после того, как она уселась рядом, черта веселья осталась на своем месте. И только сказанный ей пункт назначения, омрачил свет этой простой и теплой улыбки.
Глава 17.
Черная Ауди остановилась возле знакомого переулка, в который в своем странном закутке скрывал неприметный с улицы паб. В машине повисло ощутимое напряжение.
- Спасибо, - первая прервала Катрин своё молчание, - за всё. Ну, я пошла.
Девушка вышла на улицу, но голос Билла заставил её оглянуться.
- Я жду тебя здесь.
Твердый и спокойный голос прозвучал, как-то странно, безотлагательно.
Кейт лишь вздохнула и быстро зашагала во мрак переулка. Де жавю…
Вот так всегда эта девушка скрывается, уходя в очередную неизвестность, пугающую и мрачную.
Каулитц вышел из машины. Отпустившее сомнение и глупое любопытство толкали в сторону переулка, не оставляя места никаким другим ощущениям. Билл забыл, что такое страх, не понимая, что же такое «правда».
Вдалеке показался тусклый свет фонаря, освещающего вход в бар. Парень пригнулся, дабы не оказаться замеченным, и выглянул из-за баков с мусором, которые удачно скрывали его присутствие.
- Принесла, - грубый мужской бас рассек тишину и пугающе разнесся по всему переулку.
- Да, - уверенный голос Катрин отогрел мертвое пространство.
Девушка протянула сверток мужчине, который тут же развернул его, проверяя содержимое.
Щелчок. Блеснуло лезвие ножа, отразившись в тусклых глазах качка. Только сейчас в этой груде мышц Билл узнал того самого парня, который чуть не убил его перед самой поездкой в Лондон.
Острое лезвие ножа чуть подалось вперед, в сторону Катрин. Сердце Каулитца предательски сжалось, но в туже минуту клинок пронзил пакет, осторожно войдя в мягкую гладь белого пакета.
- Неплохо, - отозвался здоровяк, пальцем стирая белую дорожку с ножа и втирая порошок в десну.
- Всё, Майк, я пойду.
Кейт повернулась в сторону улицы, но мужчина резко остановил её за руку.
- Постой!
Девушка вырвала из его рук свою ладонь, осторожно растирая запястье.
- Полегче, - огрызнулась она. – Что ещё?! Я свободна!
- Свободна, - надменно спросил Майк, - Ты не свободна. Ты – одна. И ни кому не нужна.
Уверенность погасла в глазах Катрин, уступив место какой-то неизвестной и невидимой прежде уязвимости.
- Да пошел ты!
- Ай-ай-ай, - продолжал парень, - как не справедливо по отношению ко мне. Я, который буквально подобрал тебя на улице, как сломанную игрушку. Нет, наверное, ты больше благодарна своему отцу, который бросил тебя ещё лет в пять, когда стал звездой. Или, может, матери? Которая называла тебя, кажется, «ошибкой», да? Которая покончила жизнь самоубийством? Которую не остановило твоё никчемное существование? Ха-ха, я вспомнил ещё. Наверное, ты больше любишь то пидарастическое создание, по имени… Билл. Конечно, он ведь такой… любопытный. А самое главное такой же благородный… как твой отец. Вся эта его надуманная заинтересованность скоро ведь кончится. Как только ты ляжешь под него. Или ты думаешь, что нужна ему? Что ты правишь этой ситуацией, или, может, целым миром?
С каждым новым словом Кейт чуть заметно вздрагивала и, уже прерывисто дыша, не могла ответить. Каулитц сжимал кулаки, но понимал, что его выход сейчас будет не только не уместным, но и глупым и неправильным. Слишком малы его шансы под давлением слепого гнева.
- Что, - гневно продолжил Майк, - Что, ты молчишь?! Считаешь неправильным меня?! А что сама?! Белая, пушистая. Ты сама всё это натворила! Сама во всем виновата! Ты же хочешь отомстить всему миру! За своё же существование! Помнишь, как блестят твои глаза, когда очередной богатенький пижон покупает новую дозу. Ту, которую ты ему продаешь! Всё больше и больше. И не остановиться! Теперь видимо ты решила испортить жизнь ещё одному можорчику! Только по другому, больнее, просто ИЗНУТРИ!
Последние слова, произнесенные по логам, эхом разнеслись по всем уголкам и застряли в голове, как испорченный клинок в рваной плоти.
Каулитц прислонился к холодной стене. Тело продернула мелкая судорога. Больше всего хотелось проснуться или просто повернуть время вспять. Сделать так, чтобы больше не входить в этот переулок. Чтобы снова утонуть в её прекрасной лжи, не зная эту коварную реальность. Или вообще сегодня не приезжать за ней, чтобы она пропала, чтобы потом возможно быть виноватым. А может быть вообще никогда не встречать её, убегая от реальной жизни, а просто остаться в своей никчемности.
- Ты никому не нужна, - злобно ухмыляясь, закончил здоровяк, втыкая последние иголки прямо в сердце, - ты не сможешь растоптать его, потому что он скорее поймет, что ты НИЧТОЖЕСТВО.
Нестерпимо больше было выслушивать всё это. Билл осторожно прокрался к машине, не желая больше следить за Катрин. Чуть слышно приоткрыв дверь, он ощутил успокаивающее тепло и приятный запах сигареты.
Откинувшись на сидение, Каулитц попытался успокоиться, но как только прикрывал глаза, сразу видел Кейт и Майка. Картина прочно засела в голове, а слова врезались куда-то в мозг и явно не собирались вылезать обратно. Пошарив в карманах, Билл вытянул спасительную вещицу, и устало втянул никотин. Пора бы уже успокоится – скоро вернется Катрин. Но руки предательски дрожали, а глаза заливала горечь, когда дверца салона отворилась и рядом оказалась Кейт…
Напряжение слабыми электрическими зарядами пропитало весь салон. Билл тихо курил в окошко, не оборачиваясь на девушку. Катрин будто вглядывалась куда-то вдаль. Но напряженное лицо и взгляд, направленный внутрь себя выдавали её.
Глупое молчание оборвалось как-то мгновенно. Каулитц, выкинув сигарету, вдохнул воздух и собрался с мыслями. Девушка вышла из транса.
- Знаешь, - в один голос выговорили они и тут же замолчали.
- Говори ты, - уступил Билл.
- Лучше ты.
- Нет, - твердо отозвался парень, - я думаю, тебе есть, что сказать мне.
- Хорошо. Мне пора. Можешь подбросить?
Каулитц открыл рот, пытаясь возразить, но упрямые импульсы так и не дошли до глотки, чтобы преобразоваться в слова.

Машина остановилась на знакомой улице, в центре. Катрин здесь явно делать нечего. Обманывает, чтобы никто не знал места её расположения.
И снова тишина. Каулитц выключил мотор и замер в ожидании.
- Знаешь, - начала Кейт, - мне пора.
- Снова…
Девушка обвела взглядом Билла. Этот упрек прозвучал как-то пространственно, будто и не ей. Парень вглядывался куда-то вдаль, ничего не замечая.
- Понимаешь, - снова заговорила Катрин.
- Нет…
Напряжение нарастало с каждой секундой. И даже быстрее. Слишком велика была эта скорость.
- Билл… просто поверь, будет лучше если я уйду.
- А мне уже просто надоело верить! Если бы ты действительно считала, что тебе лучше уйти, то не позвонила бы сегодня! Я ЖЕ ТЕБЕ СКАЗАЛ ЛИБО ТЫ ПРИХОДИШЬ, ЛИБО КОНЕЦ!
Весь свой короткий монолог Каулитц прокричал в лобовое стекло, пытаясь не смотреть на Катрин и лишь звук открывающейся дверцы, заставил его обернутся.
- Не будь ребенком, - тихо сказала Кейт, выходя из машины.
Билл откинулся на сидение. Слабые отголоски музыки, тихий шелест ветра и едва уловимые шаги девушки. Снова уходит…
Резкий звук заставил парня вздрогнуть.
- Кейт, - закричал Билл, выскакивая из машины.
В нескольких метрах от «Ауди» - недвижимое тело девушки темным пятном на асфальте будто тень.

Глава 18.
Темная комната отеля. В номер Каулитца проникает лишь слабый оранжевый свет фонаря. Ни звука. Почти ни души, только Катрин, лежащая на кровати, и Билл, сидящий рядом. И всё остальное на время потеряло смысл. Просто он здесь. Весь здесь, в этом небольшом замкнутом пространстве. И снова душат страшные мысли. В голове вертятся события прошедшего часа: неожиданный призыв о помощи посреди ночи, ужасная правда в темном переулке, вонзившаяся прямо в сердце, дурацкий разговор – больше комок нервов и потом… Каждый шаг отдавался в его голове, каждое движение, каждое слово. И стало важно только то, что происходит именно в эту минуту, только то, что ей грозит опасность. Желанное облегчающее доктора «переутомление» не стало таким уж спасительным. Гнев беззвучно отступил на тысяча второй план. Вина будто пронзила мозг и опутала его паутиной мыслей. Конечно глупо винить себя за этот обморок. Это скорее то, что произошло в переулке. Но быть последней каплей в водовороте её проблем – это слишком для восемнадцатилетней звезды.
Пять, десять секунд… Было бы проще обратить время вспять. Или нет?
Билл теребил в руках телефон – что же теперь сказать ей?
Маленькое возвышение над кроватью чуть шелохнулось. Через мгновение из него показалось заспанное лицо Катрин, глаза которой, в недоумении уставились на опущенную в пол голову Каулитца. Девушка улыбнулась, но мало помалу в заспанное сознание проникли лучи чего-то реального.
- Билл, - осторожно позвала Кейт, чувствуя нехватку воздуха, чтобы сказать нечто большее.
Парень вздрогнул и посмотрел на неё. Заметно теплеющие глаза Билла выгнали всякое напряжение из комнаты.
- Тебе уже лучше, - тихо отозвался Каулитц.
- Лучше?
- Тебе стало плохо. Обморок. Врач осмотрел тебя, и я увез тебя в отель …
- Что сказал врач, - испуганно перебила Кейт.
Билл изучающе уставился в лицо Катрин и добавил:
- Ничего. Переутомление… А что? Что-то не так?
- Нет, нет. Всё в порядке, - протороторила девушка, поднимаясь с постели, - мне пора.
Её резкое движение тут же нашло отклик в самом Каулитце. Желание добиться правды от нее уже давно стало манией. Поравнявшись с ней лицом к лицу, он преградил ей дорогу.
- Может, хватит, - твердо спросила Кейт.
- Я не знаю, долго ли ты ещё будешь бегать от меня. Я кое-что знаю о тебе. Может хоть это удержит тебя.
В темноте блеснули дьявольские огоньки в глазах Билла, бросив блики на испуг в её взгляде. Парень медленно отошел к окну. Теперь не страшно не преграждать ей дорогу своей настырной фигурой. Катрин не сможет уйти, сейчас.
- Это шантаж, - насмешливо спросила девушка.
- Называй, как хочешь. Я хочу просто получить ответы на свои вопросы. Не так много, учитывая сколько раз я тебя спасал.
Катрин потупила взгляд. Полумрак в полной мере насытился ожиданием, но никто не спешил разрывать его. Ни черный силуэт Каулитца у окна, ни ветер, уносящий серый дым сигареты в открытое окно, ни Кейт, то и дело нервно глотающая воздух не смели разорвать ночной тишины. Но время не может ждать вечно. В своем непрерывном течении оно толкает хоть на самые глупые поступки.
- Это не совсем то место и то время Каулитц, - жестко ответила девушка.
- Это всегда не то время, не то место… может не тот…
Каулитц ухмыльнулся.
- Мажорчик.
Напряженное молчание могло бы войти в привычку, но слишком велик риск атомного взрыва, если кто-нибудь не остановит этого.
- Билл ты всё не так понял…
- Кейт! Ну а как тогда? Я уже ничего не понимаю. Твоя семейная история, Майкл, обязательства, наркотики… да, в конце концов, я! Почему ты просто не могла мне всего рассказать? Или ты такая же, как они?
Голос почти не дрогнул. Спокойный, мягкий. Только ноты смятения. Тонны обвинений, но ни капли гнева.
Билл всё ещё стоял спиной и не заметил, как девушка переместился к выходу.
- Почему, - вторил Каулитц.
- Потому… что ТЫ такой же, как они, - тихий шепот в ночном просторе комнаты.
Ни слова больше, ни слова меньше. Дверь открылась, яркий свет ударил в глаза, ослепив всего на одно мгновение.
- Кейт!
Время сделало паузу, позволяя, наконец, удержать девушку в своих объятьях. Билл прижал её к себе и мягко поцеловал в макушку. Подняв её лицо, он тихо прошептал:
- Ну не ужели ты так и не поняла, что я не такой же…
Взгляды столкнулись. Разные, одинаковые – какая теперь разница? Холодный ветер проник в приоткрытое окно, принося желанную прохладу. Первые капли первого дождя чуть слышно упали на подоконник. И мир пошатнулся, разбуженный после стольких минут адского холода.
- Я люблю тебя, - прошептал парень, согревая её губы столь желанным теплом.
Скользнувший язык в полуоткрытый от удивления рот заставил её на время оставить все «против». Сопротивления не последовало. Обвив руками шею Билла, Катрин только прикрыла глаза забываясь, будто в сладком сне. Сне… точно, именно это пришло сейчас в её голову. Кошмар сменился сладким сном, что так боится быть растревоженным. Но дверь беззвучно претворилась, и Каулитц понес девушку обратно на кровать. Несколько смешных моментов всплыли в его голове. А затем, будто кинофильм пронеслись кадры жизни за прошлый месяц. Тепло растеклось по всему телу. С каждым новым вдохом и выдохом, что становились то резче, то медленнее. Забывая дышать, сливаясь в танце ночи и растворяя все границы, «но», «за» и «против» - в общем всё. Устраняя всё, чтобы только завтра поставить всё на свои места. По новой, заново, обратно… так, как было. И пусть он будет против, но никогда не сможет сломать ни один камень её защиты, которая отчего-то дрожит, как какая тонкая занавесь.
Мерное дыхание. Комната наполнена им. Запах дождя успокаивает усталое сознание. Что-то он получил сегодня. Но это был не только секс.
***
Весенний воздух пропитал комнату свежестью и спокойствием, прогнав все следы прошлого дня. Радостные лучи солнца весело гуляли по стенам, изредка прерываемые облаками. И даже не громкий шум машин не мешал утреннему спокойствию.
Катрин приоткрыла глаза, щурясь от яркого пробуждающего света. Ощущение чего-то невообразимо теплого и родного пугающе обожгло левый бок и заставило окончательно проснуться. Даже в самом глубоком сне Каулитц крепко прижимал её к себе, как ребенок любимую игрушку. Его дыхание и мерный стук сердца будто убаюкивали, но Кейт лишь улыбнулась. Отодвинув его руку, она осторожно выбралась из-под одеяла и быстро оделась. Считанные секунды и перед носом снова всё та же дверь. Обернувшись, девушка снова улыбнулась. Маленький чертенок среди белых простыней всё так же мерно сопел. Черные волосы, от лака похожие на воронье гнездо, разметались по лицу, едва прикрывая его. Глаза уже не могли одарить укором, а губы теплом. Спит… И каждый изгиб его приоткрытого тела вновь напомнит о совершенной ошибке.
Улыбка исчезла, а вместе с ней и Катрин из номера Каулитца. Никто не заметил, никто не услышал, но только солнце видело, как в весеннем ветре растворилось всего одно слово: «Прости»…

Глава 19.
Спустившаяся на город ночь не давала покоя. Несмолкающий дождь своей барабанной дробью уже начал раздражать, как Густав перед концертом. И только сигарета на несколько мгновении снимала напряжение.
- Аппарат абонента выключен или находится, - снова раздалось в трубке, и Билл разочаровано нажал «отбой».
- Вне зоны действия сети, - закончил Каулитц таким же механическим голосом.
Устало, откинувшись на диван, парень уставился в потолок, отражающий блики проезжающих по улице машин. В голове невольно проносились воспоминания прошедшего дня. За горло душила злость на глупые обстоятельства. Ещё день назад он держал её в своих руках всё также сильно, хотя Кейт и не сопротивлялась этому. А теперь он один в до безобразия шикарном номере, в устрашающе большом пространстве казалось бы не такой уж большой комнаты.
Сегодня днем он сделал всё, что только смог. Его бесконечные звонки утром, которые так и не нашли отзыва. И смс о том, что это глупо. А, в общем, то, что глупо? Скорее то, что Каулитц обошел полгорода в бессмысленных поисках. Но нигде не было Катрин. Пустая набережная – лишь размытое пятно в плаче дождя. Холодный дом, наполненный завыванием ветра. И даже бар с однотипными лицами. Кейт нет. Эта мысль была единственной за тот час, как Каулитц вернулся в номер.

***
Громкий стук дождя. По крыше. Размытый силуэт на краю пропасти. Будто сон. Но ведь Билл хорошо помнил, что задремал. Но отчего же всё так реально?
- Кейт!
Девушка обернулась и, оглядевшись, вернулась в исходное положение, будто не замечая его.
- Кейт, - вторил парень громче, не понимая, почему она не откликается.
Катрин чуть подалась вперед.
- Не надо, - прошептал Каулитц.
Кейт обессилено задрожала и сделала шаг назад, на крышу, в жизнь. Присев на бортик она опустила голову. Дождь застучал сильнее, и Катрин задрожала. Её слезы будто прерывали звуки спадающих на землю капель.
Билл подошел ближе и сел рядом. Он попытался обнять её, но видение расплылось и исчезло в серой дымке сновидения.
***
Стук в дверь. Каулитц открыл глаза и поплелся к запертой двери. Отчего-то всё внутри подсказывало, кто это. Но предчувствие оказалось лишь навязчивым желанием - на пороге стоял консьерж, протягивая письмо.
- Здравствуйте. Мне только что передали…
- Кто, - перебил Билл.
- Девушка.
Парень схватил письмо и, наспех застегивая куртку, выбежал на улицу. Несколько редких прохожих шагали по унылой улице. Направо, налево. Каулитц побежал в сторону набережной. Дождь застилал глаза, челка, прилипшая к лицу, казалась сейчас такой лишней. Сердце бешено билось в груди. Где же она? Где?
Стоп. Дальше бессмысленно. Нигде нет. Билл обреченно опустился на скамейку и откинул голову назад. Холодные капли стекали по разгоряченному лицу, приводя в чувство, возвращая давно потерянный рассудок.
Внезапно осенившая мысль окончательно привела его в чувство. Каулитц порылся в карманах, извлекая письмо.

Дорогой Билл,

Это моё последнее письмо. Хотя, пожалуй, и даже единственное. Сейчас ты один. Я это знаю. Но ведь не всё так плохо. Рядом любящий брат. У тебя есть семья. Тебя любят. Вот чего мне никогда не хватало. Знаю, что ненавидишь меня за всё, что я сделала. Но попытаюсь хоть как-то смягчить эти обстоятельства.
Я расскажу тебе то, что ты так хотел.
То, что сказал Майкл – это не совсем, правда. Моя жизнь сложилась так. Отец бросил маму, когда мне было пять. Разладилось. Хотя я знаю, что на том настояли продюсеры. Он был музыкантом, как ты. После этого мама увяла. Жизнь замерла. И ничего больше не было. Нескончаемые дни, когда она металась по дому, сходя с ума и ночи.… Однажды она сказала мне: «ТЫ ни что, ты – моя самая большая ошибка!». А потом ушла, в ночь. Тогда был дождь. Может быть, по этому я так его ненавижу. Я проплакала всю ночь. А мама так и не вернулась. Ни утром, ни вечером, когда пришел мужчина в форме и рассказал, что мама сбросилась с крыши. А затем меня забрали в детский дом. Адские два года я почти не разговаривала. А ещё несколько лет спустя я сбежала оттуда. В тринадцать встретила Майкла. Он показался мне моим спасением. Встретить бы тогда тебя и ты бы стал всем для меня и возможно не предал бы как Майкл. Но я встретила его. И вскоре стала помогать ему с наркотиками. Вначале нехотя, но чуть позже я увидела людей, губящих этим жизнь. И раз и навсегда решила, что буду делать это во имя того, что я - ошибка. А позже мы с Майклом как-то сблизились. Всё было хорошо. Но однажды всё полетело ко всем чертям из-за не выполненного мной заказа. В тот вечер он вернулся весь обдолбаный и долго кричал. Я еле-еле вырвалась и убежала. В тот вечер мы познакомились. Твоя навязчивость забавляла. Твоё положение, статус, богатство, счастье – всё это вызывало столько зависти и горечи. Я просто не могла не дразнить тебя тем, что не всё тебе подвластно. И я чуть не погубила тебя этим.
Я уезжаю. Ухожу. Не ищи меня. Не найдешь. Это слишком далеко. Я дала тебе ответы на вопросы. Не больше, не меньше. Ведь так?
Прощай
Листок был порван, и было заметно, что часть письма так и не дошла до получателя.
Билл скомкал листок и положил обратно в карман. Поднявшись со скамейки, он угрюмо поплелся по длинной аллее. Дождь постепенно растворял его в тумане улице, стирая всё, что было связано с этой запутанной историей.

Эпилог.
« «Потерянный» отрывок письма Катрин».
…Слишком много для одного человека. Это была не жизнь. Я не чувствовала этого. Все мои чувства сомкнулись на одном желании – отомстить всему свету. Теперь я понимаю, что это глупо. Теперь ты стал моей жизнью. Ты спас меня от мучительной судьбы в аду. Я сделала то, что перечеркнуло всё плохое, что я наделала. Я хотела сброситься с крыши. Но, вспомнив как мучительно было для меня самоубийство матери, не стала. Теперь я умру более мучительно. Одна. Я ведь так и не сказала причину моего обморока. Это рак мозга. Я умру через неделю. Этого хватит, чтобы убежать далеко отсюда и не причинить тебе боль. Ты слишком ранимый для этого. Ты не сможешь этого пережить.
Сегодня на крыше мне почудился твой голос, и я вспомнила. Как-то в бреду, ты мне прошептал, чтобы я тебя не отпускала. Это перечеркнуло бы всю твою жизнь. Лишь сейчас я понимаю, что это был не бред. Это важно… теперь и для меня. Я не сказала, что люблю тебя. Но я знаю, что ты знаешь.

Ps. Я не отпущу тебя… никогда. Я рядом…

глава 10.
на пристани не души, грязно-серый снег противно тает под ногами. весна, в этом году, пришла рано.
билл каулитц быстро шагает по набережной. наверное, мало кто бы сейчас разглядел в этом одиноком и невзрачном парне, того самого билла, что так ярко сверкает на звездном небосклоне музыкальной индустрии. но, тем не менее, это он. и верите или нет, но он идет на встречу к девушке, за которой он никак не может угнаться, которая своей безразличностью зачастую ставит его в тупик. она как загадка, которая никогда не будет разгадана.
впереди показался мост. подсвеченный фонарями он четко разделял темно-синий фон неба и реки. сооружение не большое, но довольно красивое. его резные белые борта привлекают внимание своим необычным рисунком, ярко выделяющимся среди повседневности. яркая подсветка превращало его в волшебную дорожку, радугу одного цвета. а необычный, даже древний вид, предает значимости и некой загадочности.
парень остановился по середине. девушки видно не было.
«неужели не придет», - мелькнуло в его голове. но, быстро стряхнув головой, билл прогнал все сомненья и, оставшись на месте, принялся разглядывать лед реки. маленькие трещинки соединялись между собой, ветвясь и образуя причудливые рисунки. лед немного поблескивал от прибрежных фонарей, привлекая внимание.
но мысленно, билл был далеко от этого моста, реки, удивительной галереи теней… где-то в своих мыслях и лишь изредка, в глазах мелькал определенный смысл, возвращающий его к реальности.
каулитц взглянул на темное небо, усыпанное звездами. как же сейчас хотелось ему, чтобы одна единственная звездочка упала на землю. и он смог бы загадать желание. одно единственное...одно желание – неужели так много?
окончательно заблудившись в своих мыслях, он совсем не заметил девушки в старенькой курточке, которая осторожно подобралась сзади, не решаясь сказать и слова.
- билл, - неуверенно позвала катрин.
каулитц резко развернулся, оказавшись на расстоянии в пару сантиметров с девушкой. он хотел что-то произнести, но внезапно замер, столкнувшись с блеском глубоких карих глаз, чем-то похожих на собственные.
- привет, - голос катрин, вернул его к реальности
- привет, - ответил билл, растерянно улыбнувшись.
- знаешь, может, прогуляемся, - предложил он, наконец, указывая на набережную.
катрин кивнула, и парочка двинулась в сторону набережной.
- а ты ещё ничего выглядишь после той взбучки, - первая прервала молчание кэти.
вспоминая свое отражение в зеркале, билла передернуло. из-за килограмма тонального крема он похож сейчас больше на восковую куклу.
- да уж, всё благодаря твоим стараниям… ну и йост тут похлопотал над остатками. ну и влетело же мне…
каулитц усмехнулся, вспоминая реакцию дейва.
- а кто такой этот йост, - спросила кэти.
- мой продюсер. жесткий человек – хочет, чтобы всё было, как он хотел.
- наверное, этого хотят все люди.
- да, возможно, - задумчиво произнес каулитц, - а чего хочешь ты?
катрин обратила взгляд на билла. неожиданный вопрос привел её в некоторое недоумение.
- даже не знаю…
- не знаешь, или не хочешь говорить, - переспросил парень.
- хорошо, - сдалась кэти, понимая, что билл так легко не сдастся, - я хочу того же, чего хотят все.
- как все? но ты же не такая, как все.
- что ты хочешь этим сказать, - переспросила катрин с ноткой обиды в голосе.
- ну, - замялся каулитц, - ну ладно проехали.
- хорошо. тогда я пошла?
девушка остановилась и показательно развернулась. билл удержал её за запястье и немного придвинул к себе. на её лице играла легкая улыбка.
- не надо играть со мной. ты знаешь, я не хочу, чтобы ты ушла.
- знаю, - произнесла кэти, лукаво улыбаясь, - но зачем биллу каулитцу встречаться с какой-то «странной» девушкой?
в глазах девушки заиграли дьявольские огоньки, которые были заметны даже при слабом свете фонаря. билл, невольно улыбаясь, тихо сказал:
- мне странен твой образ жизни…
- знаешь, а мне твой непонятен, - перебила кэти.
каулитц закусил губу, пытаясь найти, что бы ответить.
- это сложно, - первой заговорила катрин, - мы просто из разных вселенных, наверное.
слова девушки несколько задели билла, но отпускать её запястья ему совсем не хотелось.
- а мне всё равно.
парень взял катрин за руку и пошел по набережной. темнело и лишь
,иногда, лукавая луна показывалась, из-за туч, освещая, сверкающую поверхность реки. парочка молча плелась по набережной. тишину, никто из них, не смел нарушить.


смесь из снега и дождя загнала билла и катрин в уютную кофейню. народа в ней почти не была. лишь пара скучающих сонных посетителей.
- вам что-нибудь принести, - довольно приветливо отозвалась официантка.
- двойной капучино, пожалуйста, - ответил каулитц, - а ты что будешь?
- аналогично.
катрин заметила изучающий взгляд билла. но парень, казалось, не замечал этого. кэти улыбнулась. улыбка действительно красила её. она казалась сейчас такой… нормальной. по-другому не скажешь. только сейчас каулитц ощутил, что она больше не отталкивает его. больше не закрывается и не упрямится его вниманию. билл улыбнулся. неужели он её поймал?
- скажи, а ты хорошо знаешь тех ребят, - неожиданно спросил он.
- кого, - не поняла сначала катрин, но тут же опомнилась, - а ты про вчерашних… ну, да.
- а кто такой майк, и почему он должен про меня знать?
- а не слишком ли много вопросов?
- думаю, в самый раз.
- да уж от тебя так просто не отстанешь…
- майк – это твой парень, - вернул билл их разговор в нужное русло.
- нет, - твердо ответила катрин, пытаясь убедить скорее себя, нежели каулитца.
- очень, ну просто очень убедительно, - саркастически заявил билл.
- ты обещал, что будешь верить…
- да, я верю, но надеюсь, мне не придется, потом зубы с пола собирать из-за твоего ухажера…
катрин отвела глаза, но улыбнулась. билл ухмыльнулся – и всё-таки она никогда не уступает.
- билл, - позвала катрин, - а у тебя есть подружка?
каулитц вопросительно поднял брови, – с каких пор она интересуется им?
- не ожид…
телефонный звонок – точно по расписанию: не вовремя.
- черт, - недовольно сказал билл, посмотрев на дисплей мобильника, - подожди минутку.
парень вышел из-за стола и немного отошел от столика.
- слушаю, - ответил он как можно спокойнее.
- где тебя черти носят, маленький…, - орала трубка голосом йоста.
- да успокойся дейв, я …, - на ходу сочинял каулитц, - я пошел делать… маникюр!
- ага, да-да, мой хороший, в одиннадцать вечера?
- ну…
- значит так, - прервал йост, - если ты, маленький засранец, не появишься в номере через пять минут… можешь распрощаться со своей смазливой мордашкой, потому что то, что я с тобой сотворю, нельзя будет замазать ничем и никогда. и даже твой братец, который сам смотался, хрен знает куда, тебе не поможет! я надеюсь тебе ясно?!
- но я…
- через пять минут!
дейв разъединился, и каулитц пробормотав что-то, направился к столику, за которым оставил катрин. но где же девушка?
- вы мне не поможете, - окликнул билл официантку. - вы не видели, куда направилась девушка? ну, такая хорошенькая с длинными темными волосами...
- нет, простите.
каулитц устало опустился за столик. «везет – как всегда, - подумал он. – кэти снова сбежала, дейв меня сейчас убьет, да ещё и до гостиницы надо за пять минут добраться…».
его взгляд скользнул на окно. стало совсем темно, и лишь с помощью фонарей можно было ещё хоть что-нибудь разглядеть. на улице почти никого не было. только невысокий темный силуэт быстро отдалялся от кафе. кажется это девушка. её темные волосы слегка треплет ветер, а старенькая курточка сидит как-то нелепо. кэти?!
билл бросил несколько купюр на стол и поспешил вслед. встречный холодный ветер ударял по глазам. билл почти не разбирал дороги, лишь постоянно ускоряя шаги. темно и холодно. катрин не видно. она опять скрылась за очередным поворотом. но каулитц от чего-то всё также упорно идет вперед, лишь изредка наугад сворачивая на очередном повороте. что за ним – неизвестно. но всё неизвестное влечет нашего героя. по-другому он не может.
глава 11.
поворот… ещё один… и ещё. дыхание давно сбилось, превратилось в учащенное судорожное заглатывание воздуха. серые весенние улицы смешались в одну. каждый поворот стирал видимые границы, каждый дом родного города казался чуждым, редкий прохожий казался лишь сумеречной тенью, такой же размывчатой, такой же угрюмой… билл уже не знал, где он находится, куда направляется и долго ли ещё будет быстро идти, забывая об усталости, и оглядываться по сторонам, ловя каждую тень. «отпусти,» - кричал разум… «борись до последнего,» - шептало сердце… а он сам, что же думал он сам?
резкая остановка. это тупик. какая-то небольшая площадь, окруженная понурыми зданиями, неуверенно подмигивающие остатками неоновых вывесок. странное место. будто старый заброшенный город. а может это лишь сон?
это тупик. это конец выматывающим поворотам. это конец этой ускользающей цели. катрин исчезла… опять.
билл резко повернулся. глаза понемногу привыкали к темноте потерянного города. сердце наконец почувствовало опасность. легкая дрожь пробежала по спине. «куда я забрел», - подумал каулитц, осознавая, что выход будет найти не так то просто.
шорох за спиной заставил его оглянуться. к биллу кто-то торопливо приближался. большая темная фигура выглядела пугающе. с каждой секундой парень всё больше и больше узнавал в нем здорового качка. судя по его виду, он один из представителей дворового населения мюнхена. пару ему составили бы те качки, которые напали на билла около бара. при мысли о них каулитца передернуло. встреча в темном переулке с таким верзилой совсем не была его мечтой. но страх уже парализовал его и оставалось лишь ждать. ещё пара секунд до встречи с ним. каулитц затаил дыхание и интуитивно сжал кулаки. (скорее для того чтобы успокоится, а не для защиты.)
- закурить не найдется, - раздался наконец хриплый голос качка.
билл облегченно выдохнул и порылся в карманах.
- прости, нет.
- жаль, - ответил качок.
блеск серых стальных глаз пугал билла. он сделал шаг назад, но намеренья громилы были очевидны. тяжелая рука буквально вдавилась в живот каулитца. он согнулся пополам. ещё один удар пришелся по спине. билл упал на асфальт. во рту ощущался солоноватый привкус крови. резким движением качок перевернул парня на спину.
- что тебе от неё нужно, придурок, - сквозь зубы прошипел качок.
- от кого?
- от кэти, - выходя из себя, прокричал качок.
- не твоё дело, - несмотря на боль дерзко заявил билл.
за свою дерзость парень получил значимый удар в нос.
- записывай тупень, - прошипел качок, а затем продолжил медленно и по слогам, - не приближайся к ней. увижу ещё раз тебя рядом с ней…
- пошел ты, - прервал билл и резко пнул его ногой.
воспользовавшись тем, что громила немного отошел назад, каулитц встал. собрав остатки сил он приготовился к защите. качок же не теряя времени направился к нему. завязалась драка. билл, пытаясь отбиться, заехал качку в глаз, чем ещё больше разозлив своего противника. пара минут борьбы и сдерживая стон, каулитц снова лежит на асфальте скорчившись от мучительной боли.
- хочешь ещё, - нахально спросил качок, вытирая рукой разбитую губу.
- пошел на х**, - прошептал каулитц из последних сил.
снова удар. на этот раз такой сильный, что в глазах помутилось. и без того темный городок начал темными пятнами и исчезать в пустой дымке… ну зачем он за ней пошел?

глава 12.
яркий свет пробирается через темные оковы. слишком резко, чтобы мгновенно привыкнуть к нему. тепло и спокойно. что это? рай?
отголоски знакомых голосов. он ещё жив. а это означает лишь одно – и снова большие неприятности.
билл открыл глаза. щурясь от яркого света, он привстает в постели.
- я… да вы знаете кто я! пустите меня! мне нужно туда, - раздается нервный вопль, кажется, где-то за дверью.
голос легко узнать. это йост. и, кажется, он скоро прорвется через толпу докторов. билл сполз под одеяло. «может лучше прикинуться мертвым», - пронеслось в голове каулитца. но вряд ли продюсер оставил его даже на том свете. секунды затяжного ожидания закончились – йост с белым халатом на плечах вваливается в палату.
- он очнулся, - радостно вопит он, подбегая к постели. – билли, билли ты слышишь меня? ты видишь меня? ну что ты молчишь? ну, поговори же со мной!
доктора уже принялись оттаскивать йоста, упорно трясущего парня, в то время как в палату ворвался том. его лицо выражало испуг. он подбежал к брату, но тот ещё не отошел после реакции йоста на его состояние, поэтому только хлопал ресницами в ответ на взгляд тома.
- билл всё в порядке, - немного дрожа, прошептал том.
и он хочет слышать драгоценный голос каулитца.
- да, - ответил билл.
йост, услышав знакомый голос, перестал отбиваться от врачей и уже более спокойно подошел к постели. том немного отошел, видимо, опасаясь реакции йоста.
сам же продюсер лишь начал безудержно тараторить:
- билли, солнышко, что же такое произошло. ладно, молчи. тебе удобно, - поправил подушку, - не холодно, - прикрыл одеялом, - боже да ты горишь, - потрогал лоб и побежал открывать окно, - да, так лучше! может, ты чего-нибудь хочешь?
том в это время сделал знак рукой, обращаясь к докторам. сначала показав на йоста, а затем, хлопнув себя по шее тыльной стороной руки, он, судя по всему, предложил врачам напоить бедного продюсера, дабы хоть как-то успокоить. поняв это, они вывели йоста из палаты. теперь хотя бы на валерьянку он может рассчитывать.
когда двери палаты закрылись, том уселся на подоконник и закурил. дым моментально улетучивался, благодаря свежим порывам ветра из открытого окна. до билла долетал лишь совсем слабый запах сигареты.
- рассказывай, - требовательно сказал том.
он уставился в окно и даже не взглянул на брата.
- дай закурить, - попросил билл.
- во-первых, тебе не положено, во-вторых, сначала ты расскажешь мне: что, зачем и почему, а дальше посмотрим, - отчеканил том.
его голос звучал несколько напряженно. успокаивала его лишь сигарета.
- том, - потянул младший каулитц капризно.
- что том, - резком сказал старший из близнецов, надвигаясь на брата. - ты, мать твою, ты смеешь ещё капризничать! я всё понимаю: и то, что ты приперся весь грязный и помятый, что тебя охрана не признала, и то, когда я тебя утром застал в убитом состоянии. я даже могу понять твои таинственные исчезновения и чересчур загадочное состояние! но это!!! объясни, что это!
билл виновато опустил глаза. старший каулитц сорвался.
- я всё могу стерпеть, - продолжил он, - ты знаешь, я не привык истеричить и что-то кому-то доказывать! мне проще промолчать… да, что я вообще оправдываюсь! какого хрена ты так меня доводишь! ты…
- прошу, перестань, - резко прервал билл не в силах больше сдерживаться.
его плечи тряслись, по щекам бежали слезы. том сел рядом и потянул его к себе. даже его, казалось безразличные, глаза наполнились слезами. он прижал младшего брата к груди и тихо прошептал:
- прошу, не делай так больше…
- прости меня, - между всхлипываниями произнес билл.
- как же давно я не видел твоих слез, - вздохнул том.
- прости, - продолжал младший каулитц, - прости, но я уже ничего не понимаю.
- о чем ты?
- я не знаю. я просто действительно уже ничего не понимаю…
- ты бредишь, - спросил том настороженно.
- нет. я не знаю, зачем я за ней пошел.
- билл, успокойся и расскажи всё по порядку. начни с того, что это за девушка, которая вызвала тебе скорую?
младший каулитц сел в кровати, отстранившись от брата. он перестал плакать и лишь изредка всхлипывал. в глазах читалось недоумение.
- не надо смотреть на меня глазами святой невинности, - усмехнулся том, - давай рассказывай, что за садамаза?
- хорош прикалываться, - слегка упрекнул билл, - давай расскажу по порядку…

- …и вот теперь, когда я её почти поймал, когда перестала сопротивляться моему вниманию, она опять исчезла!
- мда, - только и смог выговорить том, докуривая ещё одну сигарету, - ты вообще, конечно, братец, кадр!
- слушай, а как я сюда попал, - не обращая на его слова никакого внимания, спросил билл.
- я же говорю, нам позвонила какая-то девчонка и сказала, что билл каулитц находится в больнице, по такому-то адресу, и с ним всё в порядке…
- и почему ты думаешь, что это катрин?
- потому что, дурная твоя голова, она звонила с твоего номера, поэтому медсестрой она быть не могла. а во-вторых, вряд ли фанатка сдала бы тебя в больницу, - объяснил том, а затем мечтательно продолжил, - представляешь да, чтобы сделала фанатка. наверное, соскребла бы тебя с асфальта и принесла домой… а потом ещё бы на стенку повесила…
том заржал. билл, разделяя его юмор, улыбнулся и представил себе эту картину.
- а что будешь дальше делать, - спросил старший каулитц, посерьезнев, - и дальше будешь пропадать и искать кэти?
билл на секунду задумался, но всё же ответил:
- нет, наверное. мне хватило одного раза, когда я тебя так сильно вывел. просто, понимаешь, мне показалось… да, нет, забей.
- тебе показалось, что ты влюбился?
- отстань, - твердо заявил билл.
- ладно, раз так, то расскажу, что предложил йост. чтобы забыть все твои загулы, как он это назвал, нужно пока уехать куда-нибудь. поработать над новым альбомом, например.
- над новым?! а не сильно ли скоро… так, стоп. твои «загулы» он прощает, а я что хуже?
- нет, мне можно, - съязвил том, - да, нет, просто у тебя имидж другой. да и я никогда до такого состояния себя не доводил!
- ладно, а куда едем?
- йост говорил о лондоне. там не плохая студия. кстати и девочки тоже!
- лондон, так лондон.
билл устало откинулся на подушку. всё, конец. наверное, это точка в бесконечной череде знаков вопросов. он уйдет в работу над новым альбом и забудет обо всей этой странной и запутанной истории, о странной девушке и её абсолютно непонятным прошлым и настоящим. лишь в одном твердо уверен каулитц: его не будет в будущем катрин.

глава 13.
в открытое окно палаты ворвался свежий ветерок. сигаретный дым понемногу рассеивался, уступая место более приятному весеннему воздуху. стало холодно, и билл залез под одеяло, пытаясь согреться. после разговора с томом стало несколько легче. братья болтали около часа. в основном о новом альбоме и поездке в лондон. старший каулитц предпочел не тревожить мысли билла о той странной девушке. а после того, как запах сигарет дошел и до медперсонала, тома вытолкали из палаты со словами: «больница не лагерь!» на что парень отозвался: «ещё бы: в лагере таких симпатичных медсестричек не бывает!»
«в своем репертуаре», - ухмыльнулся билл и с грустью уставился ему вслед. перспектива провести ночь в больнице казалась ему совсем не привлекательной, пусть даже с «симпатичными медсестричками».
но всё же пришлось. и вот уже давно билл выключил свет, а заснуть никак не может. он лишь кутается в одеяло, не решаясь встать и прикрыть окно. сон не приходит – не приходит спокойствие.
легкий шорох за окном. «может ветка дерева по стеклу», - предположил каулитц. но шорох повторился. парень обернулся. из-под дымки прозрачных штор хорошо заметен изящный силуэт. это девушка, пробирающаяся внутрь. через окно – что, само собой, странно. но это не страннее, чем сама обладательница этой тени.
- катрин, - удивленно сказал билл и встал с кровати.
это далось ему не так то легко. в стоячем положении дышать стало гораздо сложнее.
- ты пришла меня добить, - спросил каулитц язвительно.
- и тебе здравствуй, - отозвалась катрин, слезая с подоконника.
- да уж, не могу пока здравствовать, твой дружок меня потрепал, - продолжил билл.
- да-да, не надо благодарности за то, что спасла тебя.
- чего?! благодарности? а ничего, что из-за тебя всё это случилось!
- поправочка, - спокойно ответила кэти и подошла к парню вплотную, - не из-за меня, а из-за тебя. сколько раз я говорила не лезть в мою жизнь?
- ах значит из-за меня?! а кто сбежал, даже не попрощавшись?
- да, чё ты на меня вообще гонишь?! кто ты мне, чтобы меня отчитывать!
- не ори на меня! ты не могла просто сказать, что тебе пора?!
- нет, каулитц, ты не понял бы, - ответила катрин, слегка остыв, - ты не поймешь…
кэти развернулась и направилась к окну, но парень требовательно остановил её и, схватив за запястья, прижал к стене всем телом.
- так объясни мне, раз я такой тупой!
билл всматривался в её глаза. казалось, что они смеялись над ним. взгляд девушки поражал своей прямотой: она бросала ему вызов.
- это слишком долго, - шептала она.
- времени полно, - прервал билл.
их лица находились на расстоянии всего пару сантиметров.
- это слишком сложно…
- ты всё объяснишь.
и каулитц ощущал прерывистое дыхание катрин, которое так приятно обжигало.
- это слишком грустно…
- всё равно.
ожидание становилось слишком мучительным. слова терялись где-то ещё в голове, не доходя до голосовых связок. они просто потеряли смысл. билл потянулся к её губам. пара сантиметров осталась позади. на секунду каулитц остановился, но слишком привлекательны сейчас её губы. они так манят и очаровывают его… легкое прикосновение. первое, нерешительное. но катрин ждала чего-то иного. она ответила незамедлительно, ворвавшись языком в нетронутый покой его рта. её мягкие, но немного обветрившие, губы дарили сейчас столько блаженства. язык, коварно ускользающий снова и снова, заставлял увеличивать глубину поцелуя. а мягкий привкус сигарет нравился всё больше и больше… захватила штангу в его языке и, продержав одно мгновение, резко отпустила… её поцелуй отражает поведение: коварно и нагло, но так приятно…
минута наслаждения тянулась недолго. кэти расслабилась лишь на это время. внезапно она открыла глаза. промелькнул смысл: она выбралась из дурманящих чар каулитц. оттолкнув парня, она быстро направилась к окну.
- ну, зачем ты снова убегаешь, - окликнул билл.
- билл…
- замолчи! я не хочу тебя слышать. ты усложняешь всё сама. но зачем? я устал бегать за тобой! прощай!
наступило мучительное молчание. катрин опустила глаза в пол. билл молча ждал ответа.
- прощай, - усмехнулась катрин, - да, давно пора мне это сказать! наконец ты понял, что не нужно тебе со мной связываться… прощай, билл каулитц! удачной поездки в лондон!
кэти сделала последний рывок и скрылась за пеленой шторы.
глава 14.
прошел месяц. целый месяц вдали от родного города, его незамысловатых улиц, давно разведанных бутиков… целый месяц без неё. все дни тянулись невыносимо долго, нудно. от былых приключений ни осталось и следа. никаких ночных прогулок, никаких вечеринок, никакой свободы. после того случая дэвид йост как с цепи сорвался. он старался держать ребят под своим жестким контролем, и ему это удавалось. все эти дни токийцы активно работали. сбежать было почти невозможно – в незнакомом городе это всегда тяжело. и только том, как-то отправившись в кофейню на соседней улице, пропал на целый день. для младшего же каулитца все эти дни напоминали каторгу, изгнание, ссылку. он чувствовал себя несчастным поэтом, обреченным сидеть взаперти, катая очередной стих о своей нелегкой судьбе. но вскоре йост сжалился и позволил парням вернуться в мюнхен…
«самолет лондон-мюнхен вылетает через пять минут. прошу всех пассажиров пройти на борт. приятного путешествия…»
от слов «приятное путешествие» билла слегка передернуло – страх перед полетами, наверное, никогда не пройдет.
- билл, пошли, - спросил том, опустив руку на плечо брата.
младший каулитц кивнул в знак согласия и поплелся за братом, еле-еле перебирая ногами. за ними вышагивала охрана с огромными чемоданами каулитцев. завершал процессию дэвид, который провожал ребят.
- ты уверен, что хочешь полететь со мной, - спросил билл, усаживаясь в кресло. – георг сказал, что в пятницу какая-то выставка музыкальных инструментов…
в его голосе том уловил нотки заботы, стыда и некоторой боязни. ощущая своё покровительство над младшим братом, он улыбнулся и лукаво ответил:
- ну, я же не могу бросить своего маленького братишку, который так боится летать!
билл попытался успокоиться и спокойно ответил:
- спасибо за заботу! смотри сам штаны не замарай.
не отводя взгляда от груди стюардессы, разносившей напитки, том ответил:
- если это и будет, то только по её вине…
девушка бросила короткий взгляд на каулитца и смущенно улыбнулась. билл поднял глаза вверх, пробормотав под нос:
- веселенькое будет «путешествие»…
он засунул в уши проигрыватель, и устало откинулся на спинку сидения. через пару минут самолет успешно взлетел и билл, успокоившись, задремал…

******
знакомая темная крыша… знакомый темный силуэт на краю пропасти. каулитц подбежал к краю. сердце бешено билось в груди, готовясь выпрыгнуть прямо из горла.
- кэти, - немо прошептал билл.
девушка чуть обернулась. на удивление парня, секундный взгляд её, выражал никогда прежде не виданную нежность, ласку и… даже любовь.
- прости, - прошептала катрин, расправляя руки.
- неееет, - кричал каулитц в темноту, неожиданно подступившую со всех сторон.



******
- билл, билл, - раздалось откуда-то сверху. – да проснись же ты!
младший каулитц резко открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух, будто задыхаясь. парня немного трясло. оглянувшись по сторонам, он заметил встревоженное лицо тома и немного успокоился, понимая, что это лишь сон.
- ты в порядке, - спросил старший братец, - что тебе снилось?
- это был только кошмар…
- пожалуйста, - прервал его голос стюардессы, - пристегните ремни безопасности. через пару минут самолет совершить посадку в аэропорту мюнхена. температура воздуха в городе составляет плюс пятнадцать градусов. спасибо, что воспользовались авиалиниями нашей компании. желаю удачного дня!
билл пристегнул ремни, пытаясь унять дрожь. но на этот раз ничего общего с полетами в ней не было. нет, он боялся другого.
«опять этот странный сон – та же крыша, катрин… и я не успеваю спасти её. как всегда я не успеваю поймать её… вот только слова она произносит другие. в тот раз она шептала «прощай», а теперь «прости»… а может, что-то изменилось?»
мысли сменяли друг друга с неимоверной скоростью. каулитц уже мало, что понимал. но предчувствие того, что вскоре он встретит катрин, преследовала его с самой посадки.
- билл, - окликнул том, когда каулитц младший уже садился в лимузин, - слышь, у меня к тебе просьба.
- какая?
- помнишь ту стюардессу?
- ну и.
- ну и, - передразнил том и продолжил, - ты ведь доедешь сам до отеля?
- а ты хочешь, чтобы, когда позвонил йост, я сказал, что ты сидишь рядом и играешь со мной в монополию?
- о, монополия! хорошая идея! так и скажешь, а я побежал. спасибо братец!
том скинул свою огромную сумку одному из охранников и побежал по направлению самолета. билл с каплей зависти уставился ему в след. как же и ему хотелось сейчас так же беззаботно смотаться с какой-нибудь шлюшкой. но к несчастью его голова сейчас забита тем кошмаром, что никак не идет из мыслей.
- в отель, - скомандовал он, забравшись в лимузин.
каулитц прислонился к стеклу. машина тронулась и неторопливо повезла его по до боли знакомым улицам. теплый ветерок проникал через приоткрытое окно и приятно трепал волосы. солнце пригревало даже через стекло, отчего на лице каулитца всё же появилась довольная улыбка. мысли его уносились куда-то далеко: «сейчас приеду, вызову массажистку… ту, симпатичную блондинку, которую том так нахваливал… интересно, а умеет она делать эроти… экзотический массаж?» сладкая улыбка уже озарила лицо каулитц, а настроение началось медленно карабкаться вверх, в то время когда из-за поворота выбежала девушка, странно похожая на… катрин. за ней, в метрах ста, выбежали два громилы. да уж, судя по количеству проблем, это точно
кэти.
- видишь ту девушку, - спросил каулитц водителя, - обгони её и на следующем перекрестке встань так, чтобы остановить её. хорошо?
водитель одобрительно кивнул и прибавил скорости. когда машина подъехала к перекрестку, билл вышел из машины. катрин летела прямо на него, не глядя. она напряжено следила за своими преследователями, не смотря на дорогу. а через несколько мгновений оказалась в объятиях каулитца, который резко потащил её в машину, опасаясь качков, угрожающе приближающихся к лимузину.
машина сорвалась с места, унося и беглянку, и её спасителя.
- давно не виделись, кэти, - отозвался билл.
- да уж, вовремя, - переводя дыхание, проговорила катрин.
- пожалуйста…
- за что это?! уж, не за то ли, что опять полез обниматься?
каулитц опешил, но вскоре резко скомандовал:
- джо, останови машину.
лимузин остановился около набережной, в двух шагах от гостиницы, в которой жил билл. парень вышел из машины и, любезно открыв дверцу кэти, за руку вытащил девушку из машины. каулитц оттащил катрин от лимузина, так, чтобы джо не слышал их разговора.
- отпусти, - капризно сказала девушка.
- послушай меня, - резко, с напором ответил билл, удерживая её за руку, - мне надоело твое отношение ко мне! сначала, ты постоянно сбегала от меня, теперь относишься ко мне, как к пустому месту! ну, что я тебе сделал плохого?!
- а что это ты мне сделал хорошего?! ну, кроме того, что вечно суешь нос в мои дела!
- а то, что я тебя спас – это тоже ничего!
- обошлась бы без тебя!
- а если нет?! что плохого в моей помощи? я что прокаженный, что ты от меня шарахаешься? конечно, лучше упасть, чем подать руку такому, как я, да?!
кэти молча уставилась ему в глаза. она никак не ожидала такого напора. во взгляде читалось недоумение и скованность.
- я знаю, ты не признаешь вслух свои ошибки, - чуть успокоившись, сказал каулитц. – я бы хотел, чтобы ты извинилась. я бы хотел, узнать, кто были те двое, от которых я тебя спас. но ещё больше я хочу, чтобы ты поняла, что ты мне нравишься… хватит уже этой нарисованной жесткости, грубости и независимости.
билл в ожидании вглядывался в её глаза. но понять что-либо сейчас невозможно – во взгляде девушки лишь смятение.
- кэти, я не хочу больше тебя в чем-либо убеждать. я сказал всё, что мучило меня уже целый месяц. я не знаю, услышала ли ты мои слова сквозь твою непробиваемую защиту. просто, если ты подпустишь меня к себе поближе, то приходи сегодня на тот мост, в шесть. а если нет, то я надеюсь, что мы больше никогда не увидимся.
каулитц выпустил озадаченную девушку и направился к лимузину. у машины он ещё раз оглянулся: катрин стояла неподвижно и смотрела на него. кэти не скрывала своего взгляда. она разглядывала каулитца с интересом, будто заново открывая его. билл улыбнулся ей и сел в лимузин, из открытого окна наблюдая, как девушка медленно побрела по набережной.
теплое солнце медленно двигается к горизонту, озаряя усталый город. через пару часов оно исчезнет, но своими последними лучами дарит надежду на то, что обязательно придет снова.

Глава 7.
В большом концертном зале ещё прохладно. Он ещё не впитал в себя энергию музыки и диких воплей фанатов, которых через пару часов здесь будет тьма тьмущая. А пока здесь тихо, темно и холодно. Только пара людей поправляет свет и звук, устанавливают аппаратуру, что-то обсуждают.
- Заканчивайте, - прогремел чей-то голос, - сейчас будет репетиция. Ребята из Tokio Hotel уже подъехали.
Рабочие в спешке заканчивали свою работу. Через пару минут помещение опустело.
На балконе показалась девушка. Она огляделась по сторонам - нет ли ещё кого в зале. С облегчением вздохнув, начала пробираться через зрительские сидения, в сторону выхода с балкона. Неожиданно дверь в концертный зал распахнулась, послышался громкий смех.
- Ну и холодно же здесь, - недовольно раздалось снизу.
Девушка вздрогнула и снова спряталась за бортиком балкона. Она понимала, кто приехал, и знакомый голос лишь подтверждал её опасение.
- Так Том, Билл, Густав и Георг на сцену, - отдал распоряжение продюсер, - если холодно не снимайте куртки. Билл как голос? Всё в порядке?
- Да, конечно, - громкий ответ Билла эхом пронесся по всему залу.
- Ну, тогда на сцену, - бодро отозвался продюсер, - через час к визажистке!
Девушка выглянула из своего укрытия. В этот момент четверо молодых людей как раз оказались к ней спиной.
Первым шел Густав, невысокий крепенький блондин, одетый для своего звания барабанщика очень скромно. Он шел довольно быстро, уже крутя в руках барабанные палочки. Ему явно не терпелось начать. За ним шел Георг, среднего роста молодой человек, басист. Он немного выше Густава, но одевается он также сдержано.
За ним шли братья Каулитц, что-то негромко обсуждая. Эти близнецы являются мечтой миллионов фанаток по всему миру. Их образы уникальны. Стиль Тома – это стиль уличного рэпера. Весь его внешний вид как бы подчеркивает его легкое отношение к жизни, что точно характеризует его. Билл же наоборот выглядит очень загадочным, готическим. Его стиль – это стиль рокера. И, несмотря на то, что сейчас он ещё не в цепях, и совсем без макияжа, а длинные волосы собранны в хвост и спрятаны под кепку – он всё равно остается неотразимым. Только сейчас он более простой и даже почти земной.
-Том, - окликнул Билл, когда парни добрались до сцены, - начни с главной. Посмотрим как аппаратура.
Гитарист кивнул. Парни заняли свои мета – Густав за барабанами, Билл сидел на ступеньках в центре и вертел в руках микрофон, Том - на правой части сцены, а Георг - на левой.
Том начал играть. Мало-помалу парни начали включаться в игру. Девушка затаила дыхание, ловя каждый звук.
Билл поднес микрофон к губам и, не поднимая головы, начал петь. Его голос эхом раздавался в пустом зале.
«…Ich schrei in die Nacht fьr Dich
lass mich nicht im Stich
Spring nicht
Die Lichter fangen Dich nicht
sie betrьgen Dich
Spring nicht
Erinner Dich
an Dich und mich
Die Welt da unten zдhlt nicht
Bitte spring nicht…»

Девушка задрожала, поймав на себе взгляд Билла. Она снова спряталась за перегородку. По щекам бежали слезы, которых она от чего-то не чувствовала. Лихорадочно стряхнув их, она осторожно пробралась к выходу.

Билл отключил микрофон.
- По-моему ты сбился после первого припева, - осторожно спросил Том.
- Да. Мне показалось или кто-то там был на балконе?
Гитарист растерянно пожал плечами.
- Ладно, давайте что-нибудь поживее, - бодро отозвался Билл.
Том поймал волну его настроения и заиграл быстрый дрифт. Вокалист довольно улыбнулся и, покачивая головой в такт музыке начал петь.

Выбравшись с балкона, Катрин оказалась в довольно светлом коридоре. Она осторожно пробиралась по нему до тех пор пока впереди не замелькали чьи-то силуэты. Девушка испуганно огляделась и, заметив какую-то дверь, скользнула в неё. Оказавшись в более темном коридоре, она прижалась к стене, тяжело дыша. Когда голоса затихли, Катрин наугад продолжила свой путь. Поворот налево, направо, ещё раз направо, налево… Через несколько минут, которые уже стали вечностью ей начало казаться, что она ходит кругами. Но вот впереди показалась какая-то дверь. Катрин остановилась и прислушалась. Никого – можно идти. Аккуратно выглянув, она никого не обнаружила. Она оказалась в каком-то пошарканном коридорчике, который был мало освещен и больше всего напоминал скорее бедный подъезд, нежели кулисы огромного концертного зала. Катрин обессилено вздохнула – неужели она забрела в складские помещения. Отчаявшись найти гримерку токийцев, она свернула и отправилась искать выход отсюда. В коридоре было много дверей. Это даже казалось очень странным для складского помещения. Взгляд девушки нечаянно скользнул по одной из них.
- Tokio Hotel, - прочитала она вслух табличку на двери.
Катрин сделала радостный жест руками и проскользнула внутрь.
- А черт, - негромко ругнулась она, запнувшись за какой-то чемодан.
В гримерке было темно, а чемодан, оказавшись прямо около двери - совсем ни к стати.
Катрин включила свет. Гримерка оказалась довольно большой и комфортабельной. Здесь можно было бы даже пожить. Огромный кожаный диван удобно расположился около стены, а холодильник, стоящий рядом, такой огромным, что даже странно, что это Гримерка четырех стройных и даже худых ребят. Большое зеркало со все возможной косметикой - в стиле старого Голливуда. А небольшой шкафчик - наоборот более домашний. Около дивана Катрин заметила небольшой прозрачный столик. Пошарившись во внутреннем кармане, она извлекла оттуда IPOD и аккуратно положила его на этот стол.
- Ну, вот и всё, - тихо произнесла она и направилась к двери.
Послышались голоса. Катрин вздрогнула. Кажется, это были голоса токийцев. Лихорадочно соображая, куда бы спрятаться она заметила шкаф. Открыв дверцу, девушка поняла, что шкаф оказался не таким уж большим. Места было очень мало, поэтому, согнувшись на сколько возможно, она забралась в него и затаила дыхание.
- Надеюсь, за свет платить не придется, - засмеялся Том, входя внутрь, - а то тут и свет кто-то забыл выключить.
Парни засмеялись.
- Надеюсь, - продолжил он, - что холодильник не пустой, а то с их то коридорами, невольно думаешь, что бюджет у них ограниченный.
Снова раздался смех. Билл, Густав, Георг устало упали на диван. Том шарился в холодильнике.
- Ну что расселись, - нагло спросил Том, открывая банку с холодным напитком, - сейчас Йост опять выпендриваться начнет, что мы слишком много отдыхаем. Билл, может, ты уже пойдешь?
- Куда, - устало промямлил вокалист.
- Сделаешь что-нибудь с лицом, - отрапортовал Том, - а то фанатки не узнают.
Георг и Густав снова заржали. Билл схватил подушку и запустил в брата, который чудом смог увернуться. Подушка пронеслась мимо и попала прямо в открывающуюся дверь.
- Ну, вы что-ли хоть табличку вешайте, - сухо отозвался Йост в дверях, - «Не влезай, Tokio Hotel убьет» думаю, подойдет. А вы, почему не у гримерши.
Парни посмотрели в разные стороны.
- Мы решали, кто пойдет последним, - наконец ответил Том.
- Во-первых, первым всегда ходит Билл, а во-вторых, это серьезное мероприятие и людей, отвечающих за внешний вид, здесь предостаточно, - объяснил Йост, - так что вперед!
Парни нехотя встали.
- А это ещё кто оставил, - недовольно спросил Йост, глядя на кофейный столик.
- О, Билл это ж твой, - удивился Том, - ты же сказал что потерял?
- Значит, теперь нашелся, - ответил младший Каулитц, не подавая вида.
- Ну, всё, вышли, - скомандовал Йост.

Дверь закрылась за продюсером, и девушка облегченно вылезла из шкафа. Разминая затекшие конечности, Катрин отправилась к двери, которая, к сожалению, оказалась заперта. После нескольких отчаянных попыток открыть её, девушка обессилено села на диван.
- Ну, только этих проблем мне сейчас не хватало, - тихо сказала она.
В окно ударил ветерок, отчего то распахнулось. Девушка, не долго думая, решилась на самый отчаянный выход из этой ситуации. Окно гримерки находилось на третьем этаже. Поэтому спрыгнуть было невозможно. Зато здесь располагался небольшой карниз, по которому вполне можно было бы пробраться в другую комнату - рискованно, но это был единственный путь. Катрин села на подоконник. По телу побежали мурашки, несмотря на то, что кровь, казалось, кипела. Девушку немножко знобило. Она взглянула вниз: закружилась голова, Катрин сильнее прижалась к окну.
- Только не прыгай, - раздался сзади испуганный голос.
Катрин повернулась к двери.
- Билл, - удивленно и в то же время виновато спросила она.
- Дай мне свою руку, - попросил он, медленно приближаясь к ней.
- Успокойся, я только хотела по карнизу выбраться отсюда, - ответила Катрин.
- Да, конечно, это же абсолютно безопасно, - саркастически сказал Билл и приблизился вплотную.
- А тебе то что, какое тебе дело до моей безопасности?
- Дай мне свою руку, - увереннее попросил вокалист, пытаясь заглянуть ей в глаза.
Катрин отвернулась и посмотрела вдаль.
- Мне не нужна твоя помощь, - твердо ответила девушка и встала на карниз.
К несчастью она оступилась. Билл в ужасе кинулся к ней. Парень успел. Он осторожно ухватил её за талию и потянул в гримерку.
- Черт, ну почему я всегда падаю, - выругнулась девушка.
Билл только сильнее прижал её к груди. Он ощущал её дыхание, которое было на удивление спокойным. Любая другая на её месте сейчас находилась бы в некотором состоянии шока. Но Катрин только себя ругала.
- Но ты этого даже не боишься, - тихо сказал Каулитц.
Катрин не ответила. Она не сопротивлялась его объятиям. Было тепло и спокойно.
- Прости, что доставила тебе массу неприятностей, - прошептала она чуть слышно.
- Всё в порядке, - ответил Билл, - Слушай, а как ты здесь оказалась?
- Пробралась по каким-то задрипанным коридорам, чтобы отдать IPOD. Ты не думай, я не хотела ничего воровать. Я только вернуть пришла и всё…
- Успокойся, я верю.
За дверью послышался недовольный голос Йоста.
- Черт, - чуть слышно произнес Билл, - где ты пряталась?
Катрин не стала отвечать, а лишь поспешила в своё убежище.
- Но, там же так мало места, - удивился он.
- Билл, ты, где пропадаешь, - гневно спросил только что вошедший Йост.
- Я, - придумывал на ходу парень, - искал свой любимый напульсник.
Продюсер удивленно поднял бровь.
- Что за чушь, - недоуменно спросил он, - давай на макияж.
- Через пять минут, - ответил Билл.
Продюсер поднял руки вверх и закрыл за собой дверь.
- Ну почему я не продюсер Pussy cat Dolls, - донеслось уже из-за двери.
- Кэти, - позвал Билл, открывая дверь шкафа.
Девушка выползла из своего убежища.
- На карниз я тебя не пущу, - заявил парень, - пошли я тебя как-нибудь проведу.
- Как, - спросила Катрин, - я сама нашла вашу гримерку наугад, а через парадный выход не пойду.
- Я что-нибудь придумаю.
Билл взял её за руку и потащил к выходу. В коридоре никого не оказалось и, руководствуясь воспоминанием Катрин, они проскочили в дверь темного коридора.
Направо, налево, еще раз налево…Через несколько минут они оказались в коридоре, который ведет на балкон.
- Тебя ждут, - остановила Кэти Билла, - дальше я сама. Спасибо.
- Постой. Мы увидимся?
- Нет, - ответила девушка отворачиваясь.
- Но почему?
- Так лучше. И не спрашивай почему…
- Я не буду, - сказал Билл, пытаясь притянуть её к себе, - просто, давай встретимся.
- Билл…
- Сегодня, на центральной площади, недалеко отсюда, - перебил парень, - в восемь пятнадцать. Пока.
Билл наклонился и поцеловал её в щеку, на прощание. Воспользовавшись тем, что Катрин немножко замешкалась, он быстро ушел, не давая возможности отказать ему.

- Ну и где ты пропадал, - сердито спросил Йост, когда Билл, наконец, появился, - да, и где счастливый напульсник?
- А какой напульсник, - забывшись, спросил Билл, - а, я его не нашел.
- Ну, всё, - перебил Том, - отстань от него. Ему ещё красоту навести надо.
Глава 7.
За сценой темно. Ничего привлекательного. А там, в свете софитов так прекрасно. Вот и Билл сейчас здесь такой никчемный. А там, на сцене, другой мир. Его мир. Ну вот, сейчас объявят. «Tokio Hotel» - и весь стадион разрывается от громких криков. Сумасшествие, но оно так заводит. На сцене затемнили свет. Ребята уже там. Они начинают играть. Раз, два, раз, два, три…Билл начинает петь, он ещё за сценой, а стадион уже ревет, в ожидании его. Раз, два, три – считает секунды и уже пара. Немного сбивается дыхание. Он ведь поет вживую. Взрыв света, взрыв визгов, взрыв эмоции… Адреналин подскакивает, дыхание приходит в лихорадочную норму, голова, кажется, может разорваться от этих эмоции…
Три песни на одном дыхании. Теперь всё. Можно идти. Теперь он такой же, как все. Нет, он всё же другой. Возможно…
- Прикрой меня, - прошептал Билл брату.
- Ты что собрался смыться, - удивился Том, - куда опять?
- Уже ведь фоткались. Если ты скажешь Йосту, что я ушел, то он меня не остановит. А если подойду я, то он меня не пустит. Ну, Том, скажи, что я плохо себя чувствую…
- Ну ладно, только не ной, - немного раздраженно ответил гитарист, - только потом расскажешь, куда ты лыжи намылил.
Билл радостно побежал к черному выходу.

«Восемь пятнадцать», - посмотрел Билл на часы. Он успел, как раз вовремя и теперь с нетерпением стоял на центральной площади, переминая с ноги на ногу от холода.
«Восемь двадцать пять», - снова взглянул на часы. Жутко холодно, несмотря на то, что через месяц должна наступить весна.
«Восемь сорок пять, - на часах, - черт, да где же она?!» Билл оглядывался по сторонам. На пустынной площади ни души. Вся публика на концерте.
«Девять часов пять минут. Всё-таки она не придет» Последняя надежда покидала Билла. Он весь замерз и уже нервно курил, несмотря на то, что день назад зарекся бросить. Вот и сейчас как всегда – последняя.
«Девять двадцать пять, - снова посмотрел Билл, - Всё в отель». Парень развернулся. Чуть вдалеке замелькал темный силуэт. Знакомая короткая курточка и длинные темные волосы казалось бы не оставляли сомнения, что эта та самая девушка, которую он ждал здесь вот уже целый час. Темный силуэт медленно приближался. Постепенно темнота отступала, а свет покорно освещал силуэт, который уже не казался таким знакомым. Девушка подняла голову… Нет не Катрин. Улыбается. Но по другому. Так по дурацки, что сейчас стошнит. Тот же силуэт. Вот только за тенью реальности, не скрывается ничего особенного. Похожий взгляд. Но не такой глубокий, а поверхностный и пустой, отражающий лишь тупую радость и томную мысль…не она. И даже не внешне. Скорее внутренне.
Билл отвел глаза. Очередная фанатка. И если бы он не отвел глаза и резко не развернулся, зашагав в сторону улицы, то четко бы услышал нечто похожее на: «Знаешь, ты мне кого-то напоминаешь!», «Ой Билл, Билл Каулитц? Какой же ты талантливый!», «А ты не хочешь пройтись? Или что-то ещё…».
«О боже как надоели эти пустоголовые дурочки, - подумал Билл, подняв ворот пальто, - Как надоела эта лесть. Они говорят о моем таланте, а думают о совсем другом. И зачем всё это! Зачем мне этот глупый мир, где во мне ценят смазливого парнишку, а не талантливого и искреннего человека?! Этого я хотел? А может я уже действительно не такой талантливый…». Мысли сменяли друг друга, но последний вывод оказался самым тяжелым. Парень попытался отбросить дурные мысли, тряхнув головой. Немного придя в себя, он посмотрел вокруг, вместо того чтобы бесполезно разглядывать грязный снег под своими ногами. Пока его мысли беспечно отвлекали его от реальности, ноги завели в какой-то переулок. Обстановка вокруг творилась не лучшая. Темные стены домов, украшенные забавными надписями непристойного характера, баки мусора, за которыми, что-то попискивая, устроились две жирные крысы, вид которых заставил парня поморщиться, и слегка пугающая темнота. Даже подняв голову, не удается ощутить приятный успокаивающий свет. Там вверху, только девять этажей грязных стен и небо, странного оттенка серого. И лишь обернувшись, вдалеке можно было разглядеть улицу, залитую ярким светом, вывески баров и магазином, сверкающие разноцветным ионом, людей и машины, который снуют туда сюда…
Слева что-то скрипнуло. Билл обернулся и заметил открывающуюся дверь, взявшуюся невесть откуда. До ушей парня донеслись отголоски какой-то веселой музыки. А нос уже учуял сигаретный дым душного помещения. Глаза узрели высоко мужчину, который как раз и открыл дверь. Хотя понятие мужчина несколько растяжимо для такого качка.
- Эй, парень, - басистый голос заставил Каулитца слегка вздрогнуть, - ты сюда?
Билл хотел бы сразу ответь согласием, но мозг пока не отказывался работать. На несколько секунд повисло молчание. Желания парня боролись со здравым смыслом. Каулитц младший взглянул ещё раз через спину качка. Виднелись блики неяркого света, доносилась веселая болтовня и ругань, ощущались алкогольные пары. Билл оглянулся. На улице было светло, манящий неон и дорогие авто. То ли от нервного перенапряжения, то ли от пьянящего запаха сигарет и слабого дымка, парень на миг увидел бегущую толпу фанаток с криками весьма пикантного содержания. Он тряхнул головой, видение пропало.
- Да, - ответил Каулитц, проходя внутрь.
Похоже, сегодня чертенок, отвечающий принципам явнонездравого ума, победил в нем. Чертик лукаво улыбается, совершая победный жест, и пропадает в неизвестности.
в баре было довольно темно. единственный свет излучали длинные бардовые лампы, расположенные по всему периметру помещения под самый потолок. окон здесь не было, т.к. это был своего рода подвал. почти всё свободное место - занято многочисленными столиками, за которыми сидели веселые компании. оставшаяся часть пространства занята небольшим танцполом и бильярдным столиком, за которым играли качки внушительных размеров. в дальнем углу виднелся какой-то закуток. судя по парочке, направляющейся туда, там было особые помещения, называемые в дорогих клубах Vip комнаты.
билл немного пугливо оглядывал бар. как только он вошел, то сразу ощутил на себе несколько десятков удивленных взглядов. похоже, что каждый в баре друг друга знает, и появление незнакомца сегодня никто не ожидал. но вскоре вся публика занялась своими прежними делами. ощущая себя не в своей тарелке, парень медленно продвигался среди плотно поставленных столиков. и, добравшись до барной стойки, облегченно опустился на высокий стул.
- что будем заказывать, - раздался над головой чей-то бодрый голос. (судя по расположению, голос принадлежал бармену).
- чего покрепче, - не поднимая головы, ответил билл.
через секунду перед ним появился большой стакан, наполненный бордовой жидкостью.
каулитц младший неуверенно поднял глаза на бармена, который был настоль увлечен протиранием какого-то стаканчика грязной тряпкой, что даже не замечал этого.
но снова чертенок был сильнее и подавленный тяжестью своего горя, билл избрал необдуманность. он поднес стакан к губам и, сомневаясь ещё секунду, выпил всё залпом. бармен отвлекся от наведения порядка и, сдерживая смех, посмотрел на незнакомого парня. в этот момент он с грохотом опустил стакан и ощутил всю горечь напитка, от которой у него даже глаза на лоб полезли.
- что нибудь ещё, - давя смех, спросил бармен.
- покурить бы чего, - хриплым голосом ответил парень, ощущая как алкоголь потихоньку начал просачиваться в организм, и тело обмякло.
бармен протянул сигареты. парень повертел в руках пачку. дешевые. но курить больше нечего. билл затянулся. сигареты были довольно тяжелые, и парень чуть было не закашлялся. но вскоре совсем привык, поэтому полностью расслабился. бармен подлил то, жуткое пойло. но биллу было уже всё равно. громкая музыка, веселый смех, и абсолютный покой расслабляли. он тонул в запахе сигарет, и от алкоголя вскоре вообще перестал что-либо понимать. билл даже не заметил, как бармен дал знак каким-то здоровым парням и те медленно двинулись к барной стойке.
- здорово, - бодро сказал один из двух качков, подошедших к стойке.
он протянул биллу руку.
- привет, - ответил он еле-еле заплетающимся языком.
- ты здесь впервые?
- ага, - хмыкнул билл, снова глотая напиток.
- клево да ведь здесь, - прокричал другой сквозь громкую музыку.
- да.
- а какие планы дальше, - спросил первый.
- а какие предложения?
- пошли с нами, - прокричал второй ему в ухо, - мы едем на квартирку к девочками.
билл пожал плечами.
- поехали, девки закачаешься!
- ок.
качки двинулись к выходу, и билл поспешил за ними. сделать это было не так то просто. длинные ноги, казалось, вот-вот заплетутся узелком. парня сильно шатало, и он постоянно врезался, в чей нибудь столик. вскоре он достиг выхода, немного отбив себе нижние конечности.
на улице стало довольно темно. в переулке невозможно было ничего разглядеть дальше своего носа.
- эй, вы где, - спросил билл в темноту ночного переулка, не замечая нигде своих новых знакомых.
в ответ на его вопрос последовал удар в живот. билл согнулся. дыхание перебилось - тяжело дышать. в ответ на его сдавленный стон, последовал ещё один удар. на этот раз с колена прямо в нос.
- су**, - сдавлено сказал билл, падая на спину.
- гони деньги - раздалось над его головой.
голос знакомый. похоже, это новые «друзья», которых он встретил в баре. алкоголь давал о себе знать - парень уже не чуял опасности. держась одной рукой за живот, билл лишь показал ему средний палец.
- отсоси, - заявил он так громко, насколько ему позволяло его сбивчивое дыхание.
удар в поясницу.
- сам соси, - грубо отозвался качок.
- джер, он не хочет по-хорошему, - засмеялся другой.
щелчок - темноте блеснуло лезвие ножа.
глава 8.

- эй, джер, не надо.
голос был женский и до боли знакомый. но билл лежал на асфальте спиной к его обладателю, поэтому понять точно было невозможно.
- о а мы тебя ждали, - отозвался качок.
- оставь его, - настойчиво заявила девушка.
- это почему же?
- он пришел ко мне, - отозвался снова голос, - это мой знакомый.
- а майк знает, - каверзно усмехнулся другой.
- слишком много вопросов. когда это ты вообще научился без запинки произносить такие длинные предложения, - усмехнулась девушка.
- эээ…- не понял качок, - ну так получается.
- ладно, джер давай иди уже отсюда, - усмехнулась незнакомка, - я сама разберусь.
придурки послушно кинули на прощание.
- ну и на ху* тебе сдалось это, - кинул на прощание джер.
девушка не ответила.
- ты в порядке, - спросила она, приблизившись к биллу.
луч света, наконец, осветил ее, и парень узнал свою незнакомку. болезное выражение лица сменила слабая улыбка, исчезнувшая почти сразу.
- отлично, - огрызнулся он и попытался встать с асфальта.
но вместо этого снова упал в лужу. девушка протянула ему руку, но парень лишь отвернулся и встал сам.
- билл, ты чего, - спросила его спасительница.
- отстань катрин, - заплетающимся языком сказал билл, - свали ладно сейчас.
девушка немного опешила.
- билл…
- я сказал, отстань, - прокричал он, - спасибо за прекрасный вечер! какого вообще гребанного хрена ты не пришла?!
билл в ожидании уставился на катрин, которая тупо изучала мутную поверхность лужи под ногами.
- всё - видишь да, сказать больше нечего, - продолжил каулитц, - прощай…
он зашагал в сторону сверкающей улицы. катрин обернулась. парня сильно шатало. она невольно улыбнулась – не каждый день видишь вдрызг пьяного каулитца. парня постоянно заносило и вот, когда он почти настиг улицы, его сильно шатнуло и, запнувшись за какую-то железку, он с треском упал в груду коробок. послышался треск коробок, и звуки бьющегося стекла.
- не ушибся, - мягко спросила девушка, когда подошла ближе.
из коробок послышался сдавленный стон.
- это значит да, - усмехнулась девушка.
- ммм…, - снова донеслось из коробок.
кэти осторожно пошевелила его ногой.
- билл, - потянула она, - вставай.
- мм…, - раздалось из-за коробок, что на этот раз означало, нет.
- каулитц, тебя мама не учила в мусоре не валяться?
раздался небольшой смешок, а затем парень лишь перевернулся набок.
- что так удобнее, - снова спросила катрин, пытаясь сообразить, как поднять билла.
ничего не ответил, только до ушей кэти долетело усталое сопение.
- билл, - вздохнула она, потянув парня за руку.
не рассчитав свои силы, девушка, встретив значительный противовес, начала падать на билла. парень что-то жалобно просопел, а затем лишь покрепче обнял катрин.
- эй, - шутливо возразила она, - теперь ты хочешь, чтобы я здесь лежала?
- ну, зачем тогда пыталась поднять, - спросил каулитц, почти внятно.
девушка не видела его лица, падая, она оказалась на его груди. наверное, именно поэтому он так отреагировал на падение.
- а что здесь тебя прикажешь оставить, - спросила катрин, прижавшись к нему.
- а почему нет?
и снова молчание. пустой переулок. темно и тихо, и только легкие отголоски музыки. девушка и парень в груде коробок. такие одинаковые и такие разные. такие близкие и такие далекие. вместе и в то же время так одиноки. пустой барьер – пустая пропасть…
катрин прижалась к его груди, сжимая в футболку. она отчетливо слышала его ровное дыхание, и отчего то частый стук сердца. отчетливо чувствовала запах сигарет и остатков каких-то духов. и видела всё остальное как-то неотчетливо и неясно.
- не знаю, - соврала катрин.
билл разжал руки.
- уходи, - жестко и почти трезво ответил он.
девушка удивленно подняла голову, пытаясь его разглядеть. но билл уставился куда-то в небо, пряча глаза.
- уходи, - настойчивее произнес он. – мне не нужна твоя жалость!
катрин встала, но не ушла, а настойчиво потянула парня и помогла встать. чтобы удержаться на месте билл снова обнял её. свет с улицы осветил его болезненно бледное лицо. взгляд кое-как смог сфокусироваться на девушке.
- пошли, я отведу тебя в гостиницу, - прошептала она ласково, будто успокаивая его, - ты помнишь, где она находиться?
билл туманно кивнул головой и больше не сопротивлялся.
глава 9.
настойчивый стук в дверь разбудил билла. адски болела голова, поэтому сообразить сразу, что это был стук в дверь, ему не удалось.
- билл, - донесся из-за двери голос тома, - эй маленький соня, можно войти.
пока младший каулитц безуспешно пытался собрать мысли в кучку и открыть хотя бы один глаз, дверь комнаты распахнулась, и послышался шорох штанов его старшего братца.
- ты чего это меня игнорируешь…- спросил том, с игривой ноткой обиды, но тут же осекся, - чего это у тебя с лицом?
билл, наконец, открыл глаза. правда, не так широко как прежде, ибо даже поддерживать веки открытыми было невыносимо сложно.
том ошарашено сел на кровать.
- мда, каулитц,- протянул он, - последний раз у тебя было такое лицо, когда ты упал с сарая в огромную лужу.
старший каулитц до сих пор разглядывал лицо брата, отбросив всякие приличия. по правде говоря, как раз их то у него никогда и не было.
- тебя что переехал поезд, - предположил том.
билл зарылся лицом в подушку.
- нет, нет, это ты неудачно исполнял какую-то песню и заехал себе микрофоном в нос, - с большим энтузиазмом принялся отгадывать парень.
билл пихнул его ногой.
- а, точно, это ты столкнулся с фанатками, и они пытались растащить тебя на сувениры?
- зае*** уже со своими расспросами, - хриплым голосом выдавил билл, - сначала б чего бы выпить принес…и пожевать…и покурить…и чего нибудь от башки.
том скорчил недовольное лицо пошел к холодильнику, по дороге через пару минут младший каулитц, наконец, смог сесть в кровати и насладиться холодной колой.
- ну и чё за дерьмо ты курил, - спросил том, принюхиваясь к брату.
билл пожал плечами.
- ты давай по аккуратнее, а то ты ещё петь должен, а у тебя сейчас такой голос, только о любви петь.
не отрываясь от бутылки, парень запустил в приколиста подушкой, но тот успешно увернулся.
- и вообще уже расскажи, что случилось, - сказал том, усаживаясь рядом.
билл смерил его недовольным взглядом, когда тот забрался на кровать вместе с ногами.
- между прочим, я по сравнению с тобой чист, как операционная палата, - возразил старший каулитц, заметив взгляд своего брата, - так что не чего так смотреть! давай колись, маленький засранец, где вчера так отрывался?
билл опустил почти пустую бутылку колы и попытался что-то сказать. в ответ на его попытки в горле болезненно заскребло, и послышался сухой кашель.
- как всё запушено, - пробормотал том и протянул брату какие-то леденцы.
вскоре билл ощутил приятный вкус мяты на языке. через пару минут он почувствовал себя значительно лучше и начал говорить:
- вот ещё бы аспирина принес и за пивком сгонял.
- ага, братец, - усмехнулся том, - кодироваться не пробовал?
- ха-ха, как смешно, - голос младшего брата звучал немного хрипло, но кажется, уже возвращался к прежнему тембру, - вспомни, сколько раз я тебя после очередной вечеринки на себе тащил!
- маленькая язва!
- спасибо за понимание и искреннее сочувствие к почти умирающему брату, - саркастически заметил билл, натягивая одеяло прямо до носа.
- знаешь билли, - ответил том голосом занудного врача, - от похмелья ещё никто не умирал…
каулитц немного поджал губы, показывая, что немного обижен. но это было скорее в шутку. поэтому том лишь немного пихнул его и продолжил:
- ты можешь, расскажешь причину своей «смертельной» болезни?
билл в надежде окинул комнату – никаких следов веселой ночи. да и ничего связанного с катрин он заметить не смог. заглянул под одеяло – в футболке и штанах. надо заметить всё в грязи. кроме того, заботливо укрыт одеялом. тоже странно…
- эй, земля - билл, - окликнул том, - ты ещё с нами?
- да, да…,- вздохнул он, - я вчера зашел в какой-то бар,… а потом я с кем-то вышел… кто-то ударил…
- неужели этот парень пишет стихи, - прервал том его несвязную речь.
- ну, как я ещё могу, утром, с похмелья, побитый и укуренный.
- кстати уже давно день, - заметил старший каулитц.
билл, не веря, посмотрел на часы. в понимании каулитцев день начинался приблизительно с четырех, вечер – с восьми, ночь- с трех до восьми, а остальное время для них являлось утром, когда они законно нежились в постелях.
- черт, уже пять, - отозвался билл, - сегодня надеюсь, нет ничего, что нельзя отменить?
- думаю, что отменить можно всё, - философствовал том, - вот только дейв тебя сначала убьет.
младший брат осторожно пощупал нос. он слегка побаливал, и, похоже, немного опух. странно, но запекшейся крови не было, да и болел не так сильно, как должен был. рядом парень заметил какой-то компресс.
- кстати, а как ты домой попал, - прервал его мысли том.
- я…, - задумался парень, пытаясь не соврать, но и не раскрыть всего (а то том опять опошлит), - мне помогли.
- как-то это всё туманно…
- хорошо, - уточнил билл, - это была она. но как видишь по мне, ничего не было.
- ну и кто это вообще?
- мы познакомились, когда я ещё тогда сбежал.
- а, - уточнил том, - это когда тебя даже охранники не признали. опять странненько – какого х ты после встреч с ней возвращаешься побитый, помятый, грязный и бухой. неформальный секс – это круто, но всему же есть…
закончить он не успел, так как бутылка с недопитой колой полетела прямо ему в лоб, и он чудом смог уклониться.
- опять не попал, - усмехнулся том, и продолжил с наглым видом, - я знаю все твои шаги наперед, я тебя чувствую…
билл посмотрел на него надменным взглядом. в глазах блеснули дьявольские искорки. всё ясно - он что-то задумал.
- всё брейк, - подняв руки, примирительно сказал том, - силы тебе понадобятся для встречи с йостом.
младший каулитц грустно посмотрел на брата.
- ну, нет, нечего мне глазки строить – не поможет, - осведомительно заявил старший каулитц, поднимаясь с кровати, - давай вставай, иди там сделай чего нибудь с горлом, с лицом, с собой…чего ты там обычно с утра делаешь? маникюр, макияж, - перечислял том, добравшись до двери. - педикюр, прическу, эээ…эпиляцию…
том усмехнулся, но тут же осекся, получив подушкой по голове. подушка ударила довольно сильно и, отскочив от парня, продолжила свой полет в открытую дверь.
- что ты там говорил, про знаю все твои действия, - съязвил билл.
- черт, ну почему лежачих не бьют, - вздохнул том, - ну ничего я ещё отыграюсь…
и с легкой улыбкой на губах он вышел из номера.
билл снова сполз под одеяло. он закрыл глаза и ещё пару минут пролежал неподвижно. но быстро опомнился и встал. направившись в душ, каулитц со страхом ждал своего отражения в зеркале.
«интересно от чего будет сложнее избавиться, от хрипоты или от «красоты», которую увижу в зеркале?»
оказавшись перед зеркалом, билл чуть было не упал. и, несмотря на то, что его внешность была явно, не такой уж шикарной, причиной шока была не его заплывшая физиономия. свой вид солист хотеля мысленно обозвал «бывало и хуже». а вот то, что было вычерчено розовым блеском, было явно более поразительным. это был телефон и, судя по количеству цифр, это был сотовый. могло показаться, что это фанатка - но нет.
- кэти, - вслух произнес билл, заметив снизу подпись.
удивление было столь сильным, что вместо своего отражения в зеркале он видел лишь следы розового блеска, которые складывались в цифры. но хлопнула дверь номера и билл, вздрогнув, очнулся.
- каулитц, - донесся ор йоста, - ты где, мой хороший? а ну-ка вылезай?
его интонация была довольно игривой, но вряд ли продюсер решил всего лишь поиграть в прятки. окинув свое отражение, билл пришел к выводу, что надо всё же было составить завещание.
- ах, вот, наш сон…, - начал, было, дэвид, когда распахнул дверь в ванную.
его лицо из умеренно разозленного стало переходить в конечное состояние злобы, которое братья каулитц называли: «спасайся, кто может». такое было только два раза. в одном из которых был замешан том, который устроил такую вечеринку, что администрация одного отеля с тех пор не пускает их к себе. ну, а вторая была причастна так же больше к тому, т.к. именно он привел билла на порно-вечеринку. оба случая вылились в мини-скандал. но орал йост на тома. а вот теперь и билл испытает эти «незабываемые ощущения».
дейв то открывал, то закрывал рот, как будто он задыхается. билл даже было подумал бежать за скорой, но это не потребовалось.
- ты хоть понимаешь что творишь, - заорал йост, почти обезумев.
он с большим трудом сдерживал себя, чтобы не добавить ещё больше выразительности лицу вокалиста.
- ты… ты… ты…,- твердил дэвид, но так и не закончил.
он лишь резко развернулся и уже из коридора прокричал биллу:
- чтобы через десять минут принял душ и переоделся, - а затем продолжил, но уже портье, - срочно мне врача, косметолога, визажиста…всех, кто может хоть что-то сделать с лицом каулитца…
билл усмехнулся - ему всё-таки ещё повезло.
снова взглянув в зеркало, он улыбнулся и что-то замурлыкал. мысль о том, что всё-таки кэти откликнулась, несказанно грела его и теперь никакой йост не сможет испортить настроение.
младший каулитц набрал телефон и с третьего гудка, наконец, абонент взял трубку.
- катрин, - спросил билл в трубку.
- привет, - не скрыв своей радости, отозвалась кэти. – как твои дела, после вчерашнего?
- эээ, - задумался каулитц, пытаясь понять, о чем она, - между нами что-то было?
- ну да, - давя смех, сказала катрин, - твоя противно пахнущая одежда.
- эй, - чуть надувшись, заявил билл, - я серьезно!
- ну, как ты после вчерашней драки, - переспросила девушка, всё ещё смеясь.
- могло быть и хуже, без твоей помощи.
- что совсем плохо?
- да, нет, - разглядывая заплывшую физиономию, рассказывал билл, - можно сказать – красота неописуемая!
в трубке послышался смех.
- а я смотрю, я уже для тебя нормальный человек, - удивился парень.
- ты мне сказал… помнишь?
- нет.
- ну, тогда не важно.
- нет важно, - упрямо сказал солист.
- билл, - потянула она, похоже, улыбаясь, - просто поверь, что ничего плохого. веришь?
парень замолчал, но лишь на пару секунд.
- верю, - ответил он спокойно, - но ведь я не сказал…
- нет, - успокоила катрин, - ты не говорил мне: я тебя люблю. ты же просто друг.
- да, - уныло переспросил билл, - и только?
- а чего ты хочешь?
- ну, если так, то дружеской встречи.
- зачем, билл?
- я же друг, а друзья должны видеться.
- но, ты не понимаешь…
- нет, - неожиданно для самого себя резко прервал парень, - и не хочу понимать. ты просила тебе верить, и я верю. а я прощу о встречи. неужели это много?
- нет, конечно, нет.
- тогда давай встретимся через два часа?
- хорошо, - сдалась катрин. - а где?
- а где тебе удобно, - галантно осведомился каулитц.
- ммм…, на набережной, на мосту… хорошо?
- конечно. тогда в пол восьмого. до встречи!
- пока.
билл отбросил телефон примерно в сторону дивана. «мда…легко сказать, - пофилософствовал он, - а мне ещё от дейва бы сбежать…» в этот момент послышался настойчивый стук в дверь – что ж, вспомнишь его вот и оно…

глава 2.
первые солнечные лучи подкрались незаметно. игриво пробираясь через оконную раму, они стали понемногу освещать комнату. солнце показалось из-за деревьев, когда один из его лучиков скользнул на лицо билла, нежно щекоча его бледную кожу. парень немного поморщился. мысль о наступлении очередного рано наступившего утра никогда ему не нравилась. всем телом ощущая усталость, он потянулся и попытался вспомнить, что вчера произошло. «наверное, была какая то убойная вечеринка, то-то у меня так ноги болят, - подумал он, поворачиваясь набок, - стоп…» билл открыл глаза и привстал на кровати. в голове смутно вырисовывались вчерашние события.
- катрин, - спросил он.
но ответа ни последовало. девушки рядом не оказалось. внизу тоже никого не было. биллу ничего не оставалось, как просто уйти. выходом из дома, послужило все то же разбитое стекло.
на улице было жутко холодно. лучи утреннего солнца отражались от снега и слепили глаза. билл наспех застегнул куртку, надел очки и быстро зашагал к автобусной остановке, думая, что найдет катрин там. но и там её не оказалось. билл сел на скамейку. прошлая ночь не укладывалась у него в голове. нужно было срочно с кем- нибудь поговорить. он пощупал карманы.
- ну и где телефон, - спросил парень у самого себя.
события вчерашней ночи становились четче и, вспомнив как сам разбил телефон, билл мысленно обозвал себя тупым идиотом.
через полчаса билл уже вконец примерз к скамейке. он был зол на самого себя, на катрин, на автобус, на холод и на весь мир. к тому же ещё и горло предательски болело. через пару минут показался всё тот же автобус, на правой стороне которого красовалась прекрасная вмятина.
«не только у меня день не задался», - подумал билл с некоторым облегчением. он залез в пустой автобус и с удовольствием плюхнулся на сидение.
в салоне было тепло и пахло бензином. но это было намного лучше, чем холодная скамейка. немного согревшись, он спросил у водителя:
- а далеко до мюнхена?
- пара километров, - злобно буркнул водитель.
билл хотел, что-то спросить, но как только открыл рот, заметил своё отражение в небольшом зеркале заднего вида. слава богу, что зеркало оказалось маленьким и увидеть полностью тот кошмар, который творился у него на голове, ему не удалось. «я ещё и кепку посеял», - подумал билл, окончательно решив занести этот день в пятерку «лучших». скрестив руки на груди, он устало откинулся на спинку сидения. медленный ход автобуса убаюкивал и парень задремал.

- эй, парень, - послышалось негромкое ворчание водителя, - ты, что тут жить собрался?
билл открыл глаза и сонно спросил
- я что задремал?
- а мне почем знать, - грубо отозвался водитель, - твоя остановка – мюнхен, а сейчас я поворачиваю обратно.
билл с любопытством уставился в окно. вокруг были всё те же поля, занесенные снегом и редкие деревья, согнувшиеся под тяжестью своих белых шапок. и только впереди виднелись какие-то дома.
- но, - недоуменно спросил билл, - я нигде не вижу мюнхена.
водитель недовольно посмотрел в зеркало заднего вида.
- парень, ты что совсем. я что тебя до центра мюнхена, что ли вести должен? я тебя вчера где-то здесь спьяну и подобрал на свою голову. а ты всё со своими дурацкими вопросами, - почти хныкал водитель, - и зачем я стал водителем. говорила мне мама: учись, а то будешь всяких больных на пригородном автобусе возить и вот, пожалуйста…
билл недовольно уставился на водителя. слава богу, что его недоумевающий взгляд нельзя было разглядеть под огромными очками. парень встал и направился к выходу, пока несчастный водитель всё ругал свою судьбу. билл признался сам себе, что уже года четыре с ним так не разговаривали. так как будто он обычный подросток, а не рок-звезда и кумир миллионов. «кроме катрин, - снова вспомнил билл вчерашнюю незнакомку, - как же здорово иногда ощущать себя обычным подростком!»
парень вышел из автобуса и что-то тихо напевая, зашагал в сторону города. вчера билл сбежал и получил огромную подзарядку, и теперь он снова должен вернуться обратно, в мир фальшивых улыбок, глупых сплетен и лживой любви.
глава 3.
наконец, показались знакомые улицы, дома. и спустя час билл с облегчением вздохнул, увидев свой отель. «никогда ещё так много не ходил, - подумал он, поднимаясь по ступенькам в отель, - сейчас приму душ и завалюсь спать».
- далеко собрались, - нагло заявила охрана, глядя на растрепанного и немного помятого билла.
- к себе в номер, - заявил билл, ничего не понимая.
- можно ваш паспорт?
- да, он в номере, - сказал билл и направился к лифту.
но здоровенный «шкаф» схватил его за куртку и снова преградил ему путь.
- ваша фамилия, - спросил он у билла.
- каулитц, - ответил билл по буквам, кипя от злости, - билл каулитц!
охрана оглядела билла с ног до головы и закатилась громким смехом. --грязные джинсы, пыльные сапоги, ужасная прическа и треснутые очки…
- у вас будут неприятности, - в гневе заявил билл, ощущая себя абсолютно беспомощным.
- парень вали отсюда, - давя смех, ответил охранник, - билл каулитц – это такой размалеванный парень. от него за километр тащит чистотой. а сам по себе весь прямо таки блестит. и одет он, как кукла с обложки.
билл опешил. но через пару секунд реакция последовала незамедлительная. парень набросился на него с кулаками. но охранник знал своё дело и тут же грубо бросил билла на пол.
- ах, ты, - начал, было, младший каулитц, но кто-то его прервал.
- что здесь происходит, - спросил кто-то за спиной недовольным голосом.
охранник отошел, и над биллом появилась знакомая фигура.
- ничего мистер каулитц, - вежливо ответил охранник, - просто этот, выдает себя за вашего брата.
том удивленно уставился на охранника. билл в растерянности сидел на полу. «неужели родной брат-близнец меня не узнал», - подумал он.
- может ты, конечно, вчера перебрал, - начал он, нагло тыкая пальцем в грудь охранника, - но этот, как ты изволил ляпнуть, и есть билл каулитц.
охранник удрученно опустил голову как провинившийся ребенок. том сейчас казался просто гладиатором, по сравнению с ним.
- купи себе очки, - оскалился том, - ещё одна такая шуточка и ты вылетишь с треском!
старший каулитц помог брату подняться и быстро потащил его в лифт.
- ты чего творишь, - спросил том, когда лифт медленно двинулся наверх, - вчера значит ни за что, ни про что сбегаешь, а сегодня заваливаешься в таком виде, что узнай тебя репортеры, они бы такой шум подняли!
билл удрученно опустил голову.
- я что теперь всегда должен для них ходить накрашенным, - тихо сказал он, - я, что для них, что ли предназначен.
- получается да, - заметил том также тихо, - но мы сами это выбрали, и нет пути назад.
слова повисли в воздухе. билл не ожидал такого ответа.
- да ладно, - весело перевел тему том, - клево выглядишь. ты что побывал на примитивной вечеринке с битьем мебели и окон?
- почти…
том немного надулся и, отвернувшись от него, сложил руки на груди.
- знаешь, я же могу сказать им, что обознался, - лукаво сказал он.
- прости, - виновато сказал билл, - просто утро не задалось…
- да уж, - ответил том, - по тебе видно.
- вот идиоты, - улыбнулся билл, - чуть ли ни выкинули меня из отеля.
- знаешь билл, - давя смех, сказал том, - я, конечно, люблю острые ощущения, но напиваться до такой степени, чтобы собственная охрана не узнала – это уж слишком даже для меня…
- я вполне трезв, - заметил билл, - и вчера вообще не пил.
- но вид у тебя, помятый, - сказал том, когда лифт, наконец, открылся, - да и запашок не лучше…
- ах, так, - ответил солист, коварно улыбаясь и осторожно подкрадываясь к брату, - а не хочешь ли обнять своего любимого братика.
только билл хотел на нем повиснуть, воспользовавшись тем, что том стоял к нему спиной, как тот резко увернулся от братских объятий.
- только после того, как ты где-нибудь продезинфицируешься, - убегая от билла, сказал он, смеясь и спотыкаясь о свои широченные штаны, - кто знает, может ты заразный.
том обернулся и, заметив смешную улыбку на его лице, невольно вспомнил детство, но быстро опомнился, увидев настигающего его брата. каулитц старший попытался ускорить бег, но вместо этого окончательно запутался в широченных штанах и внезапно упал. билл, никак не ожидая такого поворота событий, запнулся о тома и со всей силы рухнул на него. близнецы засмеялись.
- ну и что это, - послышался суровый голос йоста над головами братьев, - что рок-звезды за работой?
билл поднял на него взгляд, вся веселость снова улетучилась при виде недовольного лица продюсера.
- мало того, что ты выглядишь, как помойная крыса, - так вы ещё и мне работать мешаете. сумасшедший дом какой-то, а не Vip этаж.
билл поднял на него взгляд, вся веселость снова улетучилась при виде недовольного лица продюсера.
- мало того, что ты выглядишь, как помойная крыса, и то, что вы сюда грязи натаскали, - продолжил он отсчитывать, - так вы ещё и мне работать мешаете. сумасшедший дом какой-то, а не Vip этаж.
йост развернулся и неторопливо вошел в свой номер. билл резко встал. «ну, хоть на ком-то злость вымещу», - подумал он и направился к йосту, но кто-то удержал его за руку. парень обернулся и встретил спокойный взгляд тома, который тоже успел подняться.
- успокойся он не со зла…
- это я должен успокоиться, - вне себя от недоумения громко спросил билл.
том посмотрел на номер продюсера и, опасаясь, что он может услышать.
- просто забей, - успокаивал том.
- ну, нет, с чего бы это?
- подумай хотя бы о том, кто тебя вытащил, кто тебе помог подняться, - приводил аргументы том, - и сейчас, наверное, он занимался делами группы…
- ну и, - ожидая других аргументов, билл встал в позу.
- что тебе мало?
вокалист недовольно развернулся и громко хлопнул дверью своего номера.
после душа лучше не стало. билл никак не мог ни мог выкинуть из головы мысли о своей вчерашней прогулке. парень посмотрел на часы. пять минут третьего. выходить из своей комнаты казалось для билла бессмысленным. ведь как всегда для этого потребовался бы лишний час. «и снова надевать маску, - подумал билл и сел на кровать, - нет уж, лучше останусь здесь».
билл устало потянулся и лег. тихо. здесь на двадцатом этаже уж точно никто не потревожит. ни репортеры, ни фанатки. здесь в темноте не нужно притворяться, не нужно быть таким, каким его хотят видеть. здесь можно всё, и не нужно ничего. билл закрыл глаза. несколько часов упорной ходьбы сделали своё дело…
глава 4.
билл открыл глаза. по телу пробежала легкая дрожь. в номере было прохладно. посмотрел на часы – девять вечера. ощущая жуткую сухость во рту, от нехватки сигареты, он встал. в тумбочке оказалась даже не открытая пачка. одевшись, билл вышел из номера. йосту не зачем знать, что он так и не бросил свою пагубную привычку. осторожно, чтобы никто не услышал, парень пробрался к лифту. когда он вошел внутрь и дверцы, наконец, закрылись, он облегченно вздохнул. нажав какую-то кнопку, парень, наконец, закурил. через минуту лифт остановился, и оказалось, что это была кнопка последнего этажа. заметив на нем лестницу, парень нашел мысль прогулки по крыше весьма заманчивой.
легкие наполнялись кислородом. билл глубоко вдохнул. холодный ночной воздух казалось, замораживал всё внутри. слабый ветерок трепал его волосы, черное пальто развивалось, подобно крыльям. света почти не было. на такой высоте вряд ли кто-то бывает. билл огляделся. и заметив на краю крыши темный силуэт, медленно пошел в сторону фигуры, пытаясь разглядеть её в темноте. человек неподвижно стоял спиной к нему, и лицом к пугающей пропасти. когда расстояние между ними составило несколько метров, билл остановился.
- что ты делаешь, - спросил он негромко, чтобы не испугать
фигура осталась неподвижна. но зато теперь билл точно разглядел в ней девушку.
- ты слышишь, - спросил он чуть громче.
девушка повернула голову. и мельком посмотрела на билла.
- катрин, - произнес парень, застыв от испуга.
девушка повернулась. заплаканное лицо изобразило некое подобие улыбки. губы прошептали:
- прощай…
девушка расправила руки и, закрывая глаза, оттолкнулась назад, срываясь в пропасть.
- нет, - прокричал билл, рванув к пропасти, - нееееет!!!!…
******
- Билл, - послышалось где-то.
Парень открыл глаза. По телу струились холодные капельки пота.
- Билл, - снова раздалось где-то.
Билл поднял голову, в дверях комнаты стоял Том.
- Ты в порядке, - заботливо спросил он, проходя в комнату.
Вокалист облегченно вздохнул, понимая, что это был лишь кошмар.
- Ты кричал, - снова заговорил Том.
- Это был кошмар, всё в порядке.
Брат сел на кровать рядом.
- Билл, - пытаясь найти нужные слова, сказал Том, - ты прости, Йост реально не прав.
- Забей, - ответил Билл, его продюсер сейчас его абсолютно не интересовал.
- Точно?
- Да, Том.
- Мы собираемся с ребятами в клуб, пойдешь с нами?
- Нет, Том.
- Ты будешь в номере?
- Да, Том, - снова кратко отвечал Билл.
- Точно, - переспросил Том, - Или снова уйдешь?
- Нет, не беспокойся.
- Ну, я пошел, - спросил Том, давая возможность, попросить его остаться, - Позвони, если захочешь к нам присоединиться. Хорошо?
- Да, - ответил он, не поднимая глаз.
Оставшись наедине с самим собой, он резко встал. Легко скользнув в джинсы, он что-то вспомнив, полез в тумбочку. Извлекая нетронутую пачку сигарет, он на секунду задумался, но, помотав головой, продолжил одеваться. Прошел час. Довольно много времени ему потребовалось на то, чтобы уложить волосы и сделать make-up.
Билл вышел из номера. На этаже тихо, значит токийцы точно ушли. Похоже, что Йост тоже. Убедившись в этом, парень спокойно направился к лифту. В холе было холодно. Кроме пяти охранников, стоящих на ресепшене здесь никого не было. Билл бросил на охрану презренный взгляд. Парень перевел своё внимание на большие стеклянные двери, за которыми уже парочка репортеров с камерами поджидали его. Это заставило Билла повернуться на сто восемьдесят градусов, в поисках иного, служебного выхода. Через пару секунд вокалист уже спокойно шагал по улице.
Подбежала стайка девушек. Они окружили Билла со всех сторон. Раздавались прежние визги, прежние просьбы, прежняя похвала. К счастью после нескольких снимков, автографов и сногсшибательных улыбок Билла девушки остались довольны. Парень чуть быстрее зашагал по улице, чтобы успеть свернуть за угол до того, как девушки опомнятся от счастья и не попросят что-нибудь ещё.
«Наверное, так лучше, - подумал Билл, - лучше забыть о том вечере». Мысль эта была столь мимолетной, что, казалось, после неё, вместе с только что налетевшим ветерком, прочь умчались все мысли о Катрин. Настроение резко улучшилось. Билл достал из кармана телефон (новый естественно).
- Том, - сказал он бодро в трубку, - это Билл.
- Да уж узнал, - донесся веселый голос брата, - а что номер новый?
- А, да, тот телефон посеял вчера, - оправдался парень, - Вы сейчас где?
- В клубе, - ответил Том, и лукаво добавил, - а что?
- Ну… ты предлагал присоединиться.
- Братец, ты переменчив, как погода, - засмеялся Том, - Сейчас пришлю лимузин к входу гостиницы. И поспеши, а то тут такие девочки сегодня. Хотя… можешь не спешить, меня на всех не хватит, так что хотя бы одна симпатичная останется. А Густи с Георгом, тебе, конкуренции не составят. Ты как вообще сегодня не против девушки на ночь?
- Посмотрим, - ответил Билл.
- Приезжай, - послышался голос брата, улыбка которого стала, кажется, раза в три шире, - я знаю, кто тебе поднимет настроение!

Глава 5.
Машина остановилась около группы людей. При виде лимузина они немного расступились, с любопытством заглядывая внутрь салона. Но затанированные стекла не позволяли разглядеть пассажира.
Билл поправил темные очки и приготовился войти в толпу.
- Расступитесь, - послышались голоса охраны, спешно расталкивающей людей на улице.
Дверь открылась и солист Tokio Hotel, наконец, выбрался, ослепляя всех своей улыбкой. Отовсюду доносились радостные крики. Пару автографов и Билл уже внутри.
- Приятного вечера мистер Каулитц, - раздался за спиной голос фейс-контроля. Билл улыбнулся – такое положение вещей ему нравилось намного больше. Отбросив всякие дурные мысли, он начал искать брата. Тома он не нашел, зато парень заметил Густава.
- Привет, - поздоровался Билл и сел рядом с барабанщиком.
- О, привет Билл, ты быстро, - ответил тот.
- А где Том?
Густав указал куда-то в толпу. Билл заметил Тома с какой-то симпатичной блондиночкой. Вполне в его вкусе. Брат не заставил себя долго ждать и, ощущая присутствие близнеца, оторвался от соблазнительной девушки.
- Привет, - поздоровался Том и подозвал остальных.
Через пару минут - уже вся компания уселась за столик. Музыка располагала к общению. А когда количество выпитого уже нельзя стало и припомнить Билл полностью расслабился.
- Не хочешь потанцевать, - раздалось над ним.
Вокалист поднял глаза, и пока взгляд его скользили по прекрасному силуэту, он начал понимать о ком говорил его братец.
- Ну, пошли, - бросил он равнодушно и встал.
Том даже оторвался от блондинки, сидящей у него на коленях, чтобы проследить его взглядом и нахально подмигнуть. Билл не ответил.
Танцпол сиял от световых эффектов, тонул в дыме, делился на миллионы частей разноцветными лазерами. Жарко. Девушка ритмично двигалась. Она держалась чуть на расстоянии, заставляя с каждым движением следить за её бедрами. Горячо. Она придвинулась ближе. Теперь её бедра могли касаться Билла. Это заводило. Вверх и вниз. Она то опускалась, то поднималась. Руки Билла скользили по её телу, чуть приподнимая шелк её кофточки и оголяя загорелую кожу. Теперь он начал понимать прелесть этого танца, который обычно наблюдал со стороны. Ещё горячее, ещё жарче. Её сладкий запах начинал сводить с ума. Губы Билла оказались всего в сантиметре от её ароматной кожи, и он уже мог сдерживаться. Она немного замедлила свои движения, наслаждаясь его прикосновениями. Каулитц аккуратно кусал её горячую кожу, приятно дотрагиваясь холодной сталью своего пирсинга. Приятно. Танец сводит с ума. Это очень настойчивый флирт. Ты не можешь остановиться, но заходить далеко нельзя – ты ещё на танцполе.
- Хочешь подняться, - прошептал Билл ей на ушко, когда музыка на секунду утихла.
-Пойдем, - ответила она, одним взглядом сводя с ума.
Билл взял её за руку и повел в сторону лифта. С номером проблем не возникло – ещё одно преимущество славной жизни рок-звезды. И вот парочка уже входит в лифт. Двери закрылись, и больше их уже ничего не сдерживало.
Парень прижал её к холодной стенке лифта. Она вздрогнула от приятной прохлады. Билл буквально вдавил её своим телом к стене и, наконец, поцеловал. Быстрый страстный поцелуй. Отрываться не хотелось. Руки Билла пошли дальше. Девушка ощутила их на своих ягодицах, под юбкой. Музыка ещё доносилась из зала. До сих пор хотелось танцевать, и останавливать это безумие не было сил. В тот момент, когда Билл уже устал ждать и начал расстегивать молнию на её юбке, двери, наконец, открылись. Не расплетая объятий, они вышли из лифта. Номер нашелся на удивление быстро и, закрыв за собой дверь, парочка осталась в одиночестве. Билл снова прижал её к стене. Девушка, уже распалившаяся от долгих поцелуев, извивалась под его телом. Каулитц стянул с неё топ и отбросил в сторону. Она последовала его примеру, и парень ощутил её своим телом. Алкоголь ударял в голову, оживляя животные инстинкты. Девушка начала проявлять инициативу. Её руки скользили всё ниже. Нащупав молнию на джинсах Билла, она стянула штаны. Парень ответил без промедления, снова впившись в её шею. Ухватив её за ягодицы, он потащил девушку в спальню. Неосторожно запнувшись за кровать, он упал на неё, прижав своим разгоряченным телом. Холод шелковых простыней распалял желание. Билл целовал ее, спускаясь ниже. Он ласкал её грудь, живот, шею, всё время, ощущая томные движения.
- Я хочу тебя, - прошептала она и укусила за ухо.
Билл повиновался. Вскоре два тела слились в едином порыве страсти…

Яркий свет ударил в глаза. Билл сощурился и нехотя открыл их. За окном уже виднелось солнце, которое только-только показалось из-за высоких зданий Мюнхена. Билл повернул голову и обнаружил рядом с собой девушку. Он немного сдвинул брови, пытаясь вспомнить вчерашнюю ночь. Это оказалось не так то просто. К тому же от усиленной мозговой деятельности начала болеть голова, давая понять, что он немного перебрал вчера. Парень сел в кровати и, придерживаясь за голову, встал. Видимо было ещё рано, поскольку девушка ещё спала и совсем не почувствовала осторожных передвижений Билла. Воспользовавшись этим, он, собрав по номеру все свои вещи, быстро оделся, пытаясь уйти не замеченным. На секунду Каулитц остановился около постели. Он попытался ещё раз насладиться ею, вглядываясь в расслабленное лицо, что целовал вчера, в безмолвные губы, что так манили, в прекрасную фигуру, обтянутую черным шелком. Долго вглядывался - но найти ничего не смог. Ничего, что могло бы остановить, что могло бы заставить остаться. Наступило утро, и страсть пленившая его вчера ночью сменилась глупой пустотой. Билл подошел к девушке и, поцеловав украдкой, вышел из номера. Теперь он понимал своего брата. Раньше он думал, что невозможно просто так уйти. А теперь он испытал это на собственной шкуре. Та ночь навсегда потеряется в миллионах других: останется мимолетной страстью.
А в голове снова пусто. Ветер приятно треплет волосы, солнце ласкает его бледную кожу, легкие приятно наполняются прохладным воздухом. Хочется жить и больше ничего не надо.
Билл поймал такси. «Теперь в отель», - скомандовал он сам себе, - неизвестно, что будет сегодня».
Неизвестность не пугает – неизвестность влечет!
Глава 6.
- Йост сказал, что вечером концерт, - спросил Том, разваливаясь на диване.
- Угу, - ответил Билл мельком, слишком увлеченный вытиранием волос.
- Как прошла ночь, - спросил старший Каулитц, рассматривая какой-то журнальчик, - ты утром рано ушел.
- А что?
Том окинул взглядом Билла, который, казалось, немного заинтересовался.
- Тебя искали, - ответил Том улыбаясь. – Общество принципиальных.
- Кто, - недоверчиво переспросил Билл.
- Ну, как же они огорчены тем, что ты перестал быть главным членом их общества, - лукаво ответил он, - Как же так можно?
Билл посмотрел на издевающегося брата и улыбнулся - до того наглый был у братца вид!
- Ах, вот оно как, - с тайной улыбкой ответил младший из близнецов.
Он нашарил за спиной лак для волос и в этот момент подался вперед к брату с воинственным кличем. Том округлил глаза и, пытаясь спастись, перепрыгнул через диван.
- Эй, - смеясь, попытался остановить Билла, - ты чего?
- Давай-ка сделаем тебе причесочку, - ответил он, пытаясь побороть брата.
Борьба продолжалась ещё минут пять, после чего братья, лежа на полу ещё долго смеясь.
- А кто меня спрашивал, - наконец смог выдавить Билл.
- Ники, - до сих пор смеясь, ответил Том, - ну та вчерашняя. Такие вопли закатила. Во ненормальная…
Билл сник, но старался не показывать вида.
- Надо собираться, - отозвался он, как ни в чем не бывало.
- Ты чего, концерт только вечером.
- Ну, ты же знаешь, - начал объяснять Билл, - сейчас только двенадцать, пока я немного приведу себя в порядок, будет полдень, пока мы поедим - часа два, пол третьего, пока мы соберем шмотки, инструменты – четыре. А там уже и ехать пора. Там сначала разогреться, подготовиться, опробовать аппаратуру, отрепетировать, ну а потом ещё макияж. А как ты знаешь, на меня уходит целая вечность…
- Ты из-за Ники расстроился, - прервал Том уже серьезно.
Билл притих.
- Нет, всё в порядке, - ответил Билл уклончиво, - она должна была понимать, что мне нужно. И, в конце концов, она не сказала мне нет. А потом всё просто потеряло смысл…
- Где-то я это уже слышал. Кажется это даже мои слова.
Том встал и направился к двери. Через пару минут Билл остался наедине со своими мыслями. В голову навязчиво лез один вопрос: «Почему так легко забыть эту ночь страсти и так тяжело забыть тот вечер, с Катрин».

Поток Мыслей 17:

Я выключаю свет, закрываю глаза. Опьянение прошло, но ощущение чего-то радостного осталось. Сон не спешит, хотя усталость приятной истомой разлилась по всему телу. Я позволяю себе погрузиться в мечты, не слишком далеко, чтобы не затронуть глубинные слои, в которых остался терпкий осадок боли и злости. Я вспоминаю прошедшее воскресенье. Этот день слишком счастливый, чтобы быть правдой, слишком яркий, чтобы скоро забыть.

Слышу лёгкий шум возле двери, ручка медленно поворачивается. Вместе с этим поворотом сердце начинает биться чуть быстрее. В тусклом ночном свете коридорных бра я различаю твою тонкую фигуру, в руках у тебя зажата твоя подушка.

- Можно? – только шёпот, как шелест воздуха, но я слышу, отвечаю только губами:

- Конечно, входи.

Мы устраиваемся рядом. Ты принёс с собою мятный запах зубной пасты, живое тепло и новую волну спокойствия.

- Доброй ночи, - твой голос, произносящий возле самого моего уха эти два слова, заставляет меня улыбнуться – тепло, нежно. С тобой я могу не притворяться тем, кем я не являюсь. Я не сверхчеловек, не крутой пацан. Только твой брат. Или чуть больше.

- И тебе также…

Я снова закрываю глаза, но на этот раз чувствую, что скоро погружусь в сладкий мир сновидений, без любых кошмаров, когда ты рядом, когда твоя тонкая лёгкая рука отдыхает на моей талии, а плечо чувствует касание кончика твоего носа и равномерное, спокойное дыхание.

Уже засыпая, я вспоминаю обед в ресторанчике, то, как было тихо между нами двумя, едва ли сказано несколько слов, но не было ощущения пустоты, натянутости, страха. Я уже почти забыл, как уютно может быть рядом с близким, родным человеком, сколько всего можно выразить только взглядом, улыбкой, вздёрнутой бровью или никому другому не заметным кивком головы. Я не чувствовал этого с тех самых пор, как мы отдалились. И вспомнил я это радостное, умиротворяющее чувство завершённости только благодаря тебе, только рядом с тобой.

Я знаю, что должен сохранить нашу близость, это понимание, вновь возникшее между нами, словно мы встретились после очень долгой разлуки и, не узнавая друг друга, заново знакомились, рассматривали с новой стороны. Я должен цепляться за эту нить, которую совсем недавно всеми силами стремился разорвать. Я должен сберечь самое главное – твою любовь. Жаль, что я понимаю это только теперь, на грани потери всего этого. Но… слишком много испытаний тебе пришлось преодолеть, слишком много ты терпел из-за меня, прежде чем я осознал, во что меня превратила погоня за популярностью, постоянная смена масок, в которых я окончательно запутался. Неужели ты бросишь всё это и уедешь? Неужели смиришься с тем, что все твои жертвы были напрасны? Теперь, когда жизнь начала изменяться? Нет, ты не можешь так поступить. Я бы мог, но не ты.

Пришло время попытаться оторвать эти маски от лица, пусть даже вместе с кожей, выбросить их и открыться хотя бы перед тобой. Хотя бы ради тебя…

С этой радостной, тёплой, правильной мыслью я наконец-то засыпаю.

Поток Мыслей 18:

Резкий звон будильника вырывает меня из сна. С протяжным, раздражённым стоном нашариваю бешено орущий и вибрирующий на тумбочке мобильный телефон, ищу нужную клавишу. Наконец, шум обрывается. Расслабленно вздыхаю, поворачиваюсь к тебе. Однако вторая половина постели пуста, дверь широко распахнута, шторы раздвинуты. В комнату врывается яркий белый свет, снизу, из кухни, слышится приглушённо работающий телевизор, шипение кипящей воды, потрескивание омлета на сковородке. Пахнет завтраком и домом. Опять кто-то забыл включить вытяжку.

Понедельник. И впереди последняя неделя занятий перед долгожданными рождественскими каникулами. Я улыбаюсь, потягиваюсь и соскакиваю с постели, подхожу к окну и останавливаюсь, загипнотизированный искрящейся белизной. Вся улица завалена снегом, он густо налип на линиях электропередач, на ветвях деревьев, плотным ковром устлал крыши соседних домов. Внизу, во дворе, отчим в свитере и шарфе впопыхах расчищает дорожку перед гаражом, а с неба всё сыплются и сыплются белые пушистые хлопья. Наступила настоящая зима. Пусть запоздало, но всё же…

Внизу меня ждут завтрак и твоя искренне радостная улыбка, а ещё через полчаса сборов мы в автомобиле выезжаем на шоссе и направляемся к городу. Вокруг трассы лежат высокие сугробы, снег белый, небо белое. Я наблюдаю за тобой, почти не поворачивая головы. Ты смотришь только вперёд, глаза блестят, на губах блуждает лёгкая улыбка. Внутри меня тепло, хотя салон довольно холодный, а печка не совсем справляется с поддержанием подходящей температуры. Не имеет значения.

Но вот и город. Какое-то смутное беспокойство охватывает меня, когда с двух сторон дороги вместо мирно лежащих сугробов вырастают высокие дома, тянутся офисы, торговые центры, уже почти готовые открыться и начать работу кафе. Только когда я останавливаюсь в нашем условном проулке и глушу мотор, я до конца понимаю, в чем причина резкой перемены моего настроения. Я не знаю, как быть дальше. Совсем не знаю. Не знаю, что со мной происходит, но каждое движение даётся всё труднее. Что я должен был сделать? Въехать на главную стоянку? Плюнуть на всё и с гордо поднятой головой идти рядом с тобой до самого входа? Что? Но… как все они посмотрят на меня? Никто не поймёт… Я сам виноват, слишком старательно ограждал себя от родства с тобой, оправдывался слишком долго перед ними, так долго, что незаметно сам почувствовал себя виновным, что мои близкие настолько плохи… Что бы ни изменилось в наших с тобой отношениях, для них ты по-прежнему полу-девчонка, ублюдок со странностями – и больше никто. Во многом благодаря мне, но менять что-то уже поздно…

Ты замечаешь мою нерешительность, осторожно дотрагиваешься до локтя:

- Том, давай пойдём…

Я вздрагиваю, умоляюще смотрю на тебя и, наконец, выдавливаю слабое:

- Иди, я немного задержусь тут… мне… мне надо…

Ты избавляешь меня от необходимости выдумывать что-то на ходу, не пытаясь дослушать, выскакиваешь из автомобиля, бросаешь через плечо "всё в порядке!" – и стремительно, почти бегом удаляешься в направлении школы. Ты всё понял, слишком хорошо понял, так? Я в отчаянной молчаливой злости на себя ударяю кулаками ни в чём не повинный руль, неспешно вылезаю из машины, захлопываю дверцу. Я молюсь, чтобы ты не обиделся, чтобы не потребовалось объяснений. И как я смогу объяснить тебе, что их мнение для меня важнее, чем ты? Тем более что это ложь? Как заставить их понять, как сделать так, чтоб ты понял, как не потерять ничего? Или всё же придётся делать этот невозможный выбор? Невыносимо!

Я медленно плетусь на занятия. Первый урок – история, потому я захожу в класс только со звонком, падаю на первое попавшееся свободное место и выключаюсь. Начинает болеть голова от переизбытка неприятных размышлений. Утро, так прекрасно, беззаботно начавшееся, грозило перейти в отвратительно сложный день.

В столовой я снова делаю вид, что не замечаю тебя. Мне нужно время, чтобы понять, как поступать теперь. Притворство даётся сложно, однако я привык играть. В своём привычном углу ты сидишь, тихо склонившись над подносом, задумчиво потираешь шею под волосами. Твоя татуировка. Я морщусь, почти как от боли. Если бы в мире было только двое – я и ты – насколько бы всё оказалось проще. Но места вокруг меня заняты моими приятелями – обычная картина. Они, как всегда, смеются, развлекают меня своими тупыми шутками, и на какое-то время, на минуту я забываю о твоём присутствии, погружаясь в такой простой и понятный мир лидерства, бессмысленного общения. Но это блаженное состояние отвлечённости длится слишком недолго. Из него меня выводит странное молчание, удивлённое посвистывание товарищей и твой голос:

- Привет, Том. Ну, как ты? Решил свои… дела? – я поднимаю взгляд от гладкой поверхности стола, в которой и так отразился твой силуэт. Какой же ты всё-таки смелый… Стоишь перед нашим столом, куда многие более уважаемые личности, чем ты, даже приблизиться боятся, замер, гордо вскинув голову и вызывающе глядя на моих друзей. Ты улыбаешься – ярко, самоуверенно. В твоём взгляде – весёлые искорки, и, должно быть, только мне заметно, что позади них – напряжённое ожидание. Чего? Ты ждёшь от меня поддержки, которой заслуживаешь? Но понимаешь ли ты, что я не могу, просто не могу показать им, что между нами наладились отношения, более того, что мы делим какую-то тайну! Я тоже моментально перейду в касту неприкасаемых, все эти псевдо-друзья сразу отвернутся от меня, я стану на одну ступень с тобой, если не ниже, но, видит бог, в отличие от тебя, во мне недостаточно силы, чтобы выдержать это…

Первым оправляется от удивления и подаёт голос Фридрих:

- Хм, парни, смотрите, кто к нам пожаловал! Мисс шлюшка года!.. – следует дружный взрыв смеха, оцепенение проходит. Но на твоей невозмутимости этот выпад едва ли отражается. Ты в упор смотришь на меня, всё ещё ожидая ответа, как будто пытаешься дать понять: плевать, что они говорят, что они думают. Важно не это… Важно то, что мы думаем… Но я не могу.

Ларс толкает меня под рёбра в своей любимой грубовато-дружеской манере:

- Эй, приятель, ты так и будешь молчать? Язык проглотил?

Всё смешивается. Мне хочется вскочить и бежать, куда глаза глядят. Этот выбор. Ты ставишь меня перед ним, не даёшь мне собраться с силами. Неужели… нельзя было немного подождать? Почему – сразу? И ну почему, почему это так трудно? Как получается, что я не могу сохранить одновременно и твою любовь, твоё доверие, и их дружбу, видимость уважения, так необходимого мне? Я знаю, что нужно сказать, но не хватает духу. И никогда не хватит.

Неожиданно всё внутри наполняется леденящим холодом. Решение принято. Я верю в тебя, я верю, что ты всё поймёшь, должен понять. Объяснения будут позже. А теперь…

- Мои дела тебя не касаются. Уйди, пожалуйста, Билл, - мой голос глухой и сиплый, я сам не узнаю его. Всё ещё в шоке смотрю, как ты беззаботно пожимаешь плечами и, напоследок ослепительно улыбнувшись всем собравшимся, удаляешься, что-то насвистывая себе под нос. Кто-то шлёпает меня по плечу, не замечая, что от этого жеста я вздрагиваю. Снова вокруг оживление, споры, шутки. Но меня окружила плотная завеса тишины. Не могу понять, как я мог так поступить. И ты был так спокоен в конце, только грустил позади своей улыбки. Ты меня понял? Сможешь ли простить? Я храню надежду… Ты не казался разочарованным. Знал ли ты, что я поступлю именно так? Не удивлюсь. Ты всегда знал меня лучше, чем я сам. Но почему мне так больно? Почему я чувствую, что провалил какой-то очень важный тест, не прошёл проверку? Почему я так остро чувствую, что обманул тебя? Может, потому что я сотни раз в последние дни клялся себе никогда не предавать, не ранить тебя, не оставлять одного, мысленно, как заклинание, твердил, что ты самый важный человек в моей жизни, а вот теперь… я противен себе. Какой же я всё-таки трус…

Поток Мыслей 19:

До вечера ты не разу не встречаешься мне. Занятия закончились рано, ещё почти час я жду тебя в автомобиле, не дождавшись, набираю номер. Только долгие гудки. Еду домой, стараясь ни о чём не думать. Время рассудит. Думаю, ты просто решил, что я должен был уехать без тебя, и пошёл на остановку автобуса.

Дома я бросаю ключи на стол, мельком смотрю в зеркало. На нём наклеен маленький листок бумаги. Читаю: "Мальчики, мы с отцом уехали в город, вернёмся утром. Счастливо провести время, ужин на плите, только разогреть. Чао!" Я понимаю, что у матери прекрасное настроение. Они ведут себя так, словно переживают второй медовый месяц. Мама такая, как очень давно, когда была совсем молодая, а мы – совсем дети. Что же, хоть кто-то в этом доме вполне счастлив. Вздыхаю. Сердце сжимается в неприятном предчувствии. Что если ты не поймёшь меня? Не захочешь понять? Как мне быть дальше? Если ты решишь уехать…

Едва сбросив обувь, заглядываю в кухню. Так и есть, ты уже дома, хлопочешь возле плиты в мамином переднике. Не поворачиваешься. Я замечаю наушники и проводки, тянущиеся к плееру, висящему на твоей шее. Ещё я замечаю, что на обеих твоих кистях снова широкие, туго натянувшиеся напульсники. Я знаю, что это означает. Бессильно прислоняюсь к дверному косяку, чувствуя, словно внутри всё медленно, постепенно умирает…

Наконец, ты замечаешь моё безмолвное присутствие, оборачиваешься. Взгляд острый и болезненно напряжённый. Снимаешь плеер, даже от двери слышно, как разрываются наушники от орущей музыки. И никакой улыбки:

- Раздевайся, ужин готов.

Мы едим молча, почти не глядя друг на друга. Я не чувствую вкуса, не слышу запахов. Всё кажется пресным, взгляд прикован к твоим бледным тонким рукам, к пальцам, сжимающим вилку до абсолютной белизны в суставах, к твоим чёрным напульсникам. Наконец, я не выдерживаю больше этой гнетущей тишины:

- Ты очень сердишься, да, Билл? Прости меня, пожалуйста, слышишь? Я всё объясню…

Ты молчишь, только устало закрываешь глаза. Я знаю, мой голос звучит совсем неубедительно. Так всё глупо, неловко. И что я собираюсь объяснять? Не знаю. Только бы не молчать… Ты снова смотришь на меня, на утомлённом белом лице написано выражение чистого страдания. Затем ты встаёшь, подходишь к окну. Оно высокое, от пола до самого потолка. На фоне снегопада, белого, густого, подсвеченного изнутри фонарём, твоя тонкая высокая фигура вырисовывается чётко и резко. Ты смотришь во двор, только бы не смотреть на меня.


- Билли, почему ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь… - мои руки дрожат. Я знаю, что виноват, знаю, но, как всегда, мне кажется, что наказание слишком велико, невыносимо… хотя я заслуживаю гораздо большей кары. Тоже встаю, подхожу сзади к тебе, хочу обнять, но ты отшатываешься, словно от мощного электрического разряда.

- Не трогай меня, - ты горько качаешь головой. – Это ни к чему. Только больнее… Как глупо…

- Но…

- Перестань. Я всё равно уеду, не пытайся даже удерживать меня, ты уже пытался. Всё равно из этого ничего не выйдет. Совсем ничего. Мне гораздо лучше исчезнуть.

- Билли, - я не знаю, что возразить. Разве есть смысл просить прощения? Стоять на коленях? Слова ничего не значат… Я вижу в твоей позе, что ты настроен решительно. Выражение твоих карих глаз такое, как я привык видеть, если ты решил держаться до конца – во что бы то ни стало. Губы плотно сжаты в одну тонкую линию. Глаза темны и слегка прищурены. Сейчас мне не верится, что эти губы ещё вчера я целовал, что эти глаза смотрели на меня радостно и доверчиво, а я мог впитывать эту твою любовь, купаться в ней. Мне казалось, что я летаю, что я счастлив, что наконец-то всё налаживается. И вот очередная глупая ошибка… Моя ошибка, не твоя. Какой же я дурак!

- Ты ведь ничего не чувствуешь ко мне, верно?.. – твой голос тих, но он рассекает молчание, словно взрывная волна.

- Как ты можешь так думать, Билл? – на меня накатывает отчаяние. – Что ты говоришь, Билли… Ты хоть понимаешь?

Ты киваешь:

- Прекрасно понимаю. Ты только используешь меня, только хочешь, чтоб я остался тут. Знаешь, даже если это не продолжение твоей паршивой игры, ты всё равно не чувствуешь того, что чувствую я. Всё только притворство, забавно, так? – ты вздыхаешь. Мои руки бессильно опускаются. Я не осмелюсь обнять тебя, приблизиться к тебе после этих слов. Неужели ты веришь в то, что говоришь? Ты продолжаешь: - Я для тебя что-то вроде игрушки, домашнего животного.

- Это неправда, - пытаюсь возражать я, но мой дрожащий голос не заслеживает доверия. Даже моего.

- Ты знаешь, что правда. Ты совсем не любишь меня. Они тебе важнее и нужнее меня. Они, кто при первом удобном случае предаст тебя, втопчет в грязь. Да, их намного интереснее считать друзьями, любить их, подлизываться, изображать из себя что-то. Да, понимаю. Я – это скучно. Я – это только временное развлечение, способ оригинально провести время, - твоё лицо на секунду искажается отвращением. – Мне больно говорить такое. Ещё больнее знать, что это правда. Я надеялся, что ты снова стал прежним. Я ошибся. Прости, Том…

Ты разворачиваешься на месте и поспешно выходишь из кухни, оставив меня в одиночестве. Я снова сажусь за стол, начинаю машинально доедать свой ужин. Не ощущаю ничего. Только внезапно возвратившуюся пустоту. Вот так. Я использую тебя? Развлекаюсь, чтобы убить скуку? Мне просто льстит, что ты любишь меня – и всё? Не может быть… Но вдруг, вдруг ты прав? Голова начинает пухнуть от этих вопросов. Но неужели ты сам не можешь понять, насколько дорог, нужен мне? Неужели правда считаешь, что я мог играть тогда, когда мы были только вдвоём? Нет… я… я не смогу без тебя…


Поток Мыслей 20:

Через неделю я сам отвожу тебя на вокзал. С родными ты простился ещё дома, мама не захотела плакать на перроне – она сказала так, объясняя нежелание провожать тебя. И пусть. Всё уже решено, всё готово. Вещи упакованы, внесена плата за оставшиеся полгода обучения, о жилье договорились с тётей…

Прошло Рождество – тихо, непривычно грустно. Мы провели его дома, с семьёй. И всё. Две недели прошли медленно – и в то же время незаметно, серо и пусто. Мать с отчимом ещё несколько раз уезжали в город, ты ездил за покупками, менялся. Мы почти не говорили наедине. Как раньше. С одной лишь разницей – теперь ты игнорировал меня, моё присутствие, попытки завязать беседу.

На перроне пусто, почти безлюдно. После рождественских праздников не много людей собралось в дорогу. Твои чемоданы покрылись снегом, я переминаюсь с ноги на ногу – холодно. Ты прячешь лицо в воротник короткого – по колено – чёрного пальто. Мама заставила тебя постричься, хотя, надо сказать, ты не был против этого. В тот день мы единственный раз говорили. Ты сидел один в гостиной. Изрядно укороченные волосы, собранные на затылке в куцый пучок, открывали шею. Там, где была прежде буква "Т". Проходя мимо, я остановился, подошёл ближе. Ещё издали я увидел, что что-то изменилось. Теперь буква была перечёркнута двумя горизонтальными линиями, напоминая иероглиф, но только очень смутно.

- Что это? – не сдержался я. Удивительно, но ты понял, о чём я. Ещё более удивительно, что ты ответил:

- Маленькое исправление.

- Что оно означает?

- Ничего… Хотя… можешь считать, что это от английского "Think". Чтоб я впредь сначала думал…

Я вышел, ничего больше не говоря.

Перед отъездом ты не только постригся, но и вынул серёжку из брови. Теперь ты даже не накрашен. Вполне обычный. Незаметный. Как все. Но не для меня.

- Значит, новая жизнь, так, Билли?

Ты только вздыхаешь:

- Так будет намного лучше.

Я смотрю в серое небо. Из него сыплется снег. Он падает мне в глаза, медленно тает на губах. Вдали слышится перестук колёс, приглушённый звон светофора на переезде. Из снежной пелены уже показалась голова неспешно ползущего к платформе поезда.

- Билл, скажи честно, ты меня ещё любишь?

Ты смотришь на меня укоризненно:

- Тебе не всё равно?

- Нет.

- Не люблю.

- Это неправда! Билли, останься, прошу тебя…

Ты качаешь головой, не обращая внимания на мои слова.

- Я люблю тебя, слышишь? – я не верю, что всё же говорю эти слова. Признаю их и перед тобой, и перед собственным сердцем. Но я сказал. И я верю в то, что произнёс. Более того, это чистая правда.

- Прости, Том, твои слова опоздали. Мне безразлично, что ты чувствуешь.


- Но Билл… ты же любил меня.

- Всё проходит, пойми. Наверное, наши биоритмы не совпадают, - шутишь ты с грустной улыбкой, подходишь ближе, поправляешь мой шарф. – К тому же, подумай, это бессмысленно. Я изгой здесь. Не будь и ты им. Мы должны понять, что у нас две разные судьбы. Мы должны жить сами по себе.

- Но я понял, что люблю тебя! Мне плевать на них! Я докажу…

- Так ли? Не стоит. Чем ты можешь доказать? Словами? Бесполезно. Поступком? Что ты сделаешь? Сиганёшь с моста? И чего ты добьёшься? Нет, я не смогу поверить. Не хочу больше переживать эту боль, опять и опять. Я так давно любил тебя, что успел слишком много передумать… Это не принесёт счастья. Только муки. Только разрушит жизнь, убьёт нас. Подумай – и тоже поймёшь. Мы должны забыть друг друга. Мы только братья, в конце концов… Ты сможешь жить без меня, да и я без тебя… - ты улыбаешься только уголками губ, в глазах – влажный блеск сдерживаемых слёз. Руки в кожаных перчатках всё ещё цепляются за мой шарф.

Поезд останавливается, уже объявлена посадка. Но мы продолжаем смотреть друг на друга. Это – прощание, конец всему. Конец моей надежде.

- Ты ведь будешь приезжать в гости? – отрицательный взмах головой. – Тогда когда я тебя снова увижу?

Ты пожимаешь плечами:

- Не знаю, - ты слишком холодный, непривычно отстранённый. Ты не похож на себя с этой причёской, без косметики, в строгой обычной одежде. Я вспоминаю, что ты не упаковал с собой большую часть своей прежней, излюбленной экипировки: узкие джинсы, майки со странными рисунками, блестящие побрякушки, ремни с огромными серебряными пряжками, косметику, лаки. Тебе это больше не понадобится. Там, куда ты направляешься, ты сможешь вернуться к нормальной жизни, сможешь прекратить прятать свою боль, свои чувства за пугающей гротескной маской тёмной куклы. Осколки твоего разбитого образа лежат дома, разбросаны всюду: в шкафу, в столе, по всей как-то сразу опустевшей без тебя комнате. Мне в голову приходит сравнение тебя с бабочкой, освободившейся от своего кокона, в который она прячется сама. Но это не слишком удачная параллель, не в твоём случае. Ты отпускаешь меня, поднимаешь заснеженный чемодан. Сердце сжимается, на глазах у меня предательски выступают слёзы:

- Я буду скучать.

В ответ ты порывисто обнимаешь меня, на секунду стряхивая с себя холодное оцепенение. Я ловлю твои губы, лихорадочно целую их, и ты впервые за последнее время не отталкиваешь меня, только прижимаешь ближе. Но я не чувствую того трепета, порхания сотен бабочек внутри меня, как раньше. Этот поцелуй скорее украден, чем подарен. Он горький от слёз и от предчувствия расставания. Я отстраняюсь, становится только больнее. Кажется, я начинаю понимать тебя. И это понимание даётся нелегко.

- Вот видишь… - я понимаю, о чём ты говоришь. Об этом поцелуе. Я смотрю в твоё лицо – чистое, белое, как этот снег. Из твоих глаз текут уже ничем не сдерживаемые слёзы. – Мне пора, - шепчешь ты. Я помогаю тебе поднять в вагон сумки, донести до места, указанного в билете. Тут тепло, стёкла запотевшие от дыхания многих людей, шумно. Здесь всё отличается от пустынного перрона. Ты ещё тут, рядом со мной, но уже принадлежишь не мне, а другим, живёшь совершенно другой жизнью, клочок которой я теперь вижу и сохраню в памяти, но в ней я чужак. Мы уже простились там, под белым зимним небом. Тут мы никто друг для друга. Я не хочу больше надрывать свою душу. Кратко, формально обнимаю тебя.

- Пока!

Ты вдруг будто вспоминаешь что-то, роешься в кармане, достаёшь оттуда диск и протягиваешь мне:

- Вот, возьми. На память. И прощай.

Я выхожу из вагона, снова на холодный, продрогший перрон, снова в свою жизнь. Чувство, будто покидаю машину времени. Через несколько минут двери вагона с шипением закрываются, поезд мягким рывком трогается с места, всё быстрее, переговариваясь с рельсами, удаляется от платформы. Ещё долго стою один, сжимая в руках твой диск. Снег сыплет всё гуще, я замечаю, что темнеет, мороз становится крепче. Никого рядом, никто не видит, если не считать старого дворника на противоположной стороне путей, отбивающего лёд со ступеней переходного моста. Он занят делом. И я плачу, плачу навзрыд, слёзы почти замерзают на глазах, ледяной ветер, врываясь в лёгкие, обжигает изнутри. Мне безразлично.

Я не знаю, как жить дальше. Вместе с тобой из моей жизни исчезло что-то слишком важное, чтобы забыть, слишком большое, чтобы осознать прямо сейчас. Сразу стало как-то пусто, тоскливо, в душу закралось болезненное предчувствие одиночества. Я продолжаю стоять один. Сердцем знаю, что сам виноват во всём, но рассудок озлобленно начинает обвинять тебя. Видимо, такова моя природа. Наверное, ты прав, покидая меня. Я не стою твоей любви – ты по-прежнему слишком чист не только для меня – для всего нашего мирка, в котором нам приходится жить тут. Ты был моим ангелом-хранителем… Я пытался сжечь твои крылья, но ты спасся – и улетел от меня. Я наказан. Наверное, в этом и есть высшая справедливость. Я изменюсь, изменюсь, но доказать этого мне уже не удастся…

Холодный ветер, наконец, иссушает мои слёзы. Приходит покой – покой безнадёжности и отчаяния. Что мне делать теперь, без тебя? Я вспоминаю, что всё ещё держу в руках твой прощальный подарок. Иду в машину, расслабляюсь в её теплоте, открываю прозрачную коробку. Кроме диска, из неё выпадает листок.

" Здравствуй, Том! Или лучше сказать – прощай? Так или иначе, я надеюсь, что тебе понравится мой маленький подарок. Я записал для тебя песню. Одну, правда, но она о нас. Мне жаль, что мы больше не встретимся, но это так. Можешь не пытаться меня искать, звонить мне… Для тебя я исчезаю навсегда. Будь счастлив, и я тоже попробую… Теперь точно – прощай, Билл"

Машинально вставляю диск в плеер, почти сразу, через лёгкое потрескивание, из динамиков доносится тяжёлая, грустная музыка. Потом твой голос… Ты и раньше прекрасно пел, но теперь… Это замечательно, лучше, чем что-либо другое…

Мне хотелось бежать назад,
В темноту городских проспектов.
Мне хотелось весь мир взорвать,
Чтобы каждый страдал, как я.
Мне хотелось закрыть глаза,
Чтобы больше не видеть света,
Не грешить, не любить, не знать,
Как непросто терять тебя.

Мне хотелось разбить мой ад
На осколки, на сотни блёсток,
Чтобы чувствовать жизнь и боль,
Чтобы снова была гроза.
Мне хотелось идти назад,
Мне хотелось, но было поздно.
И теперь я прошу: позволь
Мне хотя бы закрыть глаза…

Песня закончилась. Руки, влажные и холодные, до боли сжимают руль, мимо мелькают сугробы, освещённые красноватым сиянием фонарей, остальной мир уходит в темноту. Только дорога, только снег за ветровым стеклом, только невыносимая боль где-то в области сердца. Мотор равномерно гудит, но и в нём мне слышится музыка. Твоя музыка. Слушаю её ещё и ещё раз. Темнота синевато-чёрного неба расплывается в радужной дымке непрошенных слёз.

Если бы я был сильнее, я вы просто свернул с этого моста, за ограждение, в воду, прочь от всего. Я бы сбежал в пустоту и неизвестность смерти. Или, если бы я был сильнее, я удержал бы тебя, оставил рядом с собой, я на каждом перекрёстке кричал бы, что люблю тебя, каждую минуту доказывал бы это, пока ты не осмелился бы поверить. Если бы я был сильнее… Сколько путей было бы… Но я слабак, я ничтожество, и единственное, что не остаётся, безнадёжно плакать, как ребёнок, беспомощно и тихо, всхлипывая и бессильно цепляясь за руль. Я могу только плакать, вслушиваясь в твой сильный и нежный голос, только ехать домой, к своей прежней жизни, зная, что ничего не способен изменить, зная, что ты любишь меня, и зная, что это – конец.

~OWARI~

Поток Мыслей 14:

Следующий день дался мне довольно сложно. Ты остался дома, врач констатировал лёгкий вывих лодыжки, и мать, довольная, что будет с кем поговорить днём, обсуждая новинки в мире косметики, парфюмерии и моды, с радостью запретила тебе идти на занятия. В школу я поехал один. На автобусе. Непривычное ощущение. Перед первым уроком встретился с Ларсом. Действительно, я предполагал, что наши отношения безнадёжно испорчены, ожидал раскола в стройных рядах моих многочисленных друзей, среди которых кто-то захочет меня понять, кто-то нет. Но шанс остаётся всегда, и я им попытался воспользоваться. При виде меня Ларс сразу насупился, его плоское рябое лицо налилось краснотой гнева, но я подошёл, как ни в чём не бывало, поприветствовал его, а потом рассказал – будто невзначай – тщательно выученную и отрепетированную за ночь речь. Она была о том, что вчера мне нужно было срочно доставить тебя домой к приходу важных гостей, но я опоздал, да ещё ты был не в лучшем виде, и потому до конца недели у меня якобы отобрали ключи от автомобиля. В качестве наказания. Мне пришлось высмеять тебя, хорошенько полить грязью и добавить, что теперь по приказу старой дуры – значит, матери, когда ты оправишься, я должен буду присматривать за тобой, и если хоть что-то произойдёт, то я вообще лишусь машины до конца учебного года. Не знаю, поверил ли мне Ларс, однако он сочувственно качал головой и улыбался, недоверчиво глядя на меня своими водянистыми глазёнками, должно быть, припоминая моё позорное бегство с поля боя. Закончив свою речь, я нервно ожидал его приговора, наконец-то, совсем неожиданно, Ларс ярко улыбнулся, сильно, по-дружески похлопал меня по плечу и добавил:

- Сказал бы раньше, старик, не стал бы тебя впутывать. Ну и мамаша у тебя… стерва, - это означало, что между нами снова мир. Я кивнул. Ещё с десять минут беседа продолжалась примерно в том же духе, но разошлись мы снова друзьями, вполне разобравшись в ситуации. Я и сейчас не знаю наверняка, поверил ли мне Ларс или просто сделал вид, что поверил, благоразумно избегая открытого конфликта и предупреждая что-то вроде большой междоусобной войны в одной маленькой школе. Надеюсь, моё враньё поможет обезопасить тебя от их нападений, а меня – от их недоверия. Чувствую, я скоро запутаюсь в своей лжи, забуду, кому и что говорил, но для меня это единственный выход не потерять ничего из того, что я имею. Ни своей общепризнанной популярности в школе, ни тайной должности твоего спасителя.

С того дня на занятиях я стал избегать тебя ещё тщательнее. Не хочу, чтобы теперь нас видели вместе, особенно сейчас. Пусть Ларс мне не враг, но не все его дружки стали держать язык за зубами, слух всё же пополз, медленно распространяясь среди всех моих знакомых, слух, страшный тем, что он заведомо правдив – я действительно защитил тебя. Изгоя. Выродка. Почти что неприкасаемого. Людям, в особенности богатым и вечно скучающим, свойственно чесать языки по поводу и без. Плохо то, что теперь повод налицо. Не хочу встречаться с тобой в школе. Не хочу быть вынужденным напоказ оскорблять тебя перед всеми, чтобы опровергнуть их сплетни. Не теперь… никогда.

Это даже странно. От того же Ларса я никогда не слышал ни единого дурного слова о его семье. О матери, об отце, о сестрице он отзывается всегда с неизменным уважением, даже почтительно. И если я говорю, что в нашем кругу принято поливать помоями своих родных, то я рассказываю, в первую очередь, о себе. Почему так вышло? Почему я едва ли один так веду себя? Чтобы казаться круче, независимее? Ерунда. Всем ясно, что мои слова – бравада, ложь. Может, не всем, но многим ясно и то, что я завишу от семьи, да хотя бы от денег отчима – что скрывать? И мать… Старая дура… И вовсе не старая, и совсем не дура, и не думаю я так! И люблю, несмотря ни на что. Так почему? Почему я не могу любить свою семью и не скрывать своих чувств, почему не могу общаться со своим братом на равных, отчего вместо этого должен избегать и оскорблять его? Оттого ли, что с самого начала, не зная правил и законов нового, богатого мира, я слишком стремился показаться свободным и не отягощённым моральным долгом? Что же… Я показал это… И так, запутавшись в придуманных мною же хитроумных переплетениях секретов и мелких обманов, я провожу свою жизнь, как и следующие за твоим спасением недели – недели временного спокойствия и затишья.


А ты становишься немного ближе ко мне. Вне школы я почти всегда рядом, ведь ты всё равно нуждаешься в помощи, в защите. Я не слишком доверяю масленому взгляду Ларса. Если он боится меня, а точнее, моих надёжных тылов, это не означает, что он будет заботиться о том, оставят ли родители мне автомобиль или нет. Это, в свою очередь, значит, что ты не в безопасности… Наша прежняя густая тишина или напряжённая болтовня постепенно сменяется спокойными беседами, когда мы вдвоём едем в город или завтракаем вместе. Это напоминает мне наши давнишние отношения, хотя я чувствую, что ты всё равно не доверяешь мне и, видно, никогда не будешь доверять полностью, как было в детстве. Но мы, так или иначе, оба изменились, поэтому мне пока достаточно и этого. Пока…

Мама, кажется, знает всё или почти всё о нападениях на тебя. Она волнуется… И я даже не удивился, когда часть моей байки, выдуманной для Ларса, стала правдой, поскольку мать как-то попросила меня проследить за твоим благополучием. Я промолчал. Мне не хотелось, чтоб ещё кто-то знал, что для меня это давно решённый вопрос, который вовсе не требует родительских просьб и наставлений.

Так незаметно промелькнуло две недели. Сегодня суббота, выходной, дома пусто – родители поехали в город праздновать десять лет с даты своего знакомства. Возможно, из-за перемен, которые незаметно начали происходить со мной, или потому, что я запутался в своих собственных мыслях и делах, я перестал так остро реагировать на отчима, на то, что он стал заменой нашему отцу… Мама счастлива – и пусть. Моё ли это дело?.. И эта романтическая вылазка в центр, включающая посещение театра, а затем нового дорогого ресторана… Может, отчим не так уж и плох, сумел же он отказаться от важной встречи, только чтобы провести один день со своей женой… Не важно… Мои мысли прерывает тихий стук в дверь. Выключаю плеер, откликаюсь:

- Входи! – это действительно ты. А кто же ещё? Мы остались одни во всём доме. Вытаскиваю немые наушники, глядя на дверь. Ручка поворачивается, ты скользишь внутрь комнаты, но не проходишь дальше. Просто стоишь, опершись о косяк со скрещёнными на груди руками, и внимательно смотришь на меня. Почему-то от этого тёмного, тяжёлого взгляда мне не по себе:

- Что-то случилось?

- Мне необходимо, чтобы что-то случилось, чтобы поговорить с братом? – ты усмехаешься одними углами губ, но я вижу, тебе совсем не весело. Ты быстро стираешь улыбку, продолжая: - В общем, ты прав. Я должен сказать тебе, что уезжаю…

- В смысле, на Рождество? – через одну неделю учёбы начинаются долгожданные праздничные каникулы. Только странно, почему ты такую обыденную новость сообщаешь так, будто жизнь на этом заканчивается или грядёт конец света.

- Нет, ты не понял, - вздыхаешь, напряжённо откидывая с лица рассыпавшиеся пряди волос. – Я уезжаю во Францию, к тёте. Ты должен помнить её, она приезжала, когда мы были совсем детьми. Я там собираюсь окончить школу и поступить в университет. Понимаешь?.. В общем, я не вернусь сюда.

Замираю:

- Почему? – это одно-единственное слово даётся мне сложно, горло внезапно пересохло, будто перехваченное невидимой рукой, хотя я не понимаю, отчего же мне так плохо. Ведь когда-то я хотел избавиться от тебя, от твоего присутствия, такого раздражающего, навязчивого. Мне ведь надоело делить с тобой свою жизнь, любовь матери, сравниваться с тобой и всегда проигрывать это сравнение. Так почему? Почему выходит так, что все мои сокровенные желания сбываются, но только тогда, когда я уже не хочу этого, я желаю чего-то диаметрально противоположного?!!

- Так решили родители, - тихо отвечаешь ты на мой вопрос, опуская глаза. Мне, однако, кажется, что ты не искренен со мной. – Они беспокоятся за меня. Хотят оградить от опасности. Хотят, чтобы я исчез отсюда.

- И… и ты поедешь? – это просто не укладывается в моей голове, не верю, это больше похоже на нелепую сценку, на фарс. Удивляюсь твоей покорности воле родителей. Нет, это не ты сейчас киваешь мне в ответ. Или… неужели ты бросил бороться? Почему? Может, просто ты сам хочешь уехать?..

- Поеду, конечно. Сразу после рождественских каникул меня уже тут не будет.

- Почему, Билли? – я повышаю голос. – Тут не настолько опасно, и…

- Тише, не кричи… Я всё понимаю. Но я впервые, наверное, согласен с родителями. Знаешь, Том, у меня много собственных причин уехать, - ты отделяешься от дверного косяка, садишься на противоположном конце моей кровати. Видимо, ты хочешь говорить, хочешь наконец-то рассказать мне всё. Я вытягиваюсь напряжённо, готовый впитывать каждое твоё слово. Ты медленно начинаешь: - Я боюсь, я действительно боюсь. Я не всегда смогу прятаться за твоей спиной, Том, ты не всегда будешь рядом, чтобы защищать меня. Да я и не хочу этого. Более того, я не знаю, от кого мне в первую очередь нужно защищаться. Думаю, ты понимаешь, что я не могу безоговорочно положиться на тебя, - взмахом руки ты останавливаешь мои уже готовые вырваться возражения и продолжаешь: - Даже если я не прав, если что-то и изменилось в тебе… Думаешь, я не вижу, что отравляю тебе жизнь? Из-за моих проблем ты вот уже почти три недели не ходишь на вечеринки, не встречаешься со своими девушками. Сидишь тут со мной дома отшельником, киснешь, - ты замолчал, переводя дыхание, потом заговорил снова: - Я не хочу стать обузой для тебя и для остальных. Мне жаль и маму, и отчима. Было непонимание, но всё прошло, рассосалось. Как нарыв, который лопнул и зажил. Но тут, дома, я уже не смогу ничего исправить, всем будет лучше, если я уеду. Я ненавижу это место. Я не могу тут просто выйти на улицу, чтобы не бояться быть обсмеянным или что-нибудь вроде этого, только похуже. Я сам виноват, я сразу неверно поставил себя, выбрал роль неудачника, которую теперь уже не смогу бросить – она ко мне прилипла, знаешь, как жвачка к подошве, - ты тускло улыбаешься своей шутке, я отвечаю, но твои безрадостные рассуждения шокировали меня. Ты кратко смотришь на меня, потом снова возвращаешься к задумчивому созерцанию своих накрашенных чёрным лаком ногтей: - Я хочу начать всё сначала. Кроме того… - снова краткий взгляд, - я надеюсь, что вдали от тебя моя жизнь станет… другой.

- Какой – другой? – нервно переспрашиваю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а глазам становится жарко.

- Может, спокойнее, - тускло улыбаешься ты, вставая. – А, может, счастливей… Это всё, что я хотел сказать, - поспешно добавляешь ты. – Прости за беспокойство.

Дверь бесшумно закрывается за тобой, я остаюсь совершенно один во внезапно опустевшем помещении. Тебя не будет. Скоро тебя не будет там, за стеной, в соседней комнате. Не будет утром за завтраком, заспанного, но уже накрашенного, как кукла, не будет и в автомобиле, не будет виднеться в дальнем конце столовой на большом перерыве за столом отверженных, твоей дикой причёски. Больше не станет твоих робких взглядов, твоих мимолётных полуулыбок, твоего страха, поровну смешанного с наивной, трогательной доверчивостью.

Ты уезжаешь.


Поток Мыслей 15:

Я поднимаюсь с измятой постели, начинаю расхаживать по комнате. Новость никак не хочет укладываться в голове. А как же… Всю мою жизнь ты был рядом: сначала как самый надёжный и верный друг, затем как груша для битья, теперь… а теперь снова как человек, без которого я никак не представляю этот дом, эту семью. Я привык думать, что так будет всегда, вечно, что всё зависит лишь от меня, а твои решения не играют роли. Но ты… ты осмелился, ты уходишь, исчезаешь из моей жизни. А я привык воспринимать твоё присутствие как неизбежное, твою любовь – как должное, как твоё смешное заблуждение.

Билл… Я быстро соскучусь… Мне будет не хватать тебя, сильно не хватать…

Я останавливаюсь перед окном, прислоняю лоб к холодному стеклу. Во дворе серо и пусто, голые ветви деревьев равнодушно раскачиваются на ветру. Уже начинает темнеть – довольно рано, и не удивительно: скоро Рождество, зима в самом разгаре, хотя снег ещё не выпал. Не важно. Всё равно день безумно короток. День, когда я, наверное, впервые начинаю понимать: есть вещи, в которых я не властен ничего изменить, что кто-то может всё решить за меня и даже не спросить позволения, навсегда изменяя мою жизнь. И я ничего не смогу возразить. Буду вынужден только смириться.

Я чувствую дрожь. Стекло затуманивается от моего дыхания, обжигает лоб ледяным, колючим холодом. Как я мог верить, что ненавижу тебя? Ведь я, по сути, только ревновал к твоей свободе и обижался на твою независимость от меня. На то, что я почувствовал себя лишним и беспомощным, точно сейчас. Как много поводов для ненависти было придумано… И как я мог настолько углубиться в свои личные переживания, настолько ловко обманутся, что стал так вот мучить тебя? Воспоминания накатывают горькой волной, глаза начинает щипать от никогда прежде сознательно не выплаканных слёз. Мне больно, мне по-настоящему страшно. Но я разучился плакать ещё в детстве – во сне это не в счёт… Простил ли ты меня? Ведь я никогда даже не просил прощения за свою вину, за жестокость, за обиды – за всё. Знаешь ли ты, что я уже почти разобрался в своих ошибках, что тебе больше не нужно бояться меня?..

Мне противно от себя самого, от всех моих поступков, которые даже глупостями назвать нельзя. Скорее уж преступлениями…

Я всё-таки сажусь спиной напротив батареи, прячу лицо на своих коленях. Это так сложно… Горло щиплет, рассудок борется с подступающими к глазам слезами. Но… наконец я плачу - тихо, еле слышно, разрешаю горячим каплям солёной воды течь по моим прохладным щекам, впитываться, срываясь вниз, в морщинистую ткань широких джинсов. Плечи судорожно трясутся, мысли растворяются в моём отрывистом свистящем дыхании, в коротких всхлипываниях. Темнеет, за окном зажёгся одинокий фонарь, освещающий подъездную гравиевую дорожку перед домом. Удивительно, но мне правда становится легче. Я сосредотачиваюсь на тёплом ощущении слёз, щекотно скользящих по коже, и постепенно затихаю, успокаиваясь.

Я должен поговорить с тобой, должен многое сказать, попросить прощения, хотя если ты не примешь моих извинений, то будешь прав. Но я… должен попытаться. Слёзы высыхают, спускается покой, но тупая боль в груди никак не проходит. Ведь ты всё равно уезжаешь. Кажется, что вместе с тобой от моей души, от моего сердца медленно отрываются целые куски. Я жмурюсь, голова пульсирует болью. Что со мной?..

Иду в ванную, смываю с лица свои слёзы, вытираюсь холодным полотенцем, чтобы утихомирить тягучую боль. Новое, гладкое - вместо прежнего, разбитого зеркала - отражает мои покрасневшие, воспалённые глаза. Эта ванная напоминает мне о том самом дне; прищурившись, мне кажется, я вижу тебя, вспоминаю твоё бледное лицо, твою кровь – свою жестокость, от которой сейчас сам испытываю мучительный страх. Закрываю шипящий кран и поспешно выхожу в коридор, захлопываю белую дверь, прислоняюсь к ней спиной, выдыхаю. Как я буду жить здесь, если каждый предмет, каждая комната в этом доме напомнит мне о тебе? Как… если ты неотъемлемая часть меня самого?

Я останавливаюсь нерешительно перед твоей комнатой. В коридоре темно, из-под двери видна узкая полоска тусклого желтоватого света, льётся тихая тоскливая музыка. Что же, наше настроение совпадает. Я знаю, что хочу снова видеть тебя, потому стучусь, вхожу, как привык, без разрешения. Ты только кратко смотришь на меня – одно мгновение, потом возвращаешься к своему занятию. Что-то дописываешь, закрываешь блокнот и наконец-то поворачиваешься ко мне на своём офисном кожаном стуле, кисло усмехаешься:

- Ну что тебе, Том? – ты говоришь тихо, только чуть громче той медленной инструментальной музыки, льющейся из динамиков.

- Я… - мне тяжело, я не люблю признавать ошибки, но я должен. – Я… хочу попросить у тебя прощения.

Ты удивлённо, с нескрываемым сарказмом поднимаешь бровь, улыбаешься, но совсем не весело:

- За что же?

- Ты понимаешь, за что, - отвечаю я нетерпеливо, почти раздражённо.

- Да нет, не догадываюсь. Мне не за что тебя прощать… - выдыхаешь ты, смотришь в сторону равнодушно. Снова неумело пытаешься врать. Нет, неискренность – не твой конёк. Оставь эту маску – мне, для других. Ведь сейчас я настроен очень серьёзно, даже слишком:


- Билли, пожалуйста, давай без этого! Если ты уедешь…

- Ах, да… Конечно, теперь понимаю! – вдруг оживляешься ты. - Не хочешь, чтобы на твоей совести что-то висело! А если я уеду, ты не сможешь вовремя оправдаться перед собой? Так? - я понимаю, что ты сердишься, знаю, почему, но от этого моя задача не становится ни на крупицу легче.

- Билл… Я… Да не в этом дело! – сержусь. - Я не хочу, чтоб между нами оставалось непонимание… Билли… Ну… прошу, попробуй простить меня. За всё это. Я знаю, я сволочь… Если не можешь, я пойму, но не надо вот так…

Я смотрю на тебя жалобно, внутри почему-то всё дрожит. Кажется, моя просьба вовсе не трогает тебя. А чего, собственно, я хотел? Что ты обрадуешься, сразу простишь меня? Сразу?! После всего-то… Ты имеешь право не просто обижаться – ненавидеть меня. Наверное, я исчерпал запасы твоего терпения, уничтожил твою любовь, вместо того, чтобы сломить тебя… Но… неожиданно ты улыбаешься. Тепло, совсем нежно. В моём сердце что-то мягко сжимается, глаза снова щекочет, словно раз прорвав плотину, слёзы уже не хотят останавливаться… Я привык оценивать сравнивать всех с самим собой, мерить своей меркой, но ты… ты не такой. Ты необыкновенный. Просто ангел.

- Я – честно - уже не злюсь. Я никогда не мог долго сердиться на тебя, ты же знаешь… Просто хотел немного потянуть время, дать тебе почувствовать хотя бы минутное сомнение, хотя бы капельку той печали, которой я живу постоянно вот уже несколько лет. И, веришь ли, мне это не доставило ни малейшего удовольствия, Том…

Ты замолкаешь, сияющими глазами смотришь на меня. Сейчас мне кажется, что за твоей спиной вот-вот покажутся солнечные крылья. Ты уколол меня, объяснив свою обиду, но при этом остался верен себе, не решился глубоко ранить меня, хотя мог бы… Мог, потому что я сейчас беззащитен перед тобой, и именно ты решаешь мою судьбу. Вздыхаю, подхожу ближе. Сажусь на пол у твоих ног, игнорируя удивлённый взгляд и сдавленный протестующий возглас.

- Спасибо, - шепчу я, но не просто говорю слова, а чувствую их всем сердцем. Необыкновенное чувство… Я действительно слишком тебе благодарен за тот мир в душе, который ты мне только что подарил. – Спасибо, - снова выдыхаю я, обнимая твои колени. Джинсовая ткань шершавая под щекой, но мне, так близко от тебя - спокойно и невыразимо приятно, хотя одновременно сладостно-горько. Словно я возвратился домой после долгой разлуки, но скоро снова наступит пора прощаться.

- Что ты делаешь? – шепчешь ты почти испуганно, твои руки легко касаются моих плеч, будто отталкивая. Но это не так. Я поднимаю голову, смотрю в твои тёплые шоколадные глаза и вижу там страх, удивление и… любовь. То, что я всегда находил в тебе, но никогда прежде не ценил так, как следовало бы.

Я беру твои холодные тонкие пальцы в свои ладони, прижимаюсь к ним лицом. Чувствую ароматную мягкость гладкой кожи и твою лёгкую дрожь. Что-то происходит во мне, в моей душе, чувствую, как горечь разъедает меня. Ты не должен уезжать. Я хочу… нет, я нуждаюсь в том, чтобы ты не покинул меня. Должен, наконец, дать тебе вескую причину остаться тут, со мной…

Наклоняюсь, подчиняясь внезапному порыву, легко целую твои пальцы, слышу короткий испуганный вздох. Вот, теперь я и сам дрожу, но чувствую, что не должен останавливаться, только не теперь. Встаю с ковра, помогая тебе подняться, кладу твои руки вокруг моей талии, осторожно обнимаю твои плечи, словно ты – хрупкая фарфоровая ваза, хотя я знаю – ты сильный, даже слишком сильный за этой внешней слабостью и тонкостью. Я почему-то сейчас горжусь тобой. Смотрю в твои широко открытые глаза, густо подведённые чёрным карандашом – долго, внимательно, изучая. Они, твои глаза, такие яркие, такие глубокие, невыразимо прекрасные теперь, когда в них написано не страдание, не тот мучительный страх, который я привык читать там, а нечто совсем другое. Наши тела тесно соприкасаются, и я впитываю кожей твоё тепло и волнение, слушаю твоё дыхание и бешеный ритм сердцебиения – твоего, моего – так, будто от этого зависит вся моя жизнь.

- Ты снова насмехаешься надо мной, Том? – слабо звучит твой тихий голос, растворяясь в грустной незнакомой мелодии – только шёпот, только лёгкое тёплое дыхание на моих губах. Мне больно, что ты всё ещё не веришь мне. Но, с другой стороны, ты и не бежишь, не отталкиваешь меня. Даже не доверяя, ты пользуешься моментом нежности, близости, готовый в то же время к обману, предательству, насмешке. Ведь сколько раз я унижал, по-садистски ранил тебя, использовал твои чувства… А ты – всё ещё здесь, рядом. Лишь бы не дать тебе навсегда уйти из моей жизни, лишь бы…

- Не играй со мной. Дай мне спокойно уехать, - твои руки крепче обвиваются вокруг моей талии, пальцы судорожно цепляются за ткань свитера. – Я слишком устал от боли…

Я не даю тебе договорить. Закрываю глаза, касаясь губами твоих слегка разделённых губ: медленно, очень нежно, опасаясь отпугнуть. Я притягиваю тебя ещё ближе, если это вообще возможно, обхватываю ладонями твоё лицо, такое родное, знакомое - до последней родинки, до последней черты. Ты не сопротивляешься, расслабленно, охотно отвечаешь на поцелуй, и я понимаю, как давно ты этого хотел и ждал. Твои губы такие мягкие, тёплые, поцелуй сладкий, а твоё гибкое стройное тело в моих объятиях – жаркое, сильное, и от тебя сказочно пахнет мятой и смородиной.

Я слышу тихий стон – мой, твой – безразлично. Наше дыхание, тяжёлое, рваное, смешивается в одно, наэлектризованное тепло наших тел сливается, дрожь стихает, уступая место томительному расслаблению. Твои нежные тонкие руки беспорядочно скользят по моей спине, путаются в моих дредах. Я стараюсь прижать тебя как можно сильнее ко мне – только не уходи, не оставляй меня. Ты моя часть, не разрывай меня на клочки, не бросай мою душу истекать кровью в тишине одиночества, ведь я раньше и не замечал, как вокруг темно и пустынно без тебя… Билли, я готов защищать тебя от всего на свете, только ты… спаси меня сейчас. Я только что начал изменяться, останься, я нуждаюсь в твоей помощи. Будь рядом, прошу…

Я прекращаю поцелуй, чтобы снова набрать в лёгкие воздух, долго смотрю на тебя. Твои глаза закрыты, накрашенные тёмным веки трепещут, губы, припухшие и порозовевшие, влажно блестят и чуть приоткрыты. Всё внутри меня обмирает, мягко тает, колени делаются ватными, а в горле вновь обрывается только недавно обретённое дыхание. Как же ты дорог мне, оказывается… И как я раньше не понимал?..

Снова целую тебя. Ты сразу впускаешь мой язык в свой рот, я ощущаю волнующе прохладный металл серёжки, изучаю, ласкаю твои губы, язык, дёсны. Этот поцелуй не борьба за власть, как иногда бывает – только вспоминание, сладкое и радостное, чего-то знакомого, будто давно забытого, хотя в действительности и не испытанного прежде. Сердце обмирает, снова приходит это счастливое чувство правильности, завершённости, абсолютной целостности, будто складывается сложная мозаика и наконец-то совпадают все её замысловатые части. Никогда и ни с кем прежде не испытывал я ничего подобного. Кажется, я медленно умираю, задыхаюсь в накалённом безвоздушном пространстве, однако это так сладко… и так горько. Из моих глаз снова текут слёзы, но я не стыжусь их. Твои щёки стали влажны. Я не знаю, только ли в моих слезах дело. Хотя знаю, что ты меня поймёшь, мне нечего скрывать. Ты видел мои худшие стороны, так смотри – у меня тоже есть душа, я тоже живу, тоже чувствую… Наконец-то я понял себя… понял тебя… но не слишком ли поздно?

Я стаскиваю с тебя твою обтягивающую маечку, почти благоговейно касаюсь ладонями восхитительного тела, хрупкого и сильного одновременно. Целую белую шею, ключицы, плечи. Твои руки скользят под моей широкой футболкой, кожа горит под случайными, летящими прикосновениями. Кажется, весь мир сейчас безразличен мне. Мысли испаряются, тают в чистом наслаждении. Твоя близость, твоя нежность, то, как охотно ты принимаешь мою и даришь свою ласку – одно это разрушает все стены, которые я годами строил вокруг своей души, лишь бы защититься от собственных чувств, оставаться холодным и жёстким. Но теперь сомнения исчезают. Только на мгновение я с неохотой отрываюсь от тебя, поспешно закрываю дверь и рывком задёргиваю шторы.

Ты улыбаешься мне, а музыка продолжает играть…


Поток Мыслей 16:

Наверное, это воскресенье я навсегда сохраню в памяти, как самый счастливый день в моей жизни. День, когда впервые за многое время я позволил себе попытку позабыть обо всём: о проблемах и условностях, о том, чего всегда хотел добиться, и о том, чем грозили мне эти чувства, которые я наконец-то осмелился признать перед самим собой. Я просто позволяю сегодня счастью наполнять меня. И это так спокойно, так хорошо, так мирно в душе, как давным-давно не было.

Утром я просыпаюсь в твоей постели. Сквозь щель между наспех задёрнутыми накануне занавесками пробивается тусклый свет зимнего бессолнечного утра. Твоя пушистая тёмная голова лежит рядышком на подушке, карандаш с век размазался по твоим щекам, волосы спутаны. Я некоторое время просто любуюсь тобой: ты выглядишь мирным, спокойным, на губах даже во сне – тонкая грустная улыбка. Вспоминается вчерашний вечер. Странно даже. Не так давно я осознал, что нуждаюсь в тебе, но уже вчера, наконец, понял, как же сильно. Почти потерял тебя. Но почти не считается, верно?

Это вышло даже забавно: неловко, глупо. Кажется, ты один из нас двоих знал точно, что именно нужно делать. Хотя я не уверен, что слово «точно» тут будет уместным… Ты всегда был моим братом - с той же кровью, похожим, как две капли воды. Мы были близки, но не так. Это новое чувство совершенно. Непросто было позволить тебе указывать, как поступать. Но с этим я смирился, удивительно, однако довериться тебе не было так уж унизительно или обидно… Интересно, значит ли это, что… ладно, не важно. Легко касаюсь ладонью твоего лица, убираю пряди, которые щекочут твой заострённый нос, после осторожно встаю и иду в ванную. Бросаю беглый взгляд в холл. Верно, родители уже возвратились, у двери стоит обувь, лежит расстёгнутая дорожная сумка. Её вид наводит меня на не слишком приятные размышления. Я вздыхаю. Ты не можешь уехать. Не теперь.

Выходя из ванной, я сталкиваюсь с тобой в коридоре. Ты всё такой же сонный, растрёпанный.

- Доброе утро!

- Доброе, - улыбаешься ты, закрывая за собой дверь в ванную. Когда я слышу шум льющейся воды, иду вниз – готовить завтрак. Скоро спускаешься и ты – свежий, умытый, волосы влажные и взъерошенные, одежда чистая, но не отутюженная. Ты улыбаешься смущённо, стоя в дверях. Я не хочу говорить – это бессмысленно. Пришлось бы рассказывать слишком много, слишком долго оправдываться за прошлое - или снова лгать. Но молчать гораздо проще. Ставлю чайник, подхожу к тебе, обвиваю руками твою тонкую талию, притягиваю ближе. Ты расслабляешься, кладёшь голову на моё плечо.

- Мне это не приснилось? – шепчешь ты.

- Нет, не думаю… - я отвечаю, кратко целуя тебя в щёку.

- Хорошо! – ты освобождаешься из моих объятий и садишься за стол. – Тогда давай завтракать.

Мы едим молча, почти неотрывно глядя друг на друга. С моего лица никак не сходит довольная идиотская улыбка, но это мало меня волнует. Ну и что? Разве я не имею права чувствовать счастье хотя бы раз в жизни?

Потом я понимаю, что вовсе не хочу провести целый день дома, к тому же, мне хочется сделать для тебя что-нибудь приятное. Потому я иду в гостиную, где мать с отчимом с утра пораньше пьют шампанское и, стараясь по возможности игнорировать их излишне игривое настроение, прошу разрешения поехать с тобой в город. Я знаю, в воскресенье там шумно, пробки, аварии, но мне всё равно, вопреки здравому смыслу, разрешают. Наверное, хотят, чтобы мы поскорее убрались. Что же, наши желания иногда совпадают.

Когда я рассказываю тебе свою идею, ты удивлён, однако соглашаешься ехать со мной. Через час мы уже в центре. Пришлось оставить машину на платной стоянке, зато теперь мы просто гуляем по городу, много говорим, что само по себе довольно странно, смеёмся. Это действительно весело и приятно. Мне радостно и светло на душе, хотя ну улицах слякотно и грязно. Дворники не справляются с работой, на тротуарах стоят холодные лужи, покрытые тонкой коркой льда. Он задорно хрустит под подошвами. Небо, с утра затянутое тучами, прояснилось, выглянуло солнце – прохладное, белое, однако мне кажется, что даже этого скудного тепла сейчас достаточно, чтобы растопить тот лёд в моей душе, которым она успела покрыться в последнее время. Я чувствую боль, будто, отмирая, грубая кора отваливается от моего сердца, обнажая тонкую кровоточащую кожицу. Но это означает только то, что моя душа ещё жива, и эта тягучая мука, свидетельствующая о её жизни – приятна. Мне больно, но я чувствую, по-настоящему чувствую, не так, как, например, ещё неделю назад, и это замечательно…


Мы идём рядом. Наши рукава соприкасаются – и мне хорошо. Я смотрю на тебя – глаза тёмные и блестящие, лицо чуть разрумянилось от ходьбы, и ты вовсе не похож на привычно бледную тень, подобие живого человека, каким обычно был. Мне радостно видеть тебя рядом, улыбающегося весело, а не вымученно, и, я знаю, ты тоже доволен.

В более безлюдных переулках я беру тебя за руку. Наши пальцы сплетаются, ты еле заметно поглаживаешь мою ладонь – и во мне разливается тепло спокойствия. Я по-настоящему наслаждаюсь и краткими прикосновениями, и взглядами украдкой, и редкими, пьянящими своей запретностью поцелуями, которые мне удаётся украсть с твоих губ, пока никто нас не видит.

Мы идём, болтая ни о чём, снова и снова забывая, что сказано, что нет – нам безразлично. Болтовня – это не способ заполнить гнетущую тишину, а просто желание слышать голос другого, понимать, что твоё счастье разделяет ещё кто-нибудь. Вокруг невысокие кирпичные дома, серые и мокрые. Мы забрели в один из тех районов города, так любимых в другое время года туристами, где весной и летом на балконах распускаются и благоухают в горшках пёстрые цветы, из открытых окон вылетают вместе с белыми воздушными занавесками звуки музыки – не той, самой популярной или тяжёлой, а лёгкой, мелодичной. Где на мощёных тротуарах размещаются под навесами столики, и арендаторы кафешек с первых этажей нанимают дополнительный персонал, чаще официанток в коротких юбках и легкомысленно накрахмаленных передничках, чтобы обслуживать разморенных жарой посетителей, суетливых приезжих или толстых местных бюргеров, коротающих долгий день за большим бокалом холодного пива. Но сейчас тут сыро и безлюдно, окна закрыты, совсем тихо, столики убраны, летние веранды заколочены, балконы пустые и серые. Но я едва ли замечаю это, пока ты идёшь рядом.

Неожиданно ты останавливаешься, тянешь меня за рукав. Я оборачиваюсь, отмечая на твоём лице таинственно-хитрую улыбку. Кивком ты указываешь на маленькую лавчонку с засаленной табличкой «открыто» на стеклянной двери. Она ничем не примечательна, но через секунду я уже могу рассмотреть, что это не просто магазинчик сувениров. Над витриной слишком гордое для такой забегаловки название на маленькой вывеске – салон татуировки. На стекле чередуются надписи: пирсинг, тату, шрамирование…

Я недоумённо смотрю на тебя, твоя улыбка становится шире и ярче:

- Подождёшь меня? Часок?

Я тупо киваю. В лавочке довольно темно, даже мрачно. Меня никогда не приводили в бурный восторг изображения различных извращений, которые люди способны создать на своём теле. Конечно, у меня пирсинг, но это выглядит круто и симпатично, на что-то большее я навряд ли способен. Что же ты тут забыл? Ты, отказавшись говорить о том, что задумал, уходишь в смежную комнату, откуда широким лучом в прихожую, где я остаюсь, врывается яркий свет. Дверь захлопывается, и я остаюсь наедине с тёткой, немного жуткой внешне из-за сплошного слоя наколок, покрывающих её обнажённые руки от кистей и до плеч, распространяющихся даже на шею и – частично – лицо. Когда она взглянула на меня и в её носу я заметил маленькое серебряное колечко, ощущение неловкости испарилось. Мне хотелось расхохотаться. Но, кажется, ты как-то говорил, что некрасиво смеяться людям в лицо.


Время тянется безумно медленно. Я начинаю жалеть, что отказался от чашки горячего кофе, предложенного дамочкой. Особенно обидно было, когда она сама уселась за своё рабочее место за столом регистрации и нагло стала поглощать ранее предложенный мне напиток. Наконец, когда я уже в десятый раз пролистывал наименее отвратительный журнал, посвящённый экстремальным стрижкам, ты вышел в прихожую, усталый, снова бледный, но вполне довольный. Расплатившись, мы вышли на улицу.

- Итак, что ты там выдумал, признавайся, - я изображаю строгость, что, знаю, мне неплохо удаётся.

- Хорошо. Только не сердись, - отвечаешь ты с робкой, почти застенчивой улыбкой. Однако по искрящимся весельем глазам я понимаю, что сам ты не считаешь свою мелкую шалость поводом для злости. Поэтому я тоже улыбаюсь.

- И почему я должен сердиться? Давай, демонстрируй! – неожиданная догадка заставляет меня хитро прищуриться: - Или тут, на улице, нельзя?

Ты понимаешь, о чём я, потому сразу трясёшь головой, краснея:

- Нет, смотри, - ты аккуратно убираешь волосы с шеи, киваешь: - Отклей край повязки. Тот мужик запретил, но, думаю, ничего страшного не будет…

Я слушаюсь, белая ткань отделяется легко.

- Ну, как тебе? – слышу я твой голос с небольшой примесью любопытства и волнения.

Я молчу. Если честно, я более чем удивлён. Позади, на твоей шее красуется крупная буква "Т", обведённая жирным кругом. Работа, конечно, интересная, узор, из которого сплетено изображение, своеобразный, но…

- Что это значит? – тихо спрашиваю я, осторожно касаясь светлой кожи возле татуировки, заклеивая её опять так, как было.

- Пссс… Больно!

- Извини, пожалуйста, - вздрагиваю.

- Ничего, - ты вздыхаешь, опуская волосы. Они снова чёрными перьями грустного ангела рассыпаются по плечам, скрывают повязку. Большая часть радости куда-то исчезла с твоего лица теперь, когда я вижу его снова. Оборачиваешься ко мне: - Это чтобы мы помнили, не забывали, понимаешь… - ты делаешь паузу, потом с особым ударением произносишь: - Том…

Конечно же, моё имя! Как я сразу не догадался? Вернее нет, это ложь. Догадался, потому и не мог поверить… Почему-то мне становится больно, в горле – горький ком. Откуда просятся эти слёзы? Они не счастливые, они причиняют страдание… Серые стены старых кирпичных пятиэтажек словно смыкаются сверху надо мной, сдавливают со всех сторон.

- Билл… - я не знаю, что говорить. Я не знаю, как говорить, поскольку чувствую, что должен бороться со слезами, не должен показать их тебе. Я всё равно не сумею выразить всё: и эту боль, и эту нежность, и это страдание от того, что я понимаю: я не заслуживаю тебя, не заслуживаю награды в виде любого счастья после всего, что я делал. Я не могу принять того, что ты предлагаешь, потому что я всё ещё тот из нас, кто ужасающе пуст изнутри, это чувство не уходит, только углубляется в той пугающей разнице между внешним благополучием, видимостью его, и тем душевным пониманием того, что ничего не может быть хорошо.

Я молча обнимаю тебя, глубоко вдыхаю твой запах – особенный, успокаивающий, греюсь твоим теплом. Только это помогает справиться с внезапным ощущением глубокой, необъятной пустоты. Ты снова заполнил её своим присутствием, вытеснил, как ночью. Но разве я имею право принимать твою любовь, использовать её, чтобы залечить свои внутренние раны, подлатать сердце? Ведь она, твоя любовь, - это жертва с твоей стороны, жертва, которой я никогда не буду достоин, которую не смогу тебе вернуть, хоть как-то оплатить.


- Том… не думай ни о чём. Пожалуйста. Мне просто так хотелось. Я просто люблю тебя, ты же знаешь… - ты чувствуешь моё настроение лучше, чем кто-либо другой. Ты понимаешь меня, как себя самого, иначе как бы ты мог отвечать моим мыслям, не высказанным вслух? Ты изучил меня до последнего винтика, и впервые это не пугает меня. Наоборот, я благодарен тебе за эти тихие слова, которые оборвали напряженную, болезненно натянутую нить моих несчастливых раздумий, слова, которые позволили мне хотя бы временно рассеять туман в голове и вернуться к настоящему моменту – в серый переулок, к тебе, к твоей слабой утешительной улыбке. Вдыхаю ещё раз – глубоко, до головокружения. Приходит покой.

- Вот что за молодёжь пошла! – скрипучий голос из-за спины, будто ножом по стеклу, остро царапает нервы. Отпускаю тебя, оборачиваясь. Сгорбленная старушка с котомкой, потряхивая ею, с нескрываемым возмущением уставилась на нас. Глазёнки из-за толстых очков зло поблёскивают. – Парни, что за безобразие! Вон сколько девчонок ходит красивых, одиноких, а вы вон за углом обжимаетесь. Куда мир катится! – старушка ещё раз встряхивает котомкой, сильнее натягивает на голову пушистый берет, в котором она напоминает белый шарик одуванчика, и шаркает в сторону очередного, ещё более узкого переулка, уводящего в по-осеннему грязные городские дворики.

- Бабка в кедах, - усмехаешься ты, сжимая мою руку. Я тоже улыбаюсь. Только вот и эта старушонка в потрёпанном пальто и воротником из когда-то давно умершей своей смертью норки, и эта серая безлюдная улочка, и эта татуировка… Почему мне кажется, что всё это – дурные знаки? Наверное, я становлюсь мнительным. Бред!

Мы идём к центральной улице, прогуливаемся дальше молчаливо, каждый погружённый в свои мысли. Вот и оживлённый бульвар, ты отпускаешь мою руку. И я замечаю, что мы направляемся прямо к автомобильной стоянке. Но мне не хочется, чтобы этот замечательно начинавшийся день закончился вот так. Моя очередь выбирать пункт назначения, потому мы поднимаемся по невысокой лестнице к умеренно богатым дверям первого попавшегося кафе, которое при ближайшем знакомстве оказалось милым маленьким ресторанчикам, от которых меня, как правило, бросает в дрожь, но не на этот раз. Здесь тепло, не так, как на улице. Промозглая погода остаётся в воспоминаниях, внутри полутемно и уютно. Играет тихая ненавязчивая музыка, стены отделаны деревянными панелями и толстой гобеленной тканью. Это вполне серьёзное место, больше подходящее для семейных или, по крайней мере, романтических пар, чем для молодёжи, но это и к лучшему – я не стремлюсь встретить кого-нибудь знакомого, когда вожу своего брата в кафе.

Наш столик в самом углу, над ним – большой круглый абажур, вокруг – мягкие сидения, похожие на диваны без спинок. Не знаю, что на меня находит – заказываю вино.

- А кто будет за рулём? – хмуришься ты.

- На такси поедем, - шучу я. – Не волнуйся, от одного бокала ничего не будет.

Мы обедаем. От вина, выпитого на голодный желудок, мне тепло. Ещё теплее от твоего взгляда. Должно быть, я опьянел, однако в тусклом свете лампы ты кажешься необыкновенным, совершенно нереальным, удивительно красивым даже с этим тяжёлым макияжем, даже с твоей почти болезненной бледностью и худобой. Я пытаюсь вспомнить нас в детстве, но не могу представить твоё лицо. Ты совсем другой. Я не знаю тебя, не помню, будто мы только что познакомились, но я отчаянно хочу узнать. Я смотрю в твои глаза – глубокие, тёмные, таинственные благодаря неровным бликам света из-под абажура, будто в них навсегда поселилась ночь, осталась боль. Я вспоминаю прошлую ночь, и краснею почти до слёз. Да, совсем пьяный. И ехать на такси – не такая уж плохая идея, в конце концов! Заказываю ещё вина… Твои печальные глаза и тонкая, невесомая, нежная улыбка, в которой заметно ещё какое-то снисхождение, когда ты теперь смотришь на меня – от этого сочетания моё сердце колотится быстрее, оно сжимается болезненно и сладко. Я чувствую, что должен – всеми силами – должен прогнать эту тоску из твоего взгляда, должен научить тебя верить мне, верить в меня. Я хочу, чтоб ты понял – я не предам тебя. Не снова.

Несмело касаюсь твоей руки. Ты не убираешь её, и скоро наши пальцы снова переплетаются в лёгком пожатии.

- Том, запомни вот что: ты для меня дороже всего на свете. Я рад, что ты вернулся таким, каким я тебя знаю…

- Спасибо… Билли? – я сжимаюсь внутренне, вспоминая, что ты не слишком любишь это обращение, но в ответ – только выжидательная улыбка.

- Что? – спрашиваешь ты спокойно.

- Ты у меня самое важное, что есть, - я понимаю, что сказал всё как-то коряво, но ты только расплываешься в довольной улыбке сытого чеширского кота, и я забываю об этом. Мы снова молчим, снова погружены в свои мысли. Но теперь тишина больше не такая напряжённая, не заполнена опасением. В ней только понимание и приятное ощущение усталости. У меня к ней примешивается ещё и лёгкое опьянение.

В машине ты садишься за руль. Я всё-таки выпил больше, чем обещал, а ты ограничился из напитков чашкой кофе со сливками. Вот так всегда. Я дремлю рядом с тобой на пассажирском сидении, впервые, наверное, не опасаясь, что ты попадёшь в какую-нибудь аварию и подорвёшь нас обоих к чёртовой матери. Не потому, что я поверил в твои водительские способности. Потому, что, возможно, это было вы наилучшим решением всех проблем…

Домой мы приехали около девяти вечера, день промелькнул так быстро, как никогда. Странно, но мать милостиво встретила нас ужином, поинтересовалась, хорошо ли мы провели время, и ничего не возразила против нашего позднего возвращения. Мне кажется, она чувствует, что между нами снова воцарился мир, как чувствовала и нашу необъявленную войну, что снова в доме зарождается дух единой семьи. Или, возможно, она ожидает твоего отъезда, не хочет этого, пытается последние недели сделать более счастливыми для всех нас?.. Мысль о том, что ты всё ещё можешь покинуть этот дом, заставляет меня поёжиться. Я поговорю с тобой об этом. Но не сейчас. Ещё есть время, а я уже не верю, что ты можешь уехать… Так или иначе, нервозность исчезла, а вместе с ней куда-то улетучилась извечная мамина депрессия. После ужина мы остались вдвоём. Ты снял повязку с татуировки. Я помог тебе промыть рисунок и наложить прописанную мазь.

- Всё же не стоило этого делать, - бормочу я, рассматривая крупную "Т" на покрасневшей коже.

- Но мне хотелось! – в твоём голосе уверенность и улыбка, потому я наклоняюсь ближе и целую тебя позади уха. Хихикаешь и наклоняешь голову в сторону. Ещё несколько поцелуев, которые укладываются в дорожку от уха к ключице, и ты что-то тихо мурлычешь, словно большая чёрная кошка.

- Спасибо, - выдыхаю я, обнимая твои хрупкие плечи и утыкаясь лицом в плавный изгиб твоей шеи. Теперь я чувствую, каким может быть счастье.

Поток Мыслей 11:

Проходит время, осень продолжается, затянувшись на неопределённый срок, как и наше молчаливое противостояние. Твои напульсники сменились тонкими браслетами-ниточками, которые вовсе не скрывают твоих уже полностью затянувшихся шрамов. Кажется, ты почти щеголяешь этими белыми полосками на коже гибких тонких запястий. Мне, впрочем, всё равно - делай, как считаешь нужным. Это не про меня по всей школе говорят, как о самоубийце-неудачнике… Ты не изменил себе: каждое утро выходишь из ванной комнаты накрашенный, свежий, с совершенно безумной причёской, которая, тем не менее, кажется безупречной. Изменилось только одно: ты улыбаешься, пытаясь выглядеть довольным и беззаботным. Смеёшься, хихикаешь, читая газеты, жуёшь жвачку, сидя рядом на переднем сидении, и нагло выдуваешь пузыри. Они лопаются с хлопками, от которых я вздрагиваю, но тебе всё равно. Ты притворяешься, что тебе на всё плевать, что ты вполне счастлив. Или это действительно так? Даже после всего того, что я наговорил… Создаётся впечатление, что тебе действительно безразлично…

Постепенно, шаг за шагом ты налаживаешь отношения с матерью. Знаю, она всегда мечтала иметь детей, с которыми она могла бы часами беседовать, передавать им соседские сплетни, шататься вместе по магазинам, готовить что-нибудь вкусненькое для отчима. Думаю, ей не хватало дочери, ну а ты постепенно начал занимать это место. Теперь вы часто говорите наедине, перешёптываетесь и смеётесь, замолкаете, когда я вхожу, у вас появились свои секреты. Ты переступил свою безумную гордость, пошёл на то, чтобы в чём-то подчиниться матери, лишь бы досадить мне. Раньше я был любимым, чуть ли не единственным сыном. Но теперь мать уже не говорит, что я лучше, она перестала ежеминутно сетовать, что ты не похож на меня. Мне обидно. Ты поступился малым, но снова занял моё место – незаметно, постепенно вытеснил меня - ты со своей извиняющейся мягкой улыбкой, с удивительно нежным блеском тёмно-ореховых глаз. Ты оказываешься более сильным и стойким, более жизнеспособным, чем я, приспосабливаешься, снова и снова ненавязчиво, незаметно доказывая мне это. Или я слишком много внимания уделяю твоим поступкам? Может, ты вовсе не стремишься наказать меня, победить, заменить меня? Может, тебе просто больше некому жаловаться, кроме матери, может… нет, ведь ты не мог рассказать ей всё, не так ли?.. Не хочу верить в это, только не в это…

По дороге в школу в автомобиле ты теперь частенько болтаешь со мной о всяких незначительных мелочах, о пустяках, будто ничего не произошло, будто ты провёл под прошлым жирную черту и решил всё начать заново, без той твоей неуловимой, но явной зависимости от меня, моего настроения, мнений, слов. Казалось бы, это к лучшему, всё должно бы быть хорошо, но я… теперь я чувствую смутную горечь. Между нами всё ещё холодное отчуждение, невидимая стена непонимания, застарелых обид. Эта видимость благополучия эфемерна, она никого не может обмануть, только не меня, не тебя… Это временное двустороннее перемирие вовсе не означает, что мы снова стали братьями, стали ближе – нет. Кажется, наши родственные отношения разрушились окончательно и бесповоротно, чего даже время не изменит… Не уверен, что это холодное равнодушие, разбавленное наигранными сценами дружелюбности, когда-нибудь исчезнет. Мне скучно, я испытываю непонятное разочарование. Продолжать мучить тебя, когда ты такой, просто невозможно. Ты не позволяешь мне этого своим независимым поведением, своей напускной, как мне кажется, фальшивой жизнерадостностью. Ты слишком сильный, и я вроде бы постепенно смиряюсь с этим…

Однако в школе ты всё ещё прежний, ничего не изменилось. Я вижу, как ты прячешься от людей, как ты молчаливо и неизменно одиноко ковыряешься вилкой в своей тарелке где-нибудь в укромном уголке столовой на большом перерыве. Нет, я вовсе не слежу за тобой. Только не понимаю, как ты мог так поменяться по отношению ко мне – и остаться прежним изгоем здесь… Не понимаю тебя, но всё же по какой-то не известной мне причине хочу снова понять.

- Эй, Том! – резкий приветственный возглас Ларса обрывает размеренный ход моих мыслей. Парень шлёпается рядом на стул, с грохотом водружая свой поднос чуть ли не перед моим носом. Всегда поражался его наглости. Так и не знаю, это игра на публику или врождённое отсутствие такта. Так или иначе, эта стратегия принесла свои плоды. Ларс успел за несколько лет с момента перевода в нашу частную школу сколотить довольно крупную компанию, больше похожую на банду отморозков. В любом случае, дружба с ним не раз оказывалась мне полезной. – Здорово, дружище! – закончил своё приветствие Ларс звонким хлопком по моей спине. Чуть не подавившись кофе, я вяло отзываюсь:

- Хай! – поднимаю ладонь в знак узнавания, продолжая смотреть в твою сторону. Ларс, кажется, перехватывает мой взгляд, поскольку снова бесцеремонно толкает меня локтем в левый бок, прямо под рёбра:

- Я как раз собирался поговорить с тобой о твоей сестрёнке - Билли…

- Ну? – всё ещё без видимого интереса проговариваю я. Мы с Ларсом около года учились вместе, потому он прекрасно осведомлён относительно моей неприязни к тебе. Он знает, и потому мне всё же любопытно, о чём он хочет поговорить. Но я вынужден скрывать этот интерес, потому продолжаю неторопливо отхлёбывать свой кофе, почти игнорируя недовольное сопение Ларса.

- Брось, я знаю, у тебя зуб на Билли, - наконец выговаривает он, растягивая слова. – И у нас, кстати, тоже…

А как же, я и забыл, что теперь вы учитесь вместе. Интересно, чем мой тихий, спокойный, застенчивый братишка мог так досадить самой отвязной компании в школе?

- И что? – невнятно бормочу я, всё ещё играя полное равнодушие.

- А ты знаешь, какие дела? – срывается на крик возмущённый мои хладнокровием Ларс. – Твой Билли…

- И вовсе он не мой, - вставляю я свою краткую реплику.

- Ладненько, пусть не твой, но он всё равно уродец и выскочка, но всё бы ничего, если бы моя сестра… Если бы она не помешалась на этом… этом… - Ларс сердито ударяет кулаком по столу, чашки жалобно звенят, на нас начинают любопытно посматривать, и он начинает говорить тише. – Она твердит, что Билли и умный, и красавец, и такой добрый, и то, и сё… С ума по нему сходит, сохнет девчонка. А он… он просто предложил дружить. Прикинь?

Я снова едва не давлюсь своим многострадальным обедом, но стараюсь делать незаинтересованную мину. Шустрый ты, однако… И когда успел, сидя-то постоянно дома? Через интернет, что ли? Смешно…

- И что же из этого? – тускло спрашиваю я, Ларс сразу делает серьёзное лицо, будто готовит заговор. Так и есть:

- У нас к тебе дело. Мы с ребятами уже пытались выбить дурь из этого странного пацана, но что-то наша воспитательная работа мало подействовала. Выродок!.. Теперь его одного даже не удаётся поймать, ты всё время, каждый божий день забираешь его на тачке! Я, конечно, понимаю, мать, разборки, но всё-таки…

Верно, я каждый вечер теперь забираю тебя домой, ты больше не против моей помощи. Так уж повелось, тем более, этого вдруг потребовала мама, когда вы стали настолько близки. Должно быть, она уже давно знает о том, что мне становится известно только сейчас. Помню, как долго мне пришлось объяснять товарищам о причинах моих новых ежедневных обязанностей по твоей транспортировке… Теперь, однако, и я начинаю догадываться о источниках твоих побоев. Что же, любопытно, чего именно Ларс хочет от меня.

- Ну вот что, приятель, слушай сюда. Я знаю, ты тоже недолюбливаешь Билли. У нас деловое предложение к тебе. Не подбирай его завтра из школы. А мы уж позаботимся об остальном. Пацанчик превратится в котлетку. Жив будет, но кое-что в жизни явно уяснит. На сей раз уж наверняка… - Ларс на секунду замолкает задумчиво, потом его широкое, всё в веснушках лицо озаряется радостной улыбкой: - А хочешь – поучаствуй сам! Ну, дело?

Ларс смотрит на меня прищурившись. Кажется, ему и в голову не приходит, что я по каким-то своим причинам могу отказаться от этого так называемого "дела". Хотя… он прав. Волна возмущения, вызванная нежданным предложением Ларса, быстро схлынула, улеглась, а на место её накатила горечь, неприязнь к тебе… Я должен помнить, что ненавижу тебя. Я должен согласиться. Ведь ты пытаешься навязать мне свои правила игры, и за это тебе стоит понести заслуженное наказание.

- Дело, - улыбаюсь я и крепко пожимаю протянутую Ларсом руку.

- Ну, тогда бывай, приятель! – кивает удовлетворённо он, поднимаясь со стула и забирая как-то незаметно опустевший поднос.

Через несколько минут я наблюдаю, как твои тарелки летят на землю от одного ловкого, мощного толчка, раздаётся звон разбитого стекла, оглушительный смех. Ты поспешно начинаешь собирать осколки, бормоча никому не нужные извинения. Ларс, толкнувший тебя, стоит неподалёку, скалится, наблюдая со стороны за очередным твоим позором. Я морщусь неприязненно, скрывая лицо за стаканом с не допитым до половины кофе. Как всё это противно мне! Хочу скорее выйти на улицу, очутиться подальше отсюда, избавиться от душного, пропитанного запахом пищи воздуха столовой. Хочу закурить. Мне почему-то тревожно и тоскливо. Надеюсь, завтрашний день поможет мне что-нибудь понять, наконец-то разобраться в своих мыслях…

Поток Мыслей 12 (осторожно, жесть!):

Ты оглядываешься, смотришь вокруг себя мрачно и одновременно понимающе. Да, теперь я знаю, что не в первый раз это случается с тобой. Окружённый плотным кольцом знакомых и не очень знакомых пацанов, о чём ты думаешь? Тебе страшно? Или ты уже привык? Что означает выражение отрешённости на твоём лице? Может, безысходность?.. Или абсолютное безразличие?

Когда я подхожу ближе, на мгновение твой взгляд загорается надеждой, но тут же к тебе приходит понимание, почему я здесь, за углом школы, в тусклом свете мигающего фонаря, почему я приближаюсь так неторопливо, спрятав руки в карманы своих безразмерно широких брюк. И… ты боишься меня? Верно… Ты не веришь мне, правда? Разумное решение… Опускаешь глаза, не хочешь смотреть на меня. С твоих губ слетает чуть слышный вздох. О, эта твоя покорность!..

- Я ненавижу тебя! – с этим возгласом я прорываюсь через оцепление, наотмашь ударяю тебя по лицу. На твоей щеке расплывается красное пятно, но ты не отступаешь, даже не пытаешься защищаться. Это вызывает во мне бешенство. Под гогот и смех собравшейся банды я снова бью тебя – раз за разом, изо всех сил. Я почти кричу, но ты только принимаешь удары, только пошатываешься под их ничем не сдерживаемой мощью. Из разбитого носа двумя тонкими тёмно-вишнёвыми струйками бежит кровь, моя ладонь, испачканная ею, пылает, словно от выплеснутой на кожу щёлочи. Твои глаза - колючие и сухие, мои же горят и щиплют, будто в них насыпался песок.

Я бью тебя кулаком в грудь. Раз, другой – наконец по твоим щекам потекли слёзы, ты хватаешь ртом воздух, задыхаясь от боли, но не можешь сделать ни одного вдоха. Я останавливаюсь на секунду. Я почти физически ощущаю твою боль, твоё отчаяние. Твой страх, мой страх, страдание – всё смешивается вместе в один шипящий, дурманящий коктейль, который с мощными толчками крови распространяется по всем моим сосудам. Ты медленно оседаешь на землю, падаешь передо мной на колени – совершенно беззащитный, хрупкий, того и гляди рассыплешься в стеклянную пыль – лицо опущено к земле, скрыто спутанными чёрными волосами, руки, опирающиеся о грязный асфальт, дрожат. Во мне бурлит ярость – тёмная, густая, осязаемая. Она заполняет меня до краёв, и я больше не чувствую той пустоты. Ты с трудом поднимаешь голову, взгляд медленно сосредотачивается на мне, однако моё лицо прячется тени, а в твоих тёплых влажных глазах, отражающих свет фонаря, я могу читать снова – надежду, снова – отчаяние.

- Том… - сдавленно шепчешь ты, сдавленно шепчешь ты, чуть подаваясь вперёд и протягивая ко мне руку. Твоё лицо измазано кровью и слезами, рука тонкая, белая, дрожащая… Кольцо вокруг нас становится шире, все расступаются, ведомые каким-то внутренним чувством. Даже им как-то не по себе. А мне – отвратительно, мерзко созерцать твою слабость, видеть тебя таким жалким, беспомощным, понимать, что я, именно я способен причинить тебе больше всего боли, но всё же именно ко мне ты обращаешься с этой своей просьбой – нет, уже мольбой! – о спасении, милосердии, пощаде. Неужели ты наконец-то просишь жалости?..

Момент затянулся, твоя рука дрогнула и начинает бессильно опускаться. Со злобой, бешено кипящей во мне, я отталкиваю тебя так, что ты падаешь на асфальт, на спину. Ярость захлёстывает меня, мир вокруг словно бы стирается, улетает в никуда: остаёмся ты и я, одни среди пустой осенней серости, чужие лица растворяются, звуки вдруг сменяются тишиной, пронзаемой лишь частыми глухими ударами моего сердца. Остаётся только моя злость, остаёшься только ты – её главная причина. Я продолжаю бить тебя – ногами, в живот, в грудь, в лицо. Ты судорожно корчишься на холодном шершавом асфальте, почти беззвучно, захлёбываясь своей болью. Но каждую секунду – новый удар: я вкладываю в них всю свою силу, втрое возросшую от питающей её ненависти, всю ярость, всё страдание. Твои стоны всё тише, наконец, они умолкают. Мои глаза заливает горячий пот, дыхание хрипло вырывается из горла, в ушах – только отчаянное биение сердца: бух, бух, бух… Удар, удар, ещё удар – я ослеплён и оглушён, продолжаю молотить ботинками твоё обмякшее тело, безвольное, как если бы лишённое костей. Ты похож на тряпичную куклу, набитую ветошью – такой же податливый под ударами, вязкий, как тесто… Такой же жалкий… Ты лежишь лицом вниз на земле, сотрясаясь под моими ударами, но краешком сознания, который всё ещё продолжает функционировать, я понимаю, что не чувствую в тубу жизни. Наступаю на неестественно вывернутую, всю в ссадинах и синяках руку. Кисть сухо хрустит под тяжёлой подошвой, и этот резкий звук снова возвращает меня к реальности. Никого вокруг – испугались, трусы, сбежали… Тишина. Нервное мерцание фонаря. Ещё один удар, по инерции, но он уже не приносит облегчения, наоборот, только боль. Кажется, вся моя душа, если она вообще была, вытекла в этом приступе безотчётной, всепоглощающей ярости, я совершенно пуст изнутри, будто я не существую, будто я умер. Кровь очистилась от тёмного яда злости, всё само по себе иссякло, улетучилось. Я остался один.

Падаю на колени рядом с тобой, слёзы наконец-то находят дорогу к глазам, слёзы, о которых я давно забыл, источник которых, я верил, навсегда высох во мне. Я тормошу тебя за плечо, сначала осторожно, почти бережно, потом изо всех сил – отчаянно, со всё возрастающим страхом.

- Билл! – я зову тебя, но ты неподвижен. Это не шутка, не розыгрыш. Я осознаю, что твоё плечо какое-то странное на ощупь, руки странно, неестественно вывернуты, на раздавленной кисти расплылся сине-бурый кровоподтёк. Слёзы вымочили мои щёки, дыхание в горле рефлекторно перехватывает, каждый вдох, выдох – усилие через страх, через панику – болезненное, острое чувство в груди. Собравшись, я осторожно переворачиваю тебя к себе. Узкое бледное лицо, грязь, смешанная с кровью, застывшие остекленевшие глаза, незнакомые, прозрачные, остановившиеся на мне и… ужасающая, мягкая, извиняющаяся улыбка на разбитых мёртвых губах…

- Билли! – этот вопль почти разрывает мои лёгкие. Я внезапно чувствую боль глубже, острее, мучительнее, чем минуту назад – ярость. Я сделал это… Рыдания заставляют меня едва ли не согнуться пополам. Я… я сам… убил тебя?! Я не понимаю, как так вышло, почему? Я плачу громко, как не плакал с раннего детства, я кричу – уже не твоё имя – просто кричу, пока голос не срывается на хрип. Твоё мертвое безвольное тело, ещё тёплое, какое-то слишком тяжёлое, бездыханное, покоящееся на моих руках – вот лучшее подтверждения того, во что я превратился… Не просто в убийцу – хуже. Я не могу найти нужных слов для описания этого состояния. снова и снова в своей памяти я вижу твою ладонь, протянутую ко мне, слышу мольбу, надежду в твоём голосе, в последний раз произнесшем моё имя. И как я поступил взамен? Не просто обманул, предал – нет, я уничтожил тебя, но мне не стало легче. Я не сломил тебя морально, как собирался, но убил – просто умертвил твою оболочку, которая ничего не значит. Я забрал твою жизнь… мою… нашу…

- Не-е-е-ет!!! – мой жалкий, надорванный крик уносится в пустоту чёрного беззвёздного неба, но никто не слышит, мы одни. Нет, не так. Я один. Твоя теплота ускользает сквозь мои пальцы, её не привязать, не сохранить в теле, оставшемся без души. Она уходит, но улыбка на лице застыла намертво. Какая же ирония! И теперь, когда я прогнал твою душу, текучую, как вода, поддающуюся на воздействие, гибкую, но такую сильную, выносливую, твою бессмертную душу – теперь ты смеёшься надо мной и будешь смеяться вечно. Ты победил… Убивая тебя, я только разрушил свою собственную душу, умертвил её жизненно важную часть…

Щелчок, внезапная вспышка яркого света. Я вздрагиваю, подскакиваю на своей постели. Часы на тумбочке возле моей постели показывают совсем раннее время – ночь, 3:48. Перевожу взгляд к двери. В проёме ты неловко переминаешься с ноги на ногу, рука лежит на выключателе.

- Ты… ты довольно громко кричал. Что-то случилось?

- Меня сейчас стошнит, - шепчу я, вытирая мокрые глаза и щёки, внутренности действительно жаждут вывернуться наизнанку. Чувствую, что краснею – не хочу, чтобы ты видел мои слёзы, но уже слишком поздно, лицо влажное, даже моя подушка пропиталась ими едва ли не насквозь. Прятаться бесполезно, но ты умело делаешь вид, что ничего не замечаешь – щуришься на яркий свет, прикрывая глаза другой рукой. Я благодарен тебе за это проявление такта.

- Извини, что разбудил, - робко улыбаешься ты.

- Да нет, спасибо, - я теперь честен с тобой, и благодарность моя вполне искренняя. Т даже представить себе не можешь, насколько хорошо мне было проснуться, насколько радостно слышать твой голос, видеть тебя живым, улыбающимся не мёртвой, бесчувственной улыбкой, а такой, к какой я так привык – заботливой, нежной, застенчивой.

- Не за что. Доброй ночи, - ты гасишь свет и выходишь, неслышно притворяя за собой дверь. В темноте, в одиночестве, под шум дождя за окном, неприятные мысли снова приходят мучить меня. Почему я видел такой отвратительный сон? Ясно, из-за договора с Ларсом. Но правда ли я мог убить тебя - в жизни?..

От одной этой мысли по моему телу бежит холодная дрожь, зубы начинают мелко стучать, по коже ползут противные мурашки. Потому что правдивый ответ – да. Да, до этой самой ночи мог бы. Это всё моё желание избавиться от нашего родства, от тебя, узнать, каково бы было остаться одному, без тебя, без обузы, без якоря, держащего меня в прошлом. Но я не хочу становиться убийцей. Кроме того, ты… ты всё равно мой брат. И ты тот, пожалуй, единственный человек, кто, зная обо всех моих недостатках, обо всех тёмных сторонах, невидимых даже мне самому, смог полюбить меня не за что-то, а… вопреки всему… Горло снова сжимается, но я больше не плачу, проглатываю горький комок. Нет, я не стану думать об этом, не сейчас. Никогда. Но я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ты… ты дорого мне. Если я потеряю тебя, наверное, не останется и меня самого… Всё становится только сложнее и сложнее. Но я уже кое-что понял, то, чего не рассчитывал понять. Но благодаря договору, сну, другим обстоятельствам, я наконец-то осознал, что больше не могу ненавидеть тебя. И я никогда не пожелаю тебе смерти. Потому что ты слишком нужен мне здесь…

Поток Мыслей 13:

Уже более десяти минут я сижу в автомобиле, ожидая твоего прихода. Мотор заглушён, в нашем переулке темно и неуютно. Вечер теперь приходит рано, занятия закончились довольно давно, парковка перед школой, край которой мне едва видно отсюда, почти опустела. Я беспокоюсь, пальцы сами по себе нервно барабанят по рулю. Знаю, не в твоих привычках опаздывать, а задержаться негде… Наконец, я не выдерживаю, резко хватаю ключи и поспешно вылезаю из машины. Сам виноват: не поговорил с Ларсом, не предупредил тебя, чтобы был осторожнее. А что, если…

Я ускоряю шаг, торопясь к школе. Ноги сами несут меня к заднему дворику, картины ночного кошмара снова и снова проплывают перед моим внутренним взглядом, кровь прилила к голове, стучит в висках в такт бешеному сердцебиению. Почти бегу, чувствую нервную дрожь во всём теле. Мне знакомо это ощущение – ожидание беды, страх, безотчётный, вероятно, беспочвенный и глупый, но от того не менее мучительный. Должно быть, я выгляжу сейчас нелепо – задыхающийся, взволнованный, в расстёгнутой куртке, несмотря на почти уже зимний вечерний холод, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. Но в данный момент мне всё равно. Лишь бы успокоить этот страх? Лишь бы убедиться, что на самом деле ты просто заболтался с кем-нибудь… Чёрт, с тобой не могло случиться даже такой простой вещи!

Я поворачиваю за угол, спотыкаюсь и почти останавливаюсь на месте. Так и есть, предчувствия меня не обманули… к сожалению. Всё так похоже на сон, что я на момент замираю, сердце словно бы проваливается в бездонную яму, неожиданная бессмысленная уверенность, что всё только повторяется, что я не владею своими эмоциями, своими действиями, что вот сейчас всё приснившееся сбудется вопреки моей воле – эта уверенность заставляет мои ноги едва ли не подкашиваться. Но я стараюсь казаться спокойным – никто не должен заметить, как дрожат мои колени. Сжимаю руки, засунутые в карманы, в кулаки – до боли, до лёгкого хруста – и немного успокаиваю дыхание, неторопливо начинаю приближаться к собравшейся на школьном дворе компании. Все окна уже потухли, коридоры за тёмными стёклами опустели – остался лишь тусклый блеск болезненно знакомого, мерцающего откуда-то сверху фонаря.

Издалека вижу, что тебя толкнули к стене, кольцо сомкнулось, сузилось. Ты испуган, не сводишь глаз с окруживших тебя парней, озираешься по сторонам, будто пытаешься увидеть хотя бы в чьём-то лице оттенок сочувствия, жалости, сомнения. Но не видишь. Я знаю, ты уже переживал подобное, не сами же по себе возникали следы синяков и ссадин, с которыми не справлялся даже твой тональный крем… Стискиваю зубы. За что это всё тебе - только тебе? Не слишком ли много страданий для одного-единственного человека? Ещё секунда – и ты замечаешь меня, наши взгляды на мгновение пересекаются, и я вздрагиваю – ни мимолётного отблеска надежды, ни даже удивления не появляется в твоих необыкновенно больших, печальных, испуганных глазах. В них только вдруг просыпается ещё больший, панический страх. Неужели ты так боишься меня? Может, ты думаешь, что я сам это подстроил, а теперь пришёл злорадствовать? Что же, не мне тебя винить, ты имеешь все основания думать так. Ты ведь почти прав… Действительно, ещё вчера так бы всё и было. Ты уже никогда не сможешь доверять мне, не так ли?.. Эта мысль почему-то горька, но не время думать. Время действовать. Только как?..

- А, вот и ты, Том, приятель! Решил всё же присоединиться? – кажется, именно сейчас я серьёзно готов убить нагло ухмыляющегося Ларса. После его приветствия ты только безнадёжно отворачиваешься. Правильно, я никогда не давал тебе повода верить мне, но… но не могу же я бросить тебя здесь? Ты думаешь иначе?.. Киваю Ларсу, криво усмехаясь. Что делать? Нужно уже решаться на что-то. Стоять в стороне, смотреть, как тебя избивают из-за какой-то глупой девчонки? Держать приклеенную к губам улыбку, делать вид, что равнодушно переношу каждый удар, который ты получаешь? Одобрительно кивать, внутренне снова и снова прокручивая, словно заезженную киноплёнку, свой сон, и терпеть, физически ощущая твою боль. А потом… Бросить тебя здесь из страха показаться обеспокоенным, из нежелания проявить перед ними и перед тобой хоть что-то, похожее на родственные чувства? Или тащить к автомобилю, снова ощущая твое покорное согласие, равнодушие или, напротив, твою холодную гордость, невероятную и страшную оттого, что, даже будучи слабым, ты всё равно кажешься выше всего происходящего. Или же… Что выбрать? Пауза затягивается, ты смотришь в землю, бессмысленно, отстранённо, только подрагивающие крылья твоего точёного носа выдают твоё беспокойство. Всё же, я помню тебя, знаю твои эмоции, и чувствую, что в воздухе повис густой страх. Решение принято. Иду прямо к тебе, все неохотно расступаются. Я выгляжу уверенно – этого достаточно, но, я знаю, что не надолго. Пусть даже они не заметят моего страха, но уж точно будут против моих дальнейших действий. Хватаю тебя за запястье, чувствую холодную, тонкую кожу, и мне вдруг кажется, что моя собственная ладонь горит, охваченная огнём. Прогоняю эту мысль. Ты снова смотришь на меня, вскидываешь свою растрёпанную голову шокированно, наверное, хочешь что-то сказать, только беззвучно двигаешь губами… Тогда я тяну тебя за руку сильнее, заставляю идти следом. Лица вокруг какие-то смазанные, ничего не вижу, все мои внутренние чувства натянулись, как струны гитары, готовые лопнуть в любой момент от неосторожного прикосновения. Мой взгляд прикован к углу школы, за которым пустое пространство. Преодолеть его, добраться до машины – а это уже спасение.

- Эй, Том, я чего-то не понял… Ребята?.. – голос Ларса затихает за спиной, позади я слышу шум, шорох кроссовок на влажном грязном асфальте. Жуткий страх опоясывает, стискивает грудь, почти не даёт дышать. Только не оглядываться, только вперёд. Собственно, кто я такой перед этой бандой, я, нарушивший их планы? Они уже предвкушали развлечение, а я лишил их этого. И что может значить мой авторитет здесь, в темном переулке, под тусклым фонарём, где дневные условности не имеют смысла, где мы вдвоём - одни против их всех? Возмущённый ропот, несколько окликов. Шаги следом. Завтра они пожалеют, если сейчас мы не успеем убежать, но будут огорчены сегодня, если нам это всё же удастся. Они не задумываются, они вместе, они сбились в стаю, а мы – только добыча, и им безразлично, кто я, кто ты… Давлюсь холодным воздухом, страх почти отнимает способность двигаться, но твоя рука, стиснутая в моей ладони, напоминает мне, что я должен сделать. Рывок…

Мы бежим к машине, асфальт скользкий и мокрый, позади топот многих ног и твоё сдавленное, неравномерное дыхание. Я задыхаюсь, ветер хлещет прямо в лицо. Вот уже школьная парковка, мрачная, безлюдная. Ещё сотня метров – через дорогу, в пустынный тёмный переулок. А они не отстают, они всё ближе. И плевать, что днём мы лучшие друзья, что мы – одна компания. А я ведь всего лишь защищаю брата… Но я не имею на это права, среди нас это позорно… Хотя нет, ведь Ларс готов ради своей сестры на всё, что угодно. Почему же я приучил их к мысли, что ты заслуживаешь быть только лишь изгоем, почему я сам так думаю, почему стесняюсь тебя, стесняюсь того, что мы вообще родственники?! Почему ставлю их выше тебя? А ведь им я безразличен, если сейчас мы не успеем хоть на несколько секунд, они и не вспомнят о нашей дружбе… Но вот и автомобиль, витрины соседних магазинчиков темны, неяркое неоновое свечение вывесок слишком тускло. А руки дрожат, ключ никак не попадает в отверстие. В сердцах ударяю ногой по двери, снова толкаю ключ в скважину.

- Вот дерьмо…

Наконец-то дверца поддаётся, я толкаю тебя на пассажирское сидение, сам падаю на водительское место. Вовремя… Остаётся завести… Шины, проскальзывая на мокром асфальте, визжат, разбрызгивают лужи, на мгновение мне кажется, что всё будет, как в каком-нибудь боевике, что машина не поедет, но всё же автомобиль срывается с места, сзади слышны крики, в заднее стекло ударяется камень, но мне уже совсем легко, вздыхаю успокоенно. Ушли. Скоро автомобиль оказывается на оживлённой трассе, вливается в поток других машин, и я сбрасываю скорость. Смотрю в твою сторону.

Ты всё ещё сидишь в неудобной позе, так, как рухнул от моего толчка, глаза неподвижно впились в дорогу прямо впереди, ты ошеломлён, будто остался всё ещё там, за школой, ничего не можешь ни увидеть, ни понять. Наверное, на этот раз они постарались даже слишком в желании тебя напугать. Или… может, ты просто удивлён моим поведением? Я улыбаюсь сам себе, возвращая внимание к дороге. Отчего-то на душе очень хорошо и спокойно, радостно, пусть даже добрая половина самых отъявленных школьных головорезов теперь считает меня врагом номер один. С этим я разберусь. Всегда найдутся люди, готовые за меня заступится. Остаётся и моя популярность в школе. А вот у тебя есть только я.

- За что это всё? – спрашиваю тихо, интересно знать твою версию.

Ты только вяло пожимаешь плечами, глаза всё ещё неподвижные и пустые. Я даже не уверен, понял ли ты вопрос.

- А всё-таки? Кажется, я имею право знать, - в моём голосе улыбка. Да я и сам удивляюсь своему тёплому, дружелюбному тону. Ты вздрагиваешь, смотришь на меня, будто сомневаясь, искренне ли я говорю. Потом вздыхаешь:

- Наверное, всё потому, что моя лучшая подруга влюбилась в меня. А я не захотел портить наши отношения. Просто предложил быть друзьями. Всё бы ничего, если бы её братом не оказался Ларс, а она не имела вредной привычки всё ему рассказывать. У них доверительные отношения в семье… - мне кажется, я слышу укор в твоих последних словах.

- Ясно… - снова молчание. А я и не знал, что у тебя была подруга. Этот факт удивляет меня и почему-то злит. – Э… А можно вопрос?.. Как вы познакомились? – не верю, что спросил это. Зачем, собственно? Ты смотришь на меня как-то странно, хмуришься:

- А зачем тебе?

Деваться не куда, слова уже сказаны, назад их не вернёшь:

- Просто любопытно, - выдавливаю я, чувствуя, насколько глупо это выглядит со стороны.

- Я брал в библиотеке книгу из нового списка литературы, которая оказалась последним свободным экземпляром. В то же время она попросила ту же книгу. Я, конечно, предложил отдать книгу ей, но Ингрит отказалась, предложила почитать вместе. Так мы и познакомились…

- Ясно… - снова проговариваю я. Повисает тишина, через минуту я включаю радио. Салон наполняется музыкой, неудобство слегка растворяется в ней. Так же молчаливо, каждый погружённый в свои мысли, мы добираемся до посёлка. Подъезжаем к дому, останавливаемся в гараже. Я выхожу из машины, но ты всё ещё остаёшься внутри. Обхожу автомобиль, открываю твою дверцу, протягиваю руку:

- Ты тут ночевать собрался? – не знаю, что на меня нашло, но мне не хочется видеть тебя таким отстранённым. В конце концов, я сегодня на многое пошёл ради тебя!

Ты только принимаешь мою помощь, как-то очень сильно опираешься на мою руку, с трудом выбираешься из машины. Только теперь я замечаю, что ты прихрамываешь.

- Что это с тобой? – требую ответа я.

- Пустяки, - шепчешь ты, и мне кажется, что сейчас ты бросишься мне на шею – столько обожания, благодарности в твоих глазах. Ты так удивлён, что я вообще заметил это?..

- Что значит – пустяки? Это они сделали? Как ты смог бежать? – и почему сейчас я так возмущён?..

Ты только отмахиваешься рукой:

- Всё в порядке, это не в первый и не в последний раз, - ты опускаешь глаза и замолкаешь. Я тоже. Как ты можешь говорить об этом так спокойно? Только теперь я понимаю, что всё ещё продолжаю держать твою правую руку с тех пор, как помогал тебе выйти. Но оставляю всё как есть.

- Это в последний раз, - уверенно говорю я. Ты отчего-то раздражённо качаешь головой:

- Глупости. Я только рад, что ты не был с ними. Что помог мне. Спасибо… - твои глаза внезапно заполняются влажным блеском. Теперь я точно знаю, ты всё ещё любишь меня, но не можешь поверить мне, хотя и очень хочешь. И у меня отчего-то сжимается сердце. Ты продолжаешь вполне обоснованно бояться меня. И так будет всегда, верно?.. Мне что, придётся бороться за твоё доверие? А нужно ли мне оно? Я отпускаю твою ладонь. Ты улыбаешься грустно, одинокая слеза медленно ползёт вниз по твоей щеке. Делаешь шаг вперёд, но, будто испугавшись, разворачиваешься резко и поспешно идёшь в дом, хромая.

Я остаюсь один в гараже. Ты хотел поблагодарить меня, обнять, успокоиться, я чувствую это. Но ты знаешь, помнишь, что мне противно касаться тебя, противны любые проявления твоих эмоций. Потому ты просто ушёл. Поскольку боишься. И потому что ты всё равно любишь меня, хотя я сомневался, что твои чувства смогут пережить всё то, что я делал с тобой, все те страдания, которые я стремился тебе причинить.

Я медленно иду в дом следом за тобой. Почему ощущение победы, триумфа и спокойствия снова ушло? Чего же мне не хватает?..

К тому же теперь я опасаюсь за тебя. О себе я уж как-нибудь позабочусь. А ты будь осторожен, Билли. Знаю, теперь я буду нужен тебе, если ты даже откажешься признать это, нужен, как сегодня. Береги себя… А я постараюсь присмотреть за тобой…

Поток Мыслей 8:
Как же медленно, однообразно тянется теперь время!.. С того дня, с момента нашего маленького спектакля, всё изменилось, всё стало именно так, как я хотел. Ты перестал лезть ко мне со всякими дурацкими разговорами, больше не изводишь своими пронзительными взглядами – только упрямо опускаешь глаза, если мы случайно встречаемся в школе или дома – в кухне, в холле. Ты избегаешь меня, ты постоянно возвращаешься после занятий один, автобусом – сам просил разрешения на это у матери, и она не нашлась, чем возразить в ответ на твою просьбу. Странно, однако, что она не обратила должного внимание на твоё плачевное состояние в тот самый вечер. Иначе, пожалуй, я не был бы так благополучно избавлен от твоего присутствия в автомобиле вечером. Теперь после школы у меня всегда остаётся много времени для Марисы. Кажется, тут назревает что-то серьёзное…

Не удалось избавиться от твоего общества только в одном случае. Каждое утро для тебя, я знаю, отныне истинная пытка, потому что ты вынужден проводить почти полчаса рядом со мной в автомобиле по дороге в школу. Это последняя возможность для меня дальше изучать то, как ты себя чувствуешь, как продолжаешь вести себя. Надо отдать тебе должное, ты пытался избавиться и от этой моей вынужденной услуги. Но ты уж слишком много времени проводишь утром перед зеркалом в ванной, укладывая волосы и создавая свой фирменный боевой рассказ, свою маску благополучия и независимости. Я понял, так ты хочешь показать, что ничего важного не случилось, потому не можешь отказаться от своего ежедневного ритуала. Хотя ты честно один раз постарался добраться до школы автобусом, лишь бы не оставаться со мной наедине в очень тесном для нас двоих пространстве моей машины. Но, опоздав на весь первый урок, быстро отказался от этой неудачной идеи.

Я всегда улыбаюсь, когда веду машину. Ты похож на живой клубок нервов, тебя неизменно лихорадит. Я замечаю, что теперь тебе гораздо сложнее быть рядом со мной, чем мне – с тобой. Мы не заговаривали о произошедшем, впрочем, мы и словом не обмолвились с того самого мгновения: ты упорно хранишь молчание, да и я, собственно, вовсе не намерен его нарушать. Мы и прежде обычно не вели с тобой долгих бесед, я считал это своим достижением. Ничего не изменилось с тех пор, только вот эта тишина почему-то задевает меня… Однако я вовсе не задаюсь вопросом, ненавидишь ли ты меня – я полностью заслужил твою ненависть, и ты должен быть совсем ненормальным, если всё ещё не чувствуешь этого.

Но почему теперь, когда я добился своего, когда получил твою ненависть вместо почти что предложенной любви, почему я не испытываю того радостного чувства, которого ожидал? Почему мне становится так смертельно, невыносимо скучно? Мне отчего-то неприятно, обидно, что ты совсем замкнулся в себе, я больше не вижу твоих истинных эмоций – только одновременно нервозность и холодность. Это угнетает меня, как и омерзительное знание того, что ты, мой собственный брат, мог каким-то непостижимым образом влюбиться в меня. Я не осознал этого сразу в полной мере, не имел достаточно времени, чтобы поразмыслить, но чем больше я теперь думаю, тем более жутко мне становится. Всё вдруг стало на свои места, выстроилось в единую цепочку. То, что я прежде считал лишь твоими странностями, не заслуживающими никакого внимания, теперь стало осмысленным, словно с моих глаз – как ни банально это звучит – сорвали темное покрывало. И твои пронизывающие взгляды украдкой, и твои якобы случайные слова, прикосновения, и то, как ты упорно выгораживал меня, заступался, оправдывал все мои нападки, терпел оскорбления – молчаливо, с какой-то покорностью и безысходностью. Ты так сильно меня любил?.. Я не говорю "любишь", потому что теперь это уже невозможно, однако прежде… От одних этих мыслей меня бросает в дрожь. Неужели такое действительно возможно? И иногда смотреть – просто смотреть на тебя, зная всё это – становится совершенно невыносимо. И всё же я стараюсь забыть о худшем, и временами мне даже это удаётся…

Только до сих пор существуют вопросы, так и оставшиеся без ответов, задачи без решения. Это была любовь? Ты мой близнец, у нас одна кровь, одна нервная система, могу ли и я почувствовать то же самое? Боже, нет… И – главное – если я разрушил твои надежды, превратил твой мир в жалкие руины, почему ты всё ещё не теряешь этой своей гордости, таящейся в твоих жестах, взгляде, походке? Почему ты всё ещё кажешься мне таким сильным?!


Изменения внешней стороны жизни оказались слишком незначительными. Я был бы вовсе разочарован, если бы не одно обстоятельство. Мне бросилось в глаза только то, что через несколько дней после нашей небольшой игры ты купил себе широкие напульсники, начал обматывать запястья браслетами, всякими верёвочками и цепочками, хотя раньше я не замечал за тобой стремления скрывать свои красивые руки от чужих взглядов. Наоборот, ты гордился ими. Что же могло вызвать такие перемены? Пытался ли ты резать вены? Это единственная логичная догадка, которая приходит мне в голову. И что тогда? Ты хотел уйти из жизни, но не хватило смелости, или ты просто выжигаешь физической болью свои недуманные душевные страдания? Я пытаюсь убедить себя, что мне совершенно безразличны эти вопросы, но никакие внутренние диалоги, никакие уговоры и логические соображения не действуют. Мой взгляд неизменно прикован к твоим рукам, мои мысли постоянно вращаются только вокруг тебя. Я знаю, что не могу противиться этому: мне слишком любопытно, насколько сильно подействовало на тебя моё небольшое представление, смог ли я сломать твой хрупкий мирок, в котором ты запер себя наедине со своими глупыми чувствами, чтобы вечно оставаться таким же совершенным, идеальным, сильным, чтобы быть лучше меня. Или чтобы добиться ответной любви? Я вздрагиваю от этой мысли, словно от лёгкого электрического разряда. Кто знает?.. Мне противно думать об этом…

Итак, вся моя жизнь замерла в середине непрерывного потока вопросов. Однако я начинаю получать ответы на некоторые из них. Сегодня утром я заметил шрамы на твоих запястьях, когда ты задумчиво поправлял свои напульсники. Одни из них старые и почти зажившие – только белые полоски, другие – свежие, даже слегка кровоточащие. Я смотрел, как завороженный. Теперь мне известно, что ты не собираешься совершать самоубийство: слишком сильный для этого, недостаточно безумный. Неужели ты всё же собираешься бороться… за меня? После всего?.. Ты ранишь себя, заглушаешь минутной болью все остальные чувства, более длительные, навязчивые, неотступные… Я ловлю себя на отвратительной мысли, что хотел бы хоть раз увидеть, как ты делаешь это. Я давно не ищу объяснений или оправданий своим чувствам или желаниям, я знаю, что почти умер изнутри, по крайней мере, настолько опустел, что просто нуждаюсь заполнить эту продуваемую холодными сквозняками, мёртвую бездну какими-нибудь сильными, острыми эмоциями. Даже негативными. Даже страхом, болью, отвращением, жалостью… О, как давно я не ощущал ни жалости, ни сострадания! А ведь раньше мог… Почему всё произошло так незаметно? Вдруг я смог бы остановить этот процесс омертвения, превращения моей души в голую пустыню? Или же это было неизбежно? Будто между нами, как в единой духовной системе, действует этот нелепый закон сохранения… Пока мои чувства иссякают, улетучиваются, ты просто не можешь справиться с переизбытком своих, не так ли? Страшно… Вернее, было бы страшно, однако во мне - только нервное возбуждение, лихорадочное стремление заполнять себя, волновать себя, получать свежие эмоции, знать, видеть… Да, я хочу видеть, как лезвие мягко входит в твою тонкую, гладкую кожу, оставляя за собой след - лишь алую ниточку, от которой через секунду отделяются густые капли твоей крови. Я хотел бы быть тем единственным, кроме тебя, человеком, кто смотрел бы, как льётся твоя кровь – твоя жизнь. Я хотел бы, чтобы ты доверил мне это сокровенное знание, ведь именно я – первопричина твоих переживаний, настолько болезненных, что ты заглушаешь их собственной физической мукой. Ты становишься слабее? Или это мне только кажется?..

Мысли путаются. Я теряюсь. Всё, что прежде имело какой-то смысл, потеряло его. Зачем я делаю это, почему? Не знаю… Я почти не помню первоначальной мотивации, поводов, которые толкали меня вперёд. Остаётся только безотчётное желание продолжать, утолять этот странный голод, необходимость впитывать душой твоё страдание. Моя жизнь замыкается на тебе, на стремлении увидеть тебя слабым… Что-то произошло со мной – ещё не знаю что. Как и не знаю, к чему это всё может меня привести… Хорошо одно – подобные мысли мучают меня слишком редко…

Поток Мыслей 9:

Сегодня я знаю, я уверен, что ни в коем случае не пропущу спектакля, а иначе я начинаю чувствовать себя проигравшим в собственной игре! Наступил вечер, и мне даже пришлось отказаться от запланированной встречи с Марисой, потому что уже некоторое время я следил за тобой и, кажется, научился понимать, когда приближается нужный момент.

Так, ты не знаешь, что я дома. Для этого пришлось изобразить спешку, сборы, поиск ключей от автомобиля. Играя радостную суету, я проносился перед тобой, застывшим на диване в гостиной, одновременно наблюдая, какой эффект на тебя производит эта моя беготня. Наконец, я хлопнул дверью в холле, выждал несколько минут, тихо вернулся. Так и есть: гостиная опустела. И вот уже десять минут ты находишься в ванной комнате, оттуда не доносится ни единого звука. Только совершенно бесшумно прижав ухо к холодной глянцевой поверхности двери, я слышу твоё равномерное, тяжёлое дыхание. Чувствую, как нервно дрожат мои руки – от нетерпения, от странного, противоестественного беспокойства. Отступаю, несколько секунд глубоко вдыхаю переработанный кондиционером воздух коридора, успокаиваюсь. Обхватываю ладонью гладкую хромированную ручку двери, без стука, без предупреждения открываю. Твои карие глаза – это первое, что я вижу: они огромные на бледном, узком лице, затуманенные и не выражают почти ничего, только смутный оттенок удивления.

- Что тебе нужно? – твой голос хриплый, равнодушный, в нем не звучит привычной для тебя теплоты, мягкости, вкрадчивости. Но я молчу, пропуская мимо ушей твой вопрос, и тебе, очевидно, ещё не скоро удастся получить ответ. Мой взгляд блуждает, стараясь охватить всё разом. Раковина залита кровью, твои руки тоже испачканы ею едва ли не до локтя, тёмные струйки непрерывно сочатся из старой, в который раз разрезанной раны и густыми рубиновыми каплями падают в водосток, словно рассыпавшиеся бусины из порванного ожерелья. В нос с тёплой волной влажного воздуха ванной ударяет кисло-сладкий, медный, одуряющий запах. Ты, прослеживая направление моего взгляда, медленно опускаешь глаза, смотришь на свою кровоточащую руку, постепенно понимая, что происходит, осознавая, что я – рядом.

Я запираю за собой дверь, мы остаёмся вдвоём в тесной комнатке. Но ты почти не обращаешь на это внимания, ты совершенно безразличен. Неужели тебе всё равно, что я стал свидетелем твоей слабости? Или для тебя уже просто не имеет значения, что я подумаю о тебе? Неужели ты решил выйти из игры до того, как естественным путём придёт финал?

Ты неспешно, неохотно открываешь кран. Шипящий поток воды разбавляет кровь до светло-рябиновой, быстро возвращая раковине её глупую белизну. Неловкими, неверными движениями ты крепко обматываешь запястье полотенцем, без единой эмоции на лице, без оттенка неудобства, видимо, настолько привыкнув к боли, что потерял её ощущение. Теперь ты тяжело вздыхаешь, вновь тускло обращаешься ко мне:

- Ну что, увидел? Теперь уходи, - ты продолжаешь неподвижно сидеть на краю ванны и смотреть на меня так, словно смотришь сквозь мутное стекло – напряжённо, однако почти бессмысленно. Я отмечаю, что следы твоей драки, случившейся накануне нашего прошлого разговора, уже исчезли, только над бровью красуется едва заметный рубец, и на губе в месте, где она была рассечена, осталась красная полоска, заметная лишь на фоне почти бескровной, белой кожи лица. Ещё я замечаю, что внутри меня всё дрожит, мелко, навязчиво, холодно, как от страха, словно маленькие льдинки покалывают каждый нерв. Но я не намерен уходить. Я увидел твою кровь, увидел, как ты обезображиваешь себя, делаешь так, чтобы на твоей безупречной, прекрасной молочно-белой коже оставались уродливые шрамы. Мне это льстит. Я знаю, что проник в святая святых, что чувствовал твоими чувствами, но… Но я не испытываю радости. Почему, чёрт возьми, я не испытываю радости, когда ты страдаешь? Почему я вовсе не так представлял себе эту сцену? И почему ты такой отрешённый? С тех самых пор, как я узнал о природе твоих неестественных чувств, я ждал от тебя проявления каких-то эмоций, любых, самых разных, от ярости до безнадёжности, но ты холоден, ты закрыт для меня…

Я осторожно сажусь рядом с тобой на краешек белой роскошной ванной, не отрывая взгляда от твоего лица, стараясь не обращать внимания, что белое махровое полотенце, обмотанное вокруг твоего запястья, медленно, неотвратимо окрашивается в насыщенный алый цвет. Моя голова начинает слегка кружиться от интенсивного опьяняющего запаха крови, а к горлу неожиданно резко подкатывает тошнота. Ты смотришь на меня уныло, со скукой. Ты ведь понимаешь, что я только лишь продолжаю играть, братишка? Наверное… Хотя, знаешь, я постепенно устаю от этого. Становится сложнее дурачить тебя, всё бессмысленнее… Моя ненависть как-то незаметно переросла в непрерывное раздражение, ты становишься навязчивой идеей, манией, но я никак не пойму, что же делать дальше, как быть?

Я бережно отвожу от твоего лица жёсткие пряди залитых липким лаком волос, слегка дотрагиваюсь кончиками пальцев до нежной сливочной кожи твоей щеки, почти любуясь тобой, зачарованно следя за своими движениями… Я не могу бросить игру, не пройдя все туры до конца. Но ты отшатываешься, будто моё прикосновение ударяет тебя током или жжёт кислотой. Ты боишься меня? Или уже выучил истину о том, что все эти игры не приведут тебя ни к чему, кроме боли и очередного разочарования? А жаль… Ведь где-то в глубине души я надеялся, что ты мог бы снова довериться мне, оступиться – теперь, прямо сейчас. Да, я хотел этого. Для чего? Чтобы банально повторить ту же самую старую шутку? Пожалуй… Но ты не так уж наивен, братик. Тем более что ты знаешь меня слишком давно, слишком хорошо…

Я беру твои руки в свои, игнорирую твой протестующий возглас, пытаясь отвлечься от мерзкого ощущения под своей ладонью полотенца, теплого от пропитавшей его крови. Мне интересно, чувствуешь ли ты боль, слабость, хоть что-нибудь? Твои глаза пустые, лицо бледно, губы совершенно белые, и только место шрама выделяется алой полоской. Я заставляю тебя встать вместе со мной, непрерывно глядя в твои почти стеклянные зрачки. Я не выношу этого выражения твоих густо обведённых чёрным карандашом глаз: ты смотришь сквозь меня, смотришь и не видишь. Оттого ли эта растерянность, что ты потерял много крови? Или же ты просто не хочешь смотреть на меня? Ты наконец-то начал ненавидеть меня так же, как я – тебя? Или даже сильнее?

В любом случае, мне жизненно необходимо стереть это бесчувственное выражение с твоего лица. Прямо сейчас! Мне почти дурно, мысли путаются и стираются. Я отпускаю твои мягкие, безвольные руки, кладу ладонь на твой лоб. Он прохладный и слегка влажный, но ещё приятный на ощупь. Ты всё же сдаёшься, закрываешь глаза, совершенно усталый, измученный, словно вместе с кровью вытекла часть твоих жизненных сил. Несмотря на твою молодость, юность семнадцати лет, в эту секунду ты кажешься мне безумно старым. Когда ты снова находишь в себе силы поднять отяжелевшие веки, когда смотришь на меня, в твоих глазах безнадёжность:

- Зачем ты продолжаешь мучить меня? Тебе ещё мало всего этого? – твои губы шевелятся почти беззвучно, совершенно сухие, и твой шёпот – только дуновение воздуха, похожее на шорох осенних листьев под ногами. Твой тон заставляет меня зябко поёжиться, во мне вздымается неприятное чувство, до боли напоминающее страх, кажется, моё тело покрывается холодной испариной. Как прекратить – наконец – всё это?! Как ты успел за такой короткий срок из ничего не значащего для меня ничтожества превратиться в центр всей моей жизни? Как?! Я ненавижу тебя, слышишь, ненавижу!

- Пошёл к чёрту! – мои мучения рвутся наружу с этим криком, я с силой отталкиваю тебя в сторону, впадая в какое-то исступление. Ты не сопротивляешься, впрочем, как и всегда. Вдруг раздаётся звон, хруст разбитого стекла, и это немного отрезвляет меня. Я понимаю, что толкнул тебя к стене, ты сильно ударился затылком о зеркало, висящее на ней. Я замираю в испуге, но ты, кажется, разучился испытывать боль – только недоумённо, с искренним удивлением смотришь то на меня, то на разбитое зеркало за плечом. На его стеклянной поверхности сеточка трещин, похожая на паутинку, и лишь острые края, торчащие, как маленькие зубки хищника, окрашены красным. Ужасно, бесконечно долго, как в замедленной перемотке киноплёнки, ты касаешься своего затылка, затем смотришь на кончики своих тонких белых пальцев, увенчанных бурыми каплями крови, похожими на малиновое варенье.

Мне становится совсем дурно. Как тошнотворно… Слишком много крови за один только вечер, слишком много боли.

- Плохая примета… Разбитые зеркала, - улыбаешься ты. Что-то вдруг изменилось. В позе, в твоём внезапно ожившем взгляде, где читается какая-то новая эмоция, новое понимание. И ещё это твоя мертвенно-бледная, жуткая улыбка на бескровных губах. Сумасшедший! Боже, как тесно!..

Я с грохотом распахиваю дверь ванной, выбегаю наружу, жадно хватая ртом воздух. Боюсь, что меня сейчас стошнит. Бегом по коридору мимо наших комнат, цепляюсь за угол, скорее, ещё скорее, вниз по лестнице, мимо напуганной матери, через холл – быстрее на улицу. Я бегу всё дальше от тебя, словно от погони, но мне кажется, что вся моя одежда, даже моя кожа пропахла твоей кровью: её приторно-сладкий, металлический запах преследует меня. Шлёпаю по ледяным лужам, вода заливается в кроссовки, но мне всё равно. Лишь бы смыть этот запах, лишь бы избавиться от него… Ради этого я готов хоть сорвать с себя собственную кожу, если она действительно навсегда пропиталась им…

Уже в конце посёлка, в самом низу улицы, на перекрёстке, где всегда останавливается городской автобус, я перехожу на шаг, чтобы перевести дух. Безлюдно, и я радуюсь этому как никогда. Лёгкие горят, в грудной клетке – пульсирующая боль, перед глазами плывут тёмные круги. Если бы я умел, я бы, возможно, плакал. Тебе, например, дана эта способность, и здесь ещё один повод завидовать… Кто ты такой, в конце концов? Что ты делаешь со мной? Кто из нас и кому причиняет страдания? Я уже ничего не понимаю, я сам загнал себя в ловушку, сам развязал эту игру… Я запутался… И больше не хочу… этого…

Холодный осенний ветер, смешанный с колючей моросью, постепенно помогает мне остыть. Я вспоминаю, что одет только в бесформенные, но от этого вовсе не тёплые штаны и в лёгкую футболку. Вода хлюпает в обуви, становится очень холодно, дреды намокают и тяжелеют. Тошнота отступает, возвращается утерянная на время способность думать относительно спокойно. Поворачиваю, пока не простудился, неторопливо шагаю по тротуару, минуя лужи, в сторону дома. Ветер словно выдувает из головы лишние мысли. И это хорошо: я не хочу думать о тебе, о том, как быть дальше. Я просто ненавижу тебя так сильно, что от одного воспоминания о недавнем мои внутренности завязываются в болезненный узел, мне становится страшно. Даже слишком страшно. Я помню твою последнюю полубезумную улыбку. Что же, если ты попытаешься казаться спокойным, я, пожалуй, тоже воспользуюсь твоей мудрой тактикой. Лишь бы прекратить это. Любым доступным мне способом.

Вернувшись домой, я - как могу тихо - чтобы никого не потревожить, не застать, надеваю куртку, беру с полки ключи от автомобиля и уже по пути в гараж набираю номер Марисы. Знаю, она будет рада. А ты… ты не испортишь мне жизнь, я не позволю. Завтра суббота, выходной, и эту ночь я проведу вне дома, подальше от отвратительных переживаний последнего часа. Подальше от тебя. Осталось только сочинить подходящую отговорку для матери…

Поток Мыслей 10:

Я возвращаюсь только утром. В автомобиле тепло, потрескивает радио, не поймавшее ни одной волны, о ветровое стекло размазываются редкие крупные капли дождевой воды. Никакой подходящей отговорки так в мою утомлённую голову и не приходит. Не знаю, что именно я скажу матери по поводу своего ночного отсутствия, однако… будь что будет! Почему-то сейчас это всё мне удивительно безразлично. В душе пустота, в мыслях сквозняк, тело приятно расслаблено. Хочется лечь, дождливая погода только благоприятствует сонному, спокойному настроению. Наконец, я въезжаю в наш посёлок. Шины шуршат по асфальту, из-под колёс во все стороны разбрызгиваются лужи. Я действительно не хочу домой, стараясь отвлечься, мои мысли возвращаются к Марисе.

Мариса замечательная девушка, чувствительная, добрая, не стерва, но и не синий чулок. Нам было хорошо вдвоём, но… но мне придётся как можно скорее порвать с ней. Лучше бы сделать это постепенно, чтобы сохранить дружеские отношения. Только не знаю, как получится на самом деле… У Марисы красивые, глубокие карие глаза и от природы иссиня-черные прямые волосы, которые она носит распущенными. Её руки очень нежные, тонкие и мягкие, но, чёрт возьми, когти острые, как у дикой кошки. Должно быть, царапины на моей спине заживут ещё не скоро, спустя много времени после того, как мы расстанемся. Но я никак не могу больше встречаться с нею. Вчера вечером… она открыла дверь, улыбнулась сладко, немного застенчиво, склонила голову чуть в сторону, спросила, почему я так поздно, почему не предупредил заранее, пригласила войти, объяснила, что родители уехали на неделю в столицу, позвала в комнату… Всё шло словно само по себе, по накатанной колее: скучно, но в меру пресно, чтобы не приелось с первых мгновений, привычно, однако одновременно всё-таки немного иначе, чем с другими. И вроде бы неплохо, но… когда мы остались наедине друг с другом, Мариса слишком напоминала мне о ком-то ещё. Держа её руку, глядя в её глаза, улыбаясь ей, целуя её, я не мог прекратить сравнивать, думать не о ней… О тебе… Я не мог сосредоточиться, не мог отдаться самому процессу - полностью, без остатка. Когда я окунался лицом в её пушистые, пахнущие дорогими духами локоны, я размышлял, каковы твои волосы, если касаться их так же. Я не мог отделаться от отвратительной мысли, что твои крашенные чёрным лаком ногти впивались бы в мою кожу точно так же, если не глубже. И когда я целовал Марису, я думал, что, должно быть, именно этого ты хотел бы от меня. Хотел быть на месте моих девушек. Эти мысли лишали меня всего удовольствия. Она спрашивала, всё ли в порядке, всё ли делает правильно… А я нервничал, раздражался… Необычайное сходство Марисы с тобой просто убивает меня, я хочу отделаться от этого навязчивого, ужасного сравнения, но никак не могу. Кто-нибудь, посоветуйте, как пропылесосить содержимое собственной, а заодно и твоей головы?! Иначе я скоро окончательно замучаю себя этими отвратительными мыслями…

Оставляю машину в гараже, неторопливо поднимаюсь на крыльцо, открываю своим ключом дверь. Первое, что бросается мне в глаза – записка перед зеркалом. Что же, к счастью, мне не придётся объясняться с родителями: они, оказывается, ещё вчера вечером уехали к своим друзьям на все выходные. С другой стороны, мы остались вдвоём в пустом доме. Раньше я был бы рад такому стечению обстоятельств, но не теперь. Ты, знаю, как обычно никуда не уйдёшь, будешь сидеть в гостиной, словно пустил там корни, а мне придётся два дня скитаться по квартирам и домам друзей, лишь бы не видеться с тобой.

Вешаю куртку возле двери, кладу записку на место. Сейчас-то я не должен бежать. Рано или поздно мы столкнёмся после вчерашнего: в конце концов, мы по-прежнему живём в одном доме. И поскольку встреча всё равно неизбежна, пусть лучше всё самое неприятное случится пораньше, не стоит тянуть. Я прислушиваюсь. Из кухни доносится шипение чайника, негромкая музыка. Потому я иду туда. И действительно, ты сидишь за кухонным столом, неспешно пережёвываешь свой подрумяненный тост, густо обмазанный шоколадным маслом, и шумно запиваешь вонючим зелёным чаем. Твои запястья надёжно скрыты напульсниками, веки только слегка тронуты карандашом. В общем, ты выглядишь умиротворённым, и это не изменяется, даже когда ты замечаешь меня – только приветливо киваешь, продолжая завтракать. У тебя на щеках лёгкий румянец от тёплого чая, к моему облегчению, ты уже не напоминаешь ту бледную, почти бесплотную тень, которой был вчера. Я сажусь напротив нерешительно, почти робко, будто на минуту мы поменялись ролями. Но нет, я не допущу этого всерьез, в реальности. Ты снова спокойно, тепло улыбаешься мне, пододвигаешь чашку с ещё горячим, дымящимся кофе и поджаристый тост. Всё именно так, как я люблю. Терпкий запах заглушает вонь от твоего мерзкого зелёного чая, приятно щекочет ноздри, но я не могу понять, что на тебя нашло. В ответ на мой удивлённо-испуганный взгляд ты только криво усмехаешься и говоришь почти весело:

- Не беспокойся, я вовсе не собираюсь тебя отравить, Том! Просто подумал, что твоя малолетняя девушка навряд ли покормит тебя утром, прежде чем указать на дверь. Я не прав? – ты щуришься забавно. Если честно, я почти забыл, как мило у тебя это получается. Как я и предположил, ты решил притворяться, будто ничего не случилось, будто не было этих двух, нет, почти уже трёх лет отчуждения и открытой ненависти с моей стороны? Что же, по совести именно я виноват перед тобой. Если ты сам предлагаешь такой выход, я готов попробовать склеить давно разбитое стекло. Хотя бы попробовать сделать это. Мне уже слишком надоели эти глупые, бессмысленные игры…

Я соглашаюсь. Благодарю тебя кивком, пододвигаю к себе завтрак. Всё действительно очень вкусно, однако мне вовсе не хочется есть. Совсем нет аппетита. Я изредка поглядываю на тебя из уголка глаз. На твоих губах играет рассеянная улыбка, ты спокоен – ни признака нервозности, тревоги, зажатости, которые неизменно находили на тебя в моём присутствии ещё вчера. Что так изменилось? Что такого я вчера сделал, чтобы так успокоить тебя? Ты тронулся рассудком или… или ты просто понял всё обо мне, смирился и… ты снова оказался сильнее? Лучше меня? Ты умеешь прощать, не так ли? И демонстрируешь, что я – не умею?.. Что же, я уже понял, что искать ответы бессмысленно, потому просто пытаюсь наслаждаться неожиданным покоем.

Несколько минут проходят в тишине, внезапно я замечаю, что ты становишься серьёзнее, твоя задумчивая улыбочка колеблется, на мгновение наморщиваешь лоб, а потом обращаешься ко мне:

- Послушай, Том… Я не дурак, я всё наконец-то понимаю. Ты ненавидишь меня, это ясный факт. Не стоит больше доказывать этого, вчера было вполне достаточно, - ты улыбаешься чуть застенчиво, почти виновато, слегка касаясь затылка. Отнимаешь пальцы от головы, кратко, печально смеёшься. Я совсем перестаю понимать тебя. Что же ты чувствуешь? Но ты тем временем продолжаешь свою речь: - Я понимаю всё, скажи мне только одно – за что? Почему ты так поступаешь со мной? Нет, не так… - ты обрываешь себя на полуслове, задумываешься ненадолго. – Я о другом. Ещё до того, как тебе случилось прочитать мой глупый дневник… Кстати, я не виню тебя за это. Возможно, моё любопытство тоже взяло бы верх… Но раньше, до этого, пока ты ничего не знал и, я уверен, не догадывался, почему же, Том?..

Ты замолкаешь, глядя на меня блестящими, умоляющими глазами. Я замираю в растерянности. Что я могу ответить? Мысли кружатся в голове в каком-то бешеном хороводе, смешанные с воспоминаниями. Сказать ли, что я ненавижу, потому что завидую тебе? Или… За то, что ты настолько совершенен? Ты сильный, в тебе в избытке всего того, чего недостаёт мне? За то, что ты лучше меня, но никогда действительности не стремился показать своё превосходство надо мной? Ненавижу ли я тебя за то, что ты никогда не давал мне повода ненавидеть? Или за то, что когда-то ты был нужен мне как никто другой, потому что я сам верил, что нужен тебе?.. Так что же я должен сказать? Ты смотришь выжидательно, тонкие пальцы сплетены в замок под твоим подбородком – ты отставил чашку далеко и полностью сосредоточил на мне своё внимание. Мне не уйти от ответа. Но я не могу сказать тебе ничего из того, что приходит на ум. Почему, действительно, я мучаю тебя, почему? Хочу ли я сломить тебя и доказать, что я – сильнее и лучше, что ты вовсе не совершенен? Хочу ли я уничтожить более удачную версию самого себя, свой антипод, своё второе я – или во мне просто говорит застарелая, нарвавшая обида?.. А, может, я пытаюсь доказать самому себе, что ты мне не нужен?

Наконец, я улыбаюсь тебе, готовый отвечать. Но ты не спешишь возвратить мне улыбку, ты смертельно серьёзен, сомневаясь в моей искренности. Хмуришься:

- Просто скажи правду, Том, - шепчешь ты, и я решаюсь ответить.

- Билли… Если ты хочешь знать… - я набираю больше воздуха в грудь, я хочу сказать это скорее, на одном дыхании. – Мне… просто мне нравится так поступать. Я люблю видеть твою боль, мне доставляет удовольствие смотреть, как ты мучаешься, - прямо сейчас я наблюдаю, как твоё прекрасное, недавно совершенно спокойное лицо на минуту искажается спазмом неприязни, но продолжаю говорить, чувствую, что должен высказать всё до конца. – Билл, ты мне отвратителен, просто помни это, и тогда больше не возникнет вопросов. А то, что случилось вчера… Знаешь, мне вовсе не жаль… - я собираюсь с силами и добавляю: - Более того, это было довольно приятно…

Всё наконец-то сказано. Я замолкаю, опустив голову. Нет, я не испытываю стыда за то, что говорил. Просто… я не знаю… ничего… Пусто. Ты медлишь, но затем поднимаешься из-за стола, чуть побледневший, однако невозмутимо спокойный:

- Какой извращенец, - бросаешь ты кратко, без укора, без злости, без эмоций – просто говоришь и уходишь из кухни. А я остаюсь сидеть неподвижно перед чашкой остывшего кофе и думать о том, что же всё-таки я сказал. Действительно ли я подразумеваю это? Где же правда? В моих словах? В моих мыслях? Или где-то ещё? Почему мне неожиданно обидно, грустно, что ты ушёл, несмотря на то, что я сам всё сделал ради этого и… верно ли я так ненавижу тебя, как привык думать?..

Я роняю голову на руки, некоторое время просто сосредотачиваюсь на тихой медленной музыке, льющейся из колонок. Я вспоминаю, как хорошо только что было просто завтракать вдвоём - тихо, мирно, как одна семья. Но этого, видно, больше не будет, не может быть. По одну сторону этой стены, выстроенной нашими общими усилиями, ты со своими нелепыми чувствами, по другую – я.

Крепко стискиваю ладонями виски. Голова начинает раскалываться от боли, вызванной неприятными размышлениями, а ведь это ещё только утро, начало отвратительного дня. Я вообще не хочу больше думать, нуждаясь в том, чтобы хоть как-то занять себя. Потому я достаю мобильник и набираю Марисе краткое sms: "Всё кончено. Не звони". Отправляю, удаляю её номер из списка контактов. Теперь вздыхаю, но облегчения не чувствую. Не так я хотел закончить отношения с этой девушкой. Всё-таки она была особенной, кажется, любила меня, к тому же она была девственницей… Ощущаю себя довольно паршиво. Но что я могу поделать с этим, как я могу заботиться о ком-то ещё, если у меня не получается разобраться даже в том, что твориться в моей собственной жизни?..

Поток Мыслей 6:
Я открываю внешний карман твоего рюкзака. Липучка противно трещит, но наконец-то я нахожу то, что искал. Это простенькая книжица в неброской чёрной кожаной обложке, в верхнем углу которой белым маркером аккуратно выведена твоя роспись, на первом форзаце она же, только на сей раз чёрной гелевой ручкой, а ниже – набросок разломленного напополам сердца. Я непроизвольно морщусь. Мне неприятно видеть это – как же банально, нелепо, по-девчоночьи! Мне говорили, что нельзя читать чужие письма или дневники, но, по правде говоря, никогда не мог удержаться. Угрызения совести беспокоят меня обычно в самую последнюю очередь. Не ощущаю я их и теперь. Мне только почему-то невыносимо противно. Однако я твёрдо знаю, ради чего затеял всё это копание в грязном белье, как выражается наш отчим, и поэтому продолжаю исследования.

Листаю вперёд. Несколько последующих страниц полностью посвящены перечислению твоих любимых сайтов, тут же список регистраций – логины, пароли, небольшие заметки с напоминаниями… Мне кажется, я по-новому знакомлюсь с тобой - другим, изменившимся. Оказывается, ты всё ещё умеешь радоваться жизни. В твоих замечаниях, переполненных смайликами, я вижу, что ты не потерял чувства юмора. С другой стороны, я не узнаю тебя, совсем другой представлялась мне твоя душа, твои интересы. Я начинаю тебя бояться. Или же бояться за тебя? Нет, это невозможно. Твоя судьба вовсе не важна для меня.

Не знаю, что именно я ищу. За что зацепиться, где найти то самое "слабое место"? Ты уязвим, я знаю, стоит только внимательнее вчитаться… Пролистываю страницу за страницей. Тут небольшие замечания, бессмысленные для меня, совершенно бесполезные на практике. Здесь же ты начинаешь какую-то историю, выдуманную тобой, о любви грубой полубездомной девчонки и рафинированного, интеллигентного молодого человека. Не знаю почему, но этот простенький рассказ захватывает меня. Времени достаточно, поэтому читаю до конца. Это грустная история, парень заканчивает жизнь самоубийством, оставляя девушке трогательное прощальное письмо, в котором рассказывает, что неизлечимо болен, потому не хочет страдать и причинять страдания другим. Конец не дописан. Только несколько слов: "Не знаю, убить ли и девушку, или оставить жить, послать ей кого-нибудь? Как было бы в жизни?" Усмехаюсь. Ты тоже циник, как и я, только по-другому, по-своему. Перечитываю прощальное письмо. В нём стихи – твои стихи. Господи, как же банально. И как же ты любишь слезливые мелодрамы!

"Это море вечерних огней
Так прекрасно. Шумят перекрёстки,
И мерцают холодные фары,
Рассекая сгустившийся мрак.
Это только театр теней…
Лак сошёл, и осыпались блёстки,
И давно отгремели фанфары,
И уже всё не то и не так…

Шум машин - словно тихий прибой,
Фонари – это лунные блики,
Светофоры – далёкие лодки
На морских почерневших волнах.
Мне хотелось остаться с тобой,
Где спокойно, уютно и тихо,
Не считая мгновений коротких,
Не боясь, что ты любишь меня…"

И так далее ещё на полстраницы. Я вздыхаю. Это вовсе не то, что я ищу. Где откровения? Где мысли, записанные в дневник, мысли, которые ты должен бы прятать ото всех? Листаю дальше. Вот наконец-то что-то похожее.

"Как же забавно выходит… Мы настолько отдалились, что мне даже приходится вести дневник, чтобы просто поговорить с тобой… Раньше это показалось бы нелепостью – беседовать с собственным братом письменно, так чтобы никто не знал… Чтобы ты не знал – в первую очередь. Знаешь, как мне не достаёт наших разговоров? Помнишь, когда-то давно, в прошлой жизни, кажется, в другом измерении, вечерами, когда нам приходилось жить в одной комнате, ночевать на двухэтажной кровати, как в каком-то детдоме, мы оба забирались наверх и почти до утра рассказывали друг другу страшилки, потом боялись разойтись по своим местам, потому так и засыпали вместе. Помнишь, я делился с тобой всем-всем, помнишь, ты не смеялся надо мной, ты понимал меня… Или делал вид, что понимаешь?.. Не знаю, я уже запутался и не могу верить ни во что, даже в прошлое, в прошлое, которое всегда было свято для меня… Знаешь, а ведь дороже тебя у меня не было никого. Не мать, всегда чужая, занятая, усталая. Не отец… Отец? Ведь он бросил нас, хотя я очень любил его. Помнишь, тогда, в парке –а ведь мама позволяла нам встречаться с ним! – мы кормили голубей, гуляли все вместе… Помнишь, что он говорил? Что никогда, ни в коем случае не бросит нас, что всегда будет рядом… И что? Через полгода он уехал из страны – навсегда. Он предал меня, как и ты. Но… но я думал, что после первого раза уже научился терпеть предательство. Оказалось, нет. Я слишком верил в тебя, семья всегда казалась мне тем, что будет существовать вечно, чем-то самым крепким, нерушимым, надёжным… И что же? Она рассыпалась на кусочки, каждый забился в свой угол, все окрысились друг на друга… За что? Почему? Ненавижу… Ненавижу отчима и все его чёртовы деньги, которые отравили нашу жизнь, отобрали у меня семью и… отняли тебя…"

Это уже что-то. Чувствую, что мои ладони внезапно вспотели, кровь бьётся в висках. Странно выходит, просто непостижимо. Вот они, твои мысли, и мне жутко, что они словно писаны в ответ на мои. Ты всё ещё говоришь со мной? Как и я с тобой сейчас, впрочем. Мы не можем оборвать эту нить, связавшую нас при рождении. Напрасно надеяться, что она сама перетрётся со временем - от старости, от ненадобности. Нужно разрезать её, уничтожить последние следы нашего родства, для начала, душевного, иначе ни один из нас не сможет продолжать жить так, как хочет. Я понимаю это с горечью. Я слишком привык думать, что свободен, что перестал зависеть от тебя – твоего настроения, твоих эмоций и мыслей. Оказалось, нет.

Интересно, если один из нас умрёт, что почувствует второй? Скорбь, боль? Или, может быть, только лишь облегчение?

остаётся одно – искать этот способ навсегда отдалить тебя, дать тебе понять, что мы чужие. разорвать эту нить, пусть даже одновременно уничтожив частицу души. твоей души, поскольку мне начинает казаться, что моя как-то незаметно умерла – бесшумно, безболезненно, молчаливо. может быть, тем самым я обрёл бессмертие? глупая мысль. я усмехаюсь, перелистывая твой блокнот сразу на последнюю исписанную страницу. возможно, тут я наконец-то найду то самое средство, узнаю, что причинит тебе наиболее сильную боль – сейчас, в последние дни. смотрю на затемнённый потолок. его озаряет свет фонаря, полоса белизны колеблется, пересечённая чёрными тенями голых древесных крон. я поёживаюсь зябко, холод начинает проникать под свитер, глаза слегка пощипывает от утомления, однако я вновь смотрю в твой блокнот, начинаю читать…

"остановка автобуса, примерно 18:45

сегодня том уехал без меня. наверное, катается теперь с какой-нибудь девчонкой…

ты всё обо мне знаешь, не так ли? как же тебе это удаётся?

он не предупредил меня, не сказал ни единого слова. впрочем, я ничего другого и не ожидал. это должно было рано или поздно произойти. напротив, я удивлён, что том так долго меня терпит…

ожидал? я для тебя что, раскрытая книга? я настолько предсказуем? или ты умеешь читать мои мысли?

тут пусто, темно и довольно холодно. фонарь мигает, но писать можно. однако мне сегодня что-то не пишется. том, ну что я тебе сделал? почему ты так обходишься со мной?

ты спрашиваешь? а ведь ты должен бы знать, раз настолько хорошо понимаешь меня. мы чужие, билл. и ты стоишь на моём пути к абсолютной свободе. тянешь меня назад – и только.

знаешь, я стараюсь быть незаметным, стараюсь не возражать тебе, не нервировать. я уже понял, что ты не выносишь моего присутствия, моих прикосновений, звуков моего голоса. но, кажется мне, ты презираешь меня самого, тебе ненавистен сам факт того, что я живу… что же мне делать? как поступить, чтобы ты стал прежним со мной? я не заслужил, ничем не заслужил такого отношения к себе. мне больно от этого… знаешь, я привык к подобному в школе, я привык, что мать не выносит меня. я могу понять отчима, его раздражительность – я не подлизываюсь, в отличие от тебя – только живу своей жизнью. но почему – ты? почему, том… за что? мне казалось, ты тот единственный человек, кто понимает меня, ценит таким, какой я есть. неужели я так сильно ошибся?.. ты не можешь представить… ты не знаешь, каково остаться в полном одиночестве, каково потерять всё то, во что веришь – безоглядно, бесконечно веришь. мне пришлось пройти через это – из-за тебя. чем больше становилось расстояние между нами, чем дальше мы были – тем острее я ощущал эту потребность в тебе, в понимании, даже в простых разговорах с тобой. но ты не поймёшь. ты прекрасно обходишься без меня, ты доволен своей новой жизнью, своими друзьями, которые ни в грош тебя не ценят – только используют, пока от тебя есть прок. ты не знаешь и никогда не узнаешь, как сильно я тебя люблю. больше, чем любят родных, больше, чем себя самого. ты не узнаешь, сколько мне пришлось перенести в борьбе с этим чувством – я понимаю, оно уродливо и противоестественно, однако ничего поделать с собой не могу. только поняв, что я тебя потерял – как брата, как часть себя самого, - я осознал, насколько ты мне был дорог. больше, чем моя собственная жизнь. поэтому я просто молчу и терплю все твои нападки в надежде, что ты однажды поймёшь: всё бессмысленно – и возвратишься. такой, каким я помню тебя. а пока только молчу, чтобы не сделать твою ненависть ещё глубже… господи, как же это тяжело. как же я хочу вернуть хотя бы твою дружбу!.."

я громко, резко закрываю блокнот, хлопок взрывом отдаётся в моей голове. тошнит, всё в голове кружится, словно мир затягивает в водоворот. мне действительно плохо: руки мелко дрожат, холодные и вспотевшие, перед глазами расплываются багровые и сиреневые круги, а сердце глухо и болезненно стучит где-то в желудке. я ожидал бы чего угодно, только не таких признаний! прислоняюсь затылком к стене, ощущаю прохладу, плотно сжимая веки. виски сдавливает так, будто на голову надели железный обруч, но всё же со временем боль успокаивается. я запрещаю себе думать – хотя бы временно, чтобы это ощущение беспомощности и страха испарилось, растворилось в холоде осенней ночи.

я слышу, как ты наконец-то возвращаешься из ванной комнаты, смутно осознаю, что прошло около двух часов с тех пор, как я начал читать твой бред сумасшедшего. ты спускаешься вниз, видимо, искать свой драгоценный рюкзак. это понимание словно бы колет острой иглой в плотно скрученный клубок моих нервов. однако я стараюсь взять себя в руки, дрожь постепенно проходит. вакуум, который успел образоваться в моей голове после чтения, начинает заполняться новыми мыслями. я осознаю злость – первое настоящее чувство после пережитого шока. эта злость придаёт мне сил, откуда-то приходит ещё более острое, мучительное желание мстить, разорвать последние нити, связывающие нас, выбить эту чушь из твоей крашеной башки. ненавидь меня! ведь я никогда, никогда не давал тебе повода любить… я только причиняю тебе боль и причиню ещё более сильную, поскольку теперь-то мне известно, куда направлять удар.

внезапно я замираю. давнее, полузабытое воспоминание возвращается ко мне на волне этого мощного всплеска эмоций. да… моя первая настоящая, невыдуманная любовь… мы уже переехали, ты постепенно стал изменяться, как стали изменяться и наши отношения. помню, я тогда влюбился, как идиот, в девчонку на два года старше. я думал, что мои деньги, моё новое положение сможет впечатлить софию. но был не прав. шла первая неделя в новой школе, полная знакомств, стрессов, ожиданий, обид и радостей. софия выступала на концерте по случаю начала учебного года. танцевала. ритмично, зажигательно, необычайно красиво. сама она была не менее красива, чем танец – гибкая, пластичная, стройная. блондинка. мне было всего пятнадцать, только мальчишка, хотя тогда мне, естественно, так не казалось. софия никогда ничего не обещала, подшучивала надо мной перед подружками, дразнила. я не понимал, обижался, страдал. не видел, что она только развлекается, играет, словно пытается поставить пьесу, фарс со мной в главной роли – в роли неудачника. иногда смеялась мне прямо в лицо – потом манила, улыбалась, звала с собой на вечеринку. я радовался, бежал следом, - а она уходила с другим парнем, помахав на прощание рукой. это могло бы длиться вечно. мне было больно, но я прощал, бегал за софией, как послушный щенок, готовый лизать подошвы обуви своей хозяйки. как же нелепо! теперь я понимаю её лучше, чем тогда понимал себя самого. девушка только скучала, только хотела над кем-то посмеяться. и я благодарен небу, что надоел ей слишком скоро – скорее, чем стал всеобщим посмешищем. софия доходчиво объяснила мне, что пора перестать обрывать её телефон бесконечными звонками, что хватит преследовать её, ждать возле дома, сидя до позднего вечера на газоне… и я внезапно всё понял. тогда я ревел, как маленький, в первый и в последний раз в своей относительно взрослой жизни. я вернулся домой как в тумане, упал на кушетку в гостиной и начал плакать. ты тогда был рядом. в последний раз я доверился тебе – рассказал всё, ища сочувствия и поддержки. и хотя я уже тогда был довольно холоден с тобой, ты понял, принял меня. просто молчал. просто позволил мне выплакаться на твоём плече, утешал меня – тихо, без слов. только лишь взглядом, прикосновением. я уже тогда почти ненавидел тебя. как же мне сейчас стыдно вспоминать об этом, стыдно, потому что теперь ты стал для меня чужаком - противником, врагом, но всё ещё продолжаешь носить в себе эту мою тайну. самую болезненную тайну, но, тем не менее, благополучно позабытую…

если теперь я уколю тебя недостаточно больно, ты будешь любить меня только сильнее. ты всё ещё мой близнец, и я вполне уверен, что так и будет, я могу чувствовать твою логику. ведь с каждой мелкой раной, которую наносила мне софия, я любил её ещё крепче. поэтому я должен быть жесток, возможно, слишком. нужно разобраться со всем этим дерьмом одним махом, скорее освободиться – раз и навсегда… ради нас. ради себя. к тому же,… это должно быть приятной процедурой, ведь ничего не изменилось и я всё ещё ненавижу тебя, так?..


Поток Мыслей 7:
Я быстро собираю твои вещи в сумку – запихиваю тетради, книжки, раскатившиеся по всей комнате карандаши и ручки, косметику. Я вовсе не стараюсь, чтобы это выглядело аккуратно. Мне нужно только вернуть тебе твои откровения, твою тайну. Наконец, всё собрано. Сумка выглядит гораздо толще, внутри царит полный беспорядок, но мне совершенно безразлично. Наоборот, это вполне соответствует моим планам. Ещё раз оглядываю комнату, чтобы убедиться, что не забыл упаковать ни одной вещи из твоего девичьего барахла, потом решительно направляюсь к выходу, в голове уже складывается ясная и чёткая схема того, что я намереваюсь делать. Рывком распахиваю дверь собственной комнаты – и замираю на пороге. Ты стоишь прямо напротив меня с поднятой рукой, готовый стучать. Выстроенные мною планы сразу рушатся и рассыпаются в прах, но ненадолго. Я улыбаюсь тебе - медленно, немного хищно. Возможно, так будет даже удобнее. Перенести место спектакля на родную территорию.

- Моя сумка, она… - твой голос обрывается на довольно высокой ноте, когда ты видишь в моих руках своё потерянное сокровище. Думаю, ты уже заметил перемену, произошедшую с объёмом твоего рюкзака. Знаю, ты серьёзно обеспокоен, но скрываешь это: всего только на секунду плотно смыкаешь веки и вздыхаешь отрывисто, но через мгновение снова смотришь на меня. Твой взгляд ясен, однако зрачки лихорадочно блестят. Повисает тягучее молчание.

Вижу, ты уже привёл себя в порядок. Смыл размазавшуюся, растекшуюся косметику, обработал, как умел, свои раны. Волосы, влажные после душа, послушно обрамляют твоё всегда бледное лицо, теперь "украшенное" на скуле расплывчатым синеватым пятном ушиба. Ты сменил грязную, порванную одежду, и теперь я отчётливо вижу, что сквозь светлую ткань твоих домашних джинсов на коленях неумолимо проступают малозаметные красновато-бурые разводы крови.

Я снова улыбаюсь тебе. И по моей улыбке ты уже что-то понимаешь, ты внезапно начинаешь избегать моего прямого взгляда, как-то сразу сутулишься, теряешься, стоя всё ещё в дверном проёме. Твои тонкие длинные пальцы нервно теребят краешек той самой - твоей любимой - чёрной футболки с изображением сердца, опутанного ветвями терновника. Расслабленность исчезла, сменилась напряжённой натянутостью.

- Ну заходи уже! – я почти смеюсь, отступая от дверного проёма и освобождая для тебя путь. Я чувствую себя сильнее: я видел все твои карты, а ты всё ещё пребываешь в блаженном неведении. Козыри мои. Я пользуюсь этим преимуществом, наслаждаюсь своей силой, собираясь сделать тебе больно. Ты действительно заслуживаешь этого, теперь-то я точно знаю. Мне не придётся впоследствии искать для себя оправданий, пытаться объяснить себе, в чём ты не прав. Ты виноват передо мной в своей почти что святости, глупости, в том, какие чувства ты испытываешь ко мне. Ты заслужил наказания и тем, какие мучения заставил меня пережить в несколько последних бесконечно длинных минут безотчётного отвращения и страха – почти предсмертного, ледяного, болезненного.

Ты киваешь и несмело проходишь мимо меня в комнату, осматриваясь. Твой лёгкий запах на секунду обдаёт меня новой волной тревоги и беспокойства, но я умею владеть собой. Давно ты не был здесь. Тут мои владения, порог этой комнаты в последний раз ты переступил, должно быть, около года назад. Слишком давно… Всё ещё единственным источником света в комнате является тускло горящий ночник. Меня забавляет мысль, что атмосфера полумрака и тишины, такая хрупкая, таинственная, - на самом деле удивительно романтична. По стенам скользят тени, за приоткрытым окном шумит ветер, раскачивая голые ветви деревьев, перебирая складки лёгкой белой занавески. Эта атмосфера должна нравиться тебе, моему близнецу. Чувствую, как вдоль позвоночника поднимается противный холодок. Я усилием воли подавляю это ощущение, снова возвращаюсь к наблюдению за собой. Мне кажется, или я вижу за твоими опущенными длинными, чёрными и без косметики ресницами отблеск затаённой, тщательно спрятанной ото всех надежды? Мне становится совсем холодно, несмотря на теплоту мягкого шерстяного свитера.

Тем не менее, я тихонько притворяю дверь и протягиваю тебе опухший рюкзак. Ты принимаешь его, медленно, неуверенно, с сомнением посматриваешь на меня, словно испуганный зверёк, готовый в любой момент сбежать, сделай я всего один неосторожный шаг. Но ещё рано. Мой взгляд падает на твои руки, крепко сжимающие ремень сумки. Да, твои руки… Это ещё один повод ненавидеть тебя. Казалось бы, мы близнецы, но твои руки совсем не похожи на мои – они такие тонкие, нежные, гладкие, только лишь слегка тронутые загаром, не в пример моим – шершавым, не слишком ухоженным. Впрочем, я считаю, что вполне достаточно всего-то регулярно стричь ногти. Чёрт, никогда не опущусь до того, чтобы сделать себе маникюр!

Ну что же, ты собираешься и дальше молчать?.. Видимо, так.



- Я читал твой дневник, - приходится разрушить тишину. Ты вздрагиваешь, словно от грохота близкого выстрела, но уже следующее мгновение обрушивается на нас ещё более густым, напряжённым беззвучием. Слышно даже, как к соседнему дому подъезжает автомобиль, тихо шурша шинами по гравиевой дорожке, сигналит несколько раз, затем всё снова затихает. Посёлок давно спит, видит, должно быть, десятый сон. Но сегодня мне предстоит решить дела поважнее, чем просто выспаться. Ты молчишь, лишь побледнел ещё сильнее, если только это вообще возможно. Но теперь твои глаза уже устремлены на меня. Ты смотришь внимательно, выжидая. Глаза, выразительные и яркие даже без косметики, блестят, будто ты пылаешь изнутри, пытаясь этим своим затаённым огнём прожечь меня насквозь, узнать мои скрытые мысли. Твой взгляд испытывает меня, сомневается, просит не тянуть, не томить тебя мучительным ожиданием. Что же, волнуйся, ведь это моя игра, братишка, в ней предусмотрен только один проигравший – и это определённо буду не я…

Знаю, ты понимаешь, что я жду твоих слов, твоей реакции на свою недавнюю реплику, но ты молчишь. Ты жалок, напуган, тебе очень неприятно и страшно, не понимаешь, что сказать, куда деться, потому только продолжаешь смотреть. Но я не мама, не отчим, я слишком хорошо знаю тебя, знаю, почему ты так буравишь меня взглядом – это только блеф, только попытка спрятать настоящие чувства за дерзким, холодным фасадом. Мне почти жаль тебя – ты никогда не достигнешь такого мастерства в сокрытии своих истинных эмоций, как я. Потому я вовсе не боюсь твоего огненного взора, я не позволю тебе быть сильнее. Я докажу тебе, что ты уязвим, что далеко не совершенен!

Усмехаюсь бесчувственно, только уголками губ: не хочу, чтобы ты преждевременно понял, о чём я думаю. Оказывается, очень забавно следить за тобой, зная о твоих чувствах. Мерзко, но любопытно. Возможно, после я возьмусь за изучение тебя. Будешь моей лабораторной крысой, братик… Моя улыбка становится шире, но я всё ещё не пускаю в неё ни оттенка чувства:

- Знаешь, а ведь ты в чём-то прав… - я подхожу к тебе ещё ближе и останавливаюсь в полушаге. Ты чуть отшатываешься назад, но не отступаешь, с трудом сглатываешь, растерянно глядя на меня. Ты взволнован, лихорадочный блеск твоих тёмно-шоколадных глаз выдаёт твои эмоции сполна. Я отмечаю, как до белизны в суставах напряглись твои тонкие пальцы, стискивающие ремень сумки, как твоё тело мелко дрожит. Я улыбаюсь тебе своей ленивой, скучающей улыбкой. Знаю, мои девушки находят её соблазнительной, но мне всё равно. Ты ведь тоже знаешь меня и, наверное, именно поэтому не сможешь угадать мой следующий шаг. Спектакль начался.

Я ступаю ещё ближе, впервые спустя неизмеримо долгое время, касаюсь тебя, но не так, как прежде – иначе: моя ладонь легко, нежно гладит твоё лицо, минуя ушиб, медленно ласкает бархатистую кожу шеи, спускается чуть ниже, к ключицам, отдыхает на плече. Я с любопытством наблюдаю, как тебе недостаёт воздуха, как резко расширяются твои изящно очерченные ноздри, как подрагивают веки и, в конце концов, совсем закрываются, пряча от меня твой слега затуманенный, отрешённый взгляд. Лихорадка всё заметнее, гладкая кожа твоих безупречных рук покрывается мурашками, тонкие светлые волоски поднялись дыбом. Неужели причина всех этих перемен – во мне, в одном моём прикосновении? Я чувствую власть над тобой, почти что безграничную, и от этого ощущения мне сразу становится теплее, несмотря на отвращение, на ненависть, которые я к тебе питаю. Ты не видишь моего лица, и это хорошо. Ведь я во что бы то ни стало хочу продолжения игры, которая в конечном счёте должна уничтожить тебя, я жестокая ухмылка, против воли застывшая на моих губах, конечно, будет понятна тебе слишком хорошо. Но твои глаза крепко зажмурены, и я наслаждаюсь победой, триумфом. Наконец-то я сломаю тебя, разрушу до основания твой собственный маленький мирок, одновременно разорвав связывающую нас нить, ведь теперь в моих руках твоя тайна… Такая нелепая… И такая губительная для тебя.


Я наклоняюсь ближе к твоему лицу, чувствую щекой твоё прерывистое, горячее дыхание. Ты удивляешь меня всё больше. Я боюсь рассмеяться от этой твоей наивности, слабости передо мной! Потому я тоже закрываю глаза, пытаюсь отвлечься от того, кто именно стоит рядом. Чтобы хорошо играть роль, нужно хотя бы на секунду поверить в неё, даже если это так… ужасно. Всё оказывается не так-то сложно: ты пахнешь совсем как девчонка, только что вышедшая из душа. Не такой уж плохой запах, в конце-то концов!

Ты тоже чувствуешь моё дыхание, стремишься прильнуть ко мне, и я на секунду позволяю тебе сделать это, осязая обжигающую теплоту твоего хрупкого тела, вдыхая твой сладкий аромат. Твои влажные волосы щекочут моё лицо, боюсь чихнуть. В следующее мгновение я, почти касаясь губами твоего уха, шепчу:

- Да, Билли… Ты прав в одном… - твоё дыхание на миг восторженно обрывается, я собственной кожей чувствую бешеный ритм биения твоего сердца. Да, теперь!

Я резко отталкиваю тебя, отступая на шаг. Свет ночника падает на моё плечо. Смотри, ты всё поймёшь и без слов! Но всё же я должен закончить фразу, чтобы её смысл глубже отпечатался в твоём сознании:

- Ты прав в том, что – конечно же! – я ненавижу тебя, ненавижу сам факт того, что ты существуешь!

Ну вот, представление удалось как нельзя лучше. Ты похож на рыбу, выброшенную не берег волной: только нелепо хватаешь ртом воздух, будто пытаешься что-то ответить, смущённо краснеешь, всё ещё не веря мне, ты отрицательно качаешь головой, будто отказываясь понимать то, чего не в силах изменить. В твоих широко распахнутых глазах – чистое страдание. И мне определённо нравится видеть тебя таким – беспомощным, несчастным. Я люблю в тебе этот страх, эту бледность, это отчаяние. Я люблю их, потому что ненавижу тебя самого.

Однако, вопреки моим ожиданиям, ты не плачешь, не кричишь на меня, не задаёшь никаких вопросов. Несмотря на девичью наружность, ты не теряешь гордости, своей своеобразной силы. Только крепче сжимаешь в совсем побелевших пальцах злополучный рюкзак и молнией вылетаешь наружу. Через всего несколько секунд спящий дом сотрясается от звука захлопнувшейся двери твоей комнаты. Я стою молча, самодовольно улыбаясь. Твоё тепло развеялось, но память о нём почему-то осталась.

Теперь ты можешь реветь в своё удовольствие. В твоей комнате орёт музыка, но мне не нужно ничего слышать, чтобы знать, что ты теперь делаешь. Должно быть, ты свернулся клубочком на своей кровати, накрылся с головой одеялом и, словно маленький ребёнок, просто захлёбываешься рыданиями. Ты знаешь, что я совершенно серьёзен, что мне не жаль тебя, что твои слёзы только раздражали бы меня, решись ты плакать передо мною. Поэтому ты там один. Пытаюсь понять, что ты можешь теперь чувствовать. Боль, унижение? Растерянность? Ты не знаешь, как дальше жить со мной под одной крышей? А веришь ли, я ведь тоже не знаю… Но мне легче. Это же не моя тайна была раскрыта, выпотрошена, растоптана, как тот алый цветок на картине в твоей комнате… Я понимаю, что сделал тебе больно, слишком больно, чтобы это можно было простить. Я играл тобой, твоими чувствами. Обманывал и насмехался над тобой. Ведь я… по-прежнему… ненавижу тебя. Но хватило ли этого? Ты не позволишь мне видеть, как ты страдаешь. Но я надеюсь, я почти уверен, что ты сломлен, и это приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие и даже какое-то неестественное, бесконечное умиротворение.

поток мыслей 3 (возвращение из воспоминаний к настоящему моменту):
я захожу в школьную уборную, чтобы помыть руки. они липкие после обеда: я вроде бы как неосторожно пролил кофе на брюки одному придурковатому новенькому. нет, ну ради чего парень приходит на занятия в лыжной шапочке?.. вышло так, что кофе попал и мне на руки. это чувство сладкой липкости почти такое же отвратительное, как твоё присутствие, только вот видеть тебя для меня ещё хуже. так случилось, что сегодня меня преследует тотальное невезение – и я вынужден терпеть двойную порцию неудобства, ведь в уборной возле зеркала – какая неожиданность! – стоишь ты.

замечательно, что в школе наши пути редко пересекаются. у нас совершенно разное расписание, мы встречаемся только на занятиях физкультурой, когда весь поток вместе, но там проще – тебя почти не видно, и я знаю, что навряд ли бы вынес, если бы мне пришлось постоянно находиться рядом с тобой, лицезреть твою вечно задумчивую, постную физиономию во время уроков. с меня достаточно, что приходится возить тебя в своей машине в школу, а иногда и обратно, но обычно я могу на целый день просто забыть о твоём существовании, спокойно развлекаться и радоваться жизни, чего делать в твоём присутствии никак не удаётся. никому. но сегодня – однозначно – день не задался с самого начала.

я подхожу к умывальнику, открываю кран, стараясь полностью игнорировать тебя. этой тактики я придерживаюсь довольно давно – демонстрирую тебе, что ты – только моя тень, неудачник, проигравший - ничего больше. и моя стратегия приносит результаты. я не разговариваю с тобой уже несколько недель, и это становится всё легче и легче с каждым днём, потому что ты тоже наконец-то бросил свои бессмысленные попытки поддерживать братские, семейные отношения, разговаривать со мной, требовать внимания с моей стороны не только на занятиях – даже дома. лишь твой взгляд продолжает преследовать меня. это порой кажется мне жутким, ведь то ли потому, что мы всё-таки близнецы, то ли по какой-то другой, неизвестной мене причине, я могу чувствовать, если ты смотришь на меня. мне всегда казались нелепыми разговоры о том, что люди чувствуют спиной взгляды незнакомцев, что если долго глядеть на другого человека, он ощутит это и обязательно обернётся. я прежде смеялся над такими глупостями. но теперь, "благодаря" тебе, осознал, насколько это истинно. когда мы вместе в автомобиле, я ощущаю физическое неудобство, если твои глаза устремлены на меня, пусть я даже не вижу тебя, я знаю, что так и есть. и стоит мне оглянуться, ты тотчас отворачиваешься, вздыхаешь, будто в раздражении, что я мог подумать, что ты рассматриваешь меня. даже когда я прохожу холл, зная, что ты в гостиной, я опять ощущаю на себе твой взгляд – он будто рентгеновские лучи, или лазер, который пытается прожечь во мне дыру. это кажется навязчивой идеей, сумасшествием, но, заглянув как-то в дверной проём, я встретился с твоим пристальным, внимательным взглядом. так, значит, это не признаки шизофрении, а только голый факт… знаю, что ты испытываешь что-то вроде обиды, считаешь, что я предатель, но что я могу поделать?.. мне нечего тебе возразить, хотя, собственно, разве я обязан тебе хоть чем-то? остаётся лишь стиснув зубы терпеть твои пронзительные и, как мне кажется, злые взгляды и ждать, когда ты успокоишься, прекратишь свои игры в гляделки. одно радует – теперь ты привык молчать.

кран пронзительно гудит, и это вырывает меня из моих раздумий. ты также оборачиваешься в мою сторону, и я невольно отмечаю, что ты занят своим макияжем. к тому же твои глаза - покрасневшие и мокрые, вся косметика размазалась по щекам, будто ты ревел. но мне, откровенно говоря, совершенно безразлично, что с тобой произошло. дёрнули за косичку? я внутренне посмеиваюсь, хотя замечаю у тебя над бровью ссадину, вижу, что твои волосы торчат настолько нелепо, что даже ты, с твоим-то извращённым чувством прекрасного, не смог бы их так уложить. тебя что, хорошенько побили? забавно, кто бы это мог быть?… впрочем, мне всё равно. если кто-то и решился испачкать о тебя руки, это исключительно их проблема.

ты улыбаешься мне вымученно, и эта улыбка заставляет меня неприятно поёжиться, словно под одежду забирается противный холодок. я понимаю, что слишком долго смотрю на тебя, понимаю, что ты должен считать, что я оценил то бедственное положение, в котором находится твой внешний вид. ещё я понимаю, что эта твоя улыбка означает. ты ищешь у меня сострадания, а может, сочувствия или даже помощи. более того, ты почти надеешься, рассчитываешь на них после того, что почти минуту я любопытно осматриваю последствия твоей небольшой потасовки. как наивно! и как похоже на тебя – слишком типично. я неспешно возвращаюсь к более важному занятию, а именно к отмыванию рук от остатков этого мерзкого липкого вещества, которое когда-то, в стакане, было неплохим кофе. а теперь стало раздражающим фактором. кстати, подобно тебе…

не дождавшись от меня никакой реакции, ты прячешь свою жалкую улыбку и вновь возвращаешься к зеркалу, хотя, кажется, на сегодня твой обычно безукоризненный мейк-ап безнадёжно испорчен. не одному мне не везёт, однако!

не знаю, почему, но сегодня, на этот раз мне мало просто молчать и делать вид, что тебя не существует. я хочу заставить тебя чувствовать отвращение от моего общества, чтоб находиться рядом со мной тебе стало так же противно, как мне – с тобой. может, тогда ты наконец-то отстанешь от меня, перестанешь прожигать взглядом? а не то, боюсь, скоро от меня останется только лишь маленькая кучка пепла.

- эй! – я окликаю тебя, стряхивая с рук капли воды на грязный кафельный пол туалета, тщательно следя при этом, чтобы брызги угодили и на тебя тоже. рядом никого нет. перерыв недавно закончился: коридоры, холл, уборная – всё опустело, воцарилась тишина. я могу позволить себе немного задержаться на урок ради такого случая. повезло, что никто не видит, как я буду беседовать с тобой, ведь я не имею права так пренебрежительно относиться к своему имиджу, позволять себе водиться с аутсайдерами, такими, как ты…

ты оборачиваешься ко мне, смотришь, как побитая дворняжка на прохожего: настороженно, испуганно, и всё же с надеждой. эта ситуация развлекает меня, и я улыбаюсь. ты тоже, неуверенно, робко, но всё же улыбнулся, ведь ещё не знаешь, не можешь догадываться о том, в каком направлении следуют мои мысли, какая шутка только что пришла мне в голову.

- что, том? – наконец ты нарушаешь молчание. я только и ждал этого:

- послушай, что ты тут делаешь? – говорю я неторопливо, продолжая улыбаться, как не в чём ни бывало. – ведь для этого, - я указываю взглядом на карандаш, зажатый в твоих тонких хрупких пальцах, - тебе стоило идти в женский туалет. знаешь, мне как-то неприятно было бы справлять нужду, если в одной комнате со мной в этот момент была бы девчонка!

ты отшатываешься от меня, будто я только что залепил тебе пощёчину. твоя улыбка меркнет и тает, глаза становятся просто огромными. снова-таки очень предсказуемо. какой бы бронёй ты ни старался защитить свою душу, как бы ни менялся, ты всё ещё слишком чувствителен. а мне неожиданно приятно видеть, как твоё бледное, почти прозрачное лицо мимолётно искажается в приступе внутренней боли. знание, что это я заставляю тебя испытывать чувства горечи, разочарования, эту лёгкую форму муки, доставляет мне наслаждение. всё же я так ненавижу тебя!..

ты медленно, с полностью отсутствующим выражением лица поворачиваешься в сотый раз к зеркалу. не возражаешь, ничего не говоришь в ответ, а отражение не показывает ни злости, ни обиды, однако я уже увидел всё, что хотел: ты показал мне свою боль, свою слабую сторону, и мне определённо понравилось это зрелище. проходя мимо, к выходу, я задеваю тебя локтем, достаточно сильно, чтобы расслышать в ответ твой сдавленный, тихий возглас. я улыбаюсь, зная, что теперь твой макияж выглядит теперь, после моего маленького вмешательства, ещё ужаснее. хотя… куда уж хуже? ты ведь безобразен даже тогда, когда доволен своим отражением. когда косметика идеальной, безукоризненной маской закрывает твоё лицо… моё лицо. да… особенно тогда.

до самого вечера я сохраняю замечательное настроение, настолько лёгкое, почти праздничное, что даже мои друзья замечают это, удивляются, но я, естественно, умалчиваю об истинной причине своего состояния – только делаю неопределённые намёки, и через два часа все считают, что я влюбился. лениво улыбаюсь в ответ на поздравления – не отрицаю, не соглашаюсь. пусть… это ещё один способ поднять рейтинг – поиграть в таинственность. хотя при этом внутренне я смеюсь над их глупыми и заведомо нелепыми предположениями – дошло до обсуждения кандидатур; перебрали всех: от дженни из группы поддержки, самой популярной в школе девицы, до кити, скромняги и умницы, но при этом близорукой и скучной, как покойник. эх, знали бы они настоящую причину моей радости!..

мне даже интересно, можно ли одновременно ненавидеть – и при этом испытывать безразличие? или ненависть так же, как любые другие проявления внутренних эмоций, вызывает острые чувства? наверное, так и есть, иначе… почему для меня всё же важно, что испытываешь ты? будь ты мне безразличен, стал бы я пытаться оскорбить, унизить тебя сегодня в уборной? сомневаюсь… я не заметил бы тебя, как не замечаю многих. так что ты для меня? ты, мой брат, человек, которого я так сильно ненавижу? как мне поступить с этим? да, я не смогу больше просто игнорировать тебя, притворяться безразличным – не теперь, когда я знаю, насколько сладко причинять тебе боль…

поток мыслей 4:

мало что может вывести меня из равновесия. но есть такие вещи, которые неизменно раздражают меня. например, общие завтраки и ужины, которые наша мать считает обязательным атрибутом счастливой семьи. всегда думал, что это глупо. к счастью, совместных трапез легко можно избежать в течение недели, поскольку отчим выезжает из дома затемно, возвращается иногда уже ночью, а мать привыкла понежиться в постели подольше, хотя вечером любит приготовить что-нибудь вкусное и усадить за стол вместе с собой хотя бы нас двоих. но в выходные дни это зло вообще неизбежно, только если притвориться больным. приходится сидеть в тишине, вилкой и ножом отскребать что-то от своей тарелки, не ощущая вкуса и удовольствия от еды из-за пристального внимания со стороны мамы. отчим обычно либо молчит с серьёзно-сосредоточенным выражением широкого усталого лица, либо долго и нудно рассказывает о выигранных или, что ещё хуже, проигранных им процессах. мама только, подобно церберу, смотрит, чтоб никто не нарушал приличий, не уклонялся от поддержания разговора, чтоб все вели себя, как положено в богатых, светских домах. и не дай бог приходят гости! лучше сразу умереть, потому что контроль в этих случаях ужесточается… к тому же, к сомнительному удовольствию сидеть и слушать тоскливые рассуждения о погоде и курсах валют на биржах добавляется то, что ты сидишь напротив меня – всегда, каждый раз. раньше, в самом начале, это было естественно, правильно и удобно: мы переглядывались, замечая что-нибудь забавное, давились от смеха, толкались под столом ногами… но этого больше нет. с твоей стороны осталась лишь горечь. с моей стороны – раздражение. кажется, только отчим совершенно не замечает, что над обеденным столом нависла тяжёлая дождевая туча и того гляди разразится гроза; он, занятый своими делами, не чувствует напряжения, враждебности, натянутости молчания. мать, наоборот, чувствует, всегда остро реагирует на это, как она говорит, "похолодание семейного микроклимата", а винит тебя, конечно…

единственное, что раздражает меня ещё сильнее, чем семейные трапезы, так это то, что у нас на двоих только один автомобиль и поэтому я вынужден каждое утро отвозить тебя – накрашенную, жуткую куклу – в город, в школу, а иногда, когда занятия у нас заканчиваются одновременно, и домой. приходится оставлять машину на стоянке позади школы, в переулке, чтобы перед всеми не появляться рядом с тобой. конечно, мои друзья понимают, что это всё – тягостная обязанность, сочувствуют мне, но стоит мне оступиться, порвать с кем-нибудь из них товарищеские отношения – и сие несчастье сразу станет компроматом на меня перед школьной тусовкой, так что лучше не рисковать самым важным – репутацией… родители не считают, что стоит покупать второй автомобиль. не могу понять их доводов, но придётся терпеть ещё почти год, прежде чем нам исполнится по восемнадцать и я смогу с чистой совестью отделаться от тебя.

у тебя тоже есть права – мы получали их вместе, учились одновременно, но я никогда не пущу тебя за руль… моей машины. недавно ты предложил занять кресло водителя – я вернулся домой только под утро, совсем не отдохнул и спал на ходу; ты сказал, что по пути в школу я могу немного вздремнуть на пассажирском месте, чтобы лучше соображать и не выглядеть как зомби. я, сдерживая зевоту, ответил тогда, что девушка за рулём – это неизбежно причина аварии и что истеричным представителям женского пола руль в руки лучше не давать, а то можно испортить маникюр. ты был довольно грустный тогда, хотя мне кажется, что теперь ты уже привык к этому виду оскорблений. пожимаешь плечами, слабо улыбаясь, будто говоришь: ну и что? пусть девушка – мне всё равно. возможно, стоит придумать что-то новенькое? а то так… становится скучно…

в любом случае, сегодня я не отвезу тебя домой, хотя занятия у нас заканчиваются одновременно. ты раздражаешь - слишком. даже когда сидишь рядом на соседнем сидении и смотришь не на меня – на дорогу. иногда ты молчишь, иногда - мурлыкаешь себе под нос незнакомые мне мелодии. я знаю, они рождаются в твоей голове, и это жутко, мерзко, это пугает меня. ещё хуже, когда ты что-то быстро и напряжённо записываешь в свой неизменный блокнот, изредка в задумчивости прикусывая конец карандаша. это действует на нервы. когда-то ты делился со мной тем, что делаешь, советовался, мы говорили, обсуждали многое… мне, если признаться честно, любопытно, что ты с такой скоростью пишешь. это дневник? или новая песня? мне не дано этого узнать, ведь это ты у нас гений, творец, а я что? так, просто никто, пустое место, грязь под твоими подошвами, так ты думаешь, верно? хотя… я не хочу ничего знать. мне только интересно, есть ли там что-нибудь обо мне, хотя бы несколько строк. сумел ли я ранить тебя? или недостаточно постарался?..

я ненавижу тебя… бесконечно. каждый твой жест, каждую чёрточку твоего лица – и печального, и мило улыбающегося, твои мысли, песни – всё… ненавижу твою красоту, твою силу, независимость, твоё умение оставаться вне общества, никому не поддаваться, быть свободным от рамок и условностей. я ненавижу тебя – ты свободен, тогда как я, найдя свою нишу, своё место в этой жизни, только держусь за него, каждую минуту борюсь, думаю, что обо мне скажут другие, как нужно поступить, чтобы не разочаровать их, чтобы остаться своим, стать лидером, сохранить популярность. я ненавижу тебя за то, что ты не размениваешься на пустяки, делаешь то, что хочешь, выглядишь, как тебе нравится, занимаешься тем, что считаешь важным, отстаиваешь своё право на собственную жизнь. ты изгой, выродок, ублюдок, я ненавижу тебя, я тебя боюсь!.. а ведь ты раньше так походил на меня… или я на тебя… не важно. может ли это чувство означать, что я ненавижу себя самого? или это что-то совершенно другое?..

так, я не предупреждаю тебя, что уеду один, что машина не будет дожидаться в переулке. хотел бы я видеть твоё лицо в тот момент, когда ты осознаешь, что я тебя бросил и что тебе придётся самому добираться домой! ах, если бы у моего младшего братца не оказалось денег на автобус!.. жаль, что это невозможно…


мы долго катаемся с марисой по всему городу, заезжаем в одно милое кафе, совсем не похожее на то, где когда-то работала наша мать. всё стильно, со вкусом декорировано, чисто, уютно и дорого. сидим в нем почти час, разговариваем, пьём коктейли, она ест мороженое, смеётся. симпатичная девушка, незаметная, но и не отверженная; из обычных, никогда не выступала на школьных концертах или собраниях, но и не выделялась замкнутостью. а вообще оказалась довольно милой, возможно, немного пресной, но временно - вполне подходящей. я отвожу её домой и только после этого возвращаюсь к себе. знал я марису уже давно – она посещает ту же группу французского языка, что и я, только вот гораздо успешнее. но лишь недавно мы как-то разговорились, когда я помог собрать рассыпавшиеся тетрадки, неделю беседуем чаще, чем следовало бы чужим людям, и я уже знаю, вижу по тому, как мариса смотрит на меня, задумчиво, ласково, что наши дальнейшие отношения будут не только, а, скорее, не столько дружескими…

мне странно, что у тебя нет девушки. ты словно идёшь по жизни, чтобы ни за что не зацепиться, нигде не оставить следа. конечно, тогда нет сожалений, нет ошибок… но, господи, твоя главная ошибка была в том, что ты вообще появился на свет! я не могу так. я иду от одного человека к другому, от старого эпизода к новому, от прошлого приключения к следующему. у меня репутация бабника, ветреного человека, но почему-то – не знаю, как – мне удаётся сохранять со всеми, даже бывшими, тёплые дружеские отношения, без претензий и обид. и никто не боится этой моей репутации. наверное, каждой девчонке кажется, что уж она-то чем-то выделяется, она особенная, она разобьет моё сердце… наивные. они похожи чем-то на тебя.

я въехал в гараж, шумно вошёл в холл, заглянул в столовую, где мама накрывала к ужину. отчима, естественно, не было. да и ты не возвратился. что-то слишком долго, даже если автобус задержался. однако я не придаю этому никакого значения.

- твой брат не с тобой? он опаздывает на ужин, - говорит мама, будто я должен знать, где ты пропадаешь. в её голосе явное неудовольствие. оно заметно и в том, как излишне усердно она протирает стаканы и звонко ставит их на стол. – не знаешь, где он?

я игнорирую вопрос, зная, что мать поймёт. она в любом случае не на твоей стороне. поэтому в ответ я только пожимаю плечами и сажусь за стол, готовый к ужину. что же, я честен, я действительно не знаю, где ты шатаешься так долго. но я вполне доволен. может, тебе всё-таки не хватило денег на билет? так или иначе, ты не портишь мне аппетит своим присутствием, своим молчанием, взглядами и маникюром. более того, я с превеликим удовольствием посмотрю, как тебя встретит мама, когда ты соблаговолишь вернуться. завтра начинается уик-энд, и, боюсь, тебе придётся провести его наверху, под арестом в собственной комнате. возможно, даже без интернета и твоего синтезатора, поскольку иначе это и на наказание не будет похоже: ты и так не показываешься из своего убежища, пока не позовут. мне лично кажется, что лучшей карой для тебя было бы вытащить тебя в какое-нибудь многолюдное место и заставить петь караоке. я посмеиваюсь вслух от этой идеи, стараясь при этом не забывать о манерах, так как зарабатываю удивлённый взгляд матери. она неспешно ест свой салатик. как всегда, на диете…

поток мыслей 5:

я уже успеваю сделать уроки, а тебя всё нет. спускаюсь вниз, открываю холодильник, долго стою перед ним в задумчивости. дома тихо, только из гостиной слышится приглушённый шум работающего телевизора. отчим, видимо, как обычно отправился спать, едва возвратившись со службы, а мать… она ждёт тебя, наверное. мне хочется перекусить, с трудом нахожу между пакетами с полуфабрикатами и разнообразными диетическими салатиками что-то более или менее съедобное, однако сразу останавливаюсь, запихиваю найденный бутерброд обратно, потому что слышу шорох шагов на гравиевой дорожке перед домом (окно кухни как раз выходит во двор). через несколько секунд в замке медленно, совсем тихо поворачивается, щёлкая, ключ. я неторопливо закрываю холодильник, свет гаснет. медленно, чтоб ни на что не наткнуться, иду из кухни в прихожую, потому что знаю – ты вернулся, и мама, как и я, слышала это. мы не будем одни, нет, напротив, меня ждёт забавное развлекательное зрелище.

я знаю, ты хочешь подняться незаметно, неслышно, чтоб хотя бы сегодня обойтись без выговоров и скандалов, но тебе этого не удаётся. не на этот раз. как, впрочем, и всегда. едва дверь открывается, в холле ярко вспыхивает верхний свет, ты щуришься, прикрывая на мгновение глаза рукой. я сразу замечаю: что-то произошло. твоя одежда грязная, кое-где порвана, на правой скуле расплылся сизый синяк, который никак не скрыть даже под толстым слоем твоего тональника, нижняя губа глубоко рассечена и кровь ещё не полностью остановилась. на секунду мне даже становится интересно, что же могло случится с тобой, но я сохраняю спокойное, невозмутимое выражение лица и замираю в дверном проёме кухни, скрестив на груди руки. стоит ли говорить, что я никакого сочувствия к тебе не испытываю? я лишь жду начала представления.

ты бессильно роняешь рюкзак на пол. он, позвякивая бесчисленными булавками и значками, с шелестом падает у твоих ног, обутых в старые потрёпанные кеды. в это время я также замечаю, что твои обычно идеальные, в отличие от кед, джинсы разодраны на коленях в лохмотья, будто ты не просто упал, а тебя хорошенько потаскали по земле; ткань испачкана грязью и чем-то ещё, бурым, похожим на запекшуюся кровь. я поднимаю взгляд, мимолётно встречаюсь с твоим, напряжённым и тяжёлым, и сразу отвожу глаза. мне как-то жутко, неприятно смотреть…

вместо этого я наблюдаю, как сурово сдвигаются у переносицы брови матери, как хмуро, молчаливо она взирает на тебя, выдерживая паузу перед наступлением. такое впечатление, что в воздухе того гляди произойдёт электрический разряд и от вас обоих останется по кучке золы. я усмехаюсь про себя. было бы замечательно сгрести вас вместе в один совок и выбросить на помойку с остальным мусором. да, на сей раз легко ты не отделаешься. мама не просто рассержена – она почти уже в ярости.

- ты заставил нас волноваться, - голос ледяной, на тон выше, чем обычно, но пока что притворно спокойный. – где ты пропадал? почему не приехал с томом сразу после занятий?

ты бросаешь на меня краткий взгляд, и мне кажется, я вижу в твоих глазах слёзы. обида, боль, отчаяние? а чего ты хотел от меня? ты думал, я вечно буду твоим личным шофёром? но что же ты теперь ответишь, обвинишь ли меня? очевидно… я внутренне напрягаюсь. почему я прежде не подумал о возможности такого поворота событий? эх, ну да ладно. даже если меня тоже накажут, моя кара никак не сравнится с твоей. это ведь ты у нас всегда крайний…

когда дальше молчать становится невозможно, ты наконец-то выдавливаешь несколько слов, больше не глядя в мою сторону:

- у меня были кое-какие… личные дела, - говоришь ты тихо и хрипло. я незаметно выдыхаю в облегчении, только теперь осознав, что всё это время задерживал воздух в лёгких. пытаешься выгородить меня. но зачем, ради чего? не понимаю… ты ведь знаешь, я не поступил бы также для тебя. никогда. я тебя ненавижу. а если таким образом ты решил растрогать меня, задобрить – только зря тратишь силы. мне от этого ни жарко, ни холодно, поверь.

- я заметила, какие у тебя дела! – мама всё-таки срывается на крик, чего я, собственно, давно ожидал. если скандалить, так уж с размахом, как в какой-нибудь из сопливых мыльных опер, так ею любимых. – что значит этот твой безобразный вид? на какой помойке ты валялся?

ты опускаешь голову - виновато, понуро, однако твой голос по-прежнему тихий и бесчувственно ровный:

- я не обязан перед тобой отчитываться, - только и говоришь ты. давно не видел младшенького брата таким прямолинейным и настроенным на борьбу!

глаза матери зло сверкают. я знаю, она и без твоих выпадов терпеть тебя не может. мама постоянно говорит мне об этом, говорит о том, что разочарована тобой. жалеет, что ты не похож на своего брата. как же смешно мне слушать её в эти моменты откровенности!

- я поднимаюсь наверх, - это скорее утверждение, чем вопрос в твоих устах. не просьба, а только констатация факта.

- замечательно! но ты спустишься вниз только в понедельник утром, ясно? на все выходные ты наказан! подумай о своём поведении хорошенько. и чтобы тебя ничто не отвлекало от полезных мыслей, я попрошу отца - он отключит тебя от интернета. и заберёт синтезатор, понятно тебе?

меня всегда неприятно задевало то, что мама зовёт отчима нашим отцом. то, что они развелись с нашим настоящим папой очень давно, то, что они не остались при этом друзьями, вовсе не означает, что кто-то другой занял его место. это совсем не так…

ты, дослушав пламенную речь мамы, киваешь обречённо и, кратко взглянув на меня, медленно, тяжело поднимаешься наверх. мне даже кажется, что ты пошатываешься то ли от слабости, то ли от боли. пока дверь твоей комнаты наверху не захлопывается довольно громко, мы с матерью стоим молча в разных концах холла. потом она вздыхает устало, подходя ко мне:

- слава богу, томми, что ты не такой, как билл. подумать только, а в детстве вы были как две капельки поды похожи. всегда вместе, всегда заступались друг за друга, - теперь, окончательно выговорившись, мать целует меня и желает спокойной ночи. она гасит свет в гостиной и отправляется в их с отчимом спальню. всё, спектакль закончился, но я продолжаю чувствовать что-то неприятное в душе. какое-то смутное беспокойство охватывает меня. почему всё так выходит? ведь ты… ты и сегодня защищал меня, как когда-то - я тебя… если бы они знали, кто из нас действительно заслуживает наказания! хотя… о чём это я думаю? неужели ты сам всё ещё не ничего не понял? я не хочу твоего участия в моей жизни! мне не нужна твоя защита, твоя забота… ну пожалуйста, возненавидь и ты меня!.. ведь так всем будет лучше: гораздо удобнее и проще.

я думаю о тебе… почему я постоянно думаю о тебе?! вот сейчас ты один в своей комнате. я знаю, тебе больно физически, но ещё больнее морально, ты привык переживать всё не телом, а душой. потому ты никогда не будешь счастливым.


я не знаю, чем занять себя, поэтому просто подбираю твой рюкзак, так и оставшийся сиротливо лежать на полу возле входной двери, и поднимаюсь в свою комнату, сажусь на пол у стены, опираюсь спиной о покрашенную светлым, шершавую поверхность. я чувствую, ты с другой стороны – тут более тепло, воздух гуще, будто в нём разлито сладкое, тягучее облако волнения, боли и страдания, к тому же – что отрицать? – я всегда чувствовал тебя, твоё присутствие - с самого детства. боюсь, это чувство может умереть только с тобой. или со мной. я сдерживаю дыхание, и когда – примерно через минуту – всё в доме затихает, моё сердце начинает биться совсем бесшумно, будто остановилось вообще, я начинаю слышать тихие всхлипывания. ты плачешь, да?..

я притягиваю твой чёрный, обвешанный всякими железками рюкзак ближе к себе. внутри шуршат твои тетрадки, ткань остро пахнет тобой. вот что я тоже ненавижу. твой аромат, какую-то невероятную смесь запахов сладкого дезодоранта, лака для волос, отдушки твоей косметики. я судорожно вдыхаю, почти против своей воли. сейчас к этому почти женскому, слишком знакомому, примешивается что-то металлическое, медное. я замечаю, что ткань рюкзака испачкана кровью. твоей кровью… такой же, как моя. значит, наверное, нашей…

скоро я слышу за стеной движение, ты выходишь из комнаты, твои шаги затихают в направлении ванной. я знаю, это неправильно, но я не хочу, чтобы ты плакал из-за чего-то ещё – не из-за меня, не по моей вине. я только что осознал, что хочу быть тем единственным человеком, кто причинит тебе боль – не кто-то другой. наверное, я эгоистичен, но хочу оставить это удовольствие для себя одного. глупо? но, кажется, я знаю, как сделать тебе ещё больнее, чем теперь.

я медленно открываю твою сумку. да, это мой сегодняшний трофей. сколько же лет прошло с момента, когда мы в последний раз говорили по душам? не слишком много, но с тех пор столько воды утекло…

я вытряхиваю содержимое сумки на пол. карандаши, ручки катятся во все стороны, тетради бессмысленной грудой рассыпаются перед моими коленями. но, конечно же, я ищу вовсе не это. меня не интересует и твоя подводка для глаз, тюбики с тональным кремом или – о ужас! – бесцветный блеск для губ. естественно, твои письменные принадлежности также не важны. моя цель – твой блокнот. ты никогда с ним не расстаёшься, он просто должен быть в этой сумке. я замечаю, что мои руки напряжённо дрожат. этот блокнот – твой дневник, не так ли? а ведь знаешь, мы до сих пор чем-то похожи… я тоже делаю свои бессмысленные заметки, как и ты, только мысленно. я всё равно продолжаю чувствовать тебя.

медленно перебираю твои тетрадки, исписанные аккуратным убористым почерком. нет, я знаю, мы отличаемся. иначе как бы я мог так ненавидеть тебя? когда мы были похожи, всё было по-другому. не мог же я ненавидеть своё отражение – себя самого… просто не мог…

но ты посмел измениться. ты, как мне всегда казалось, слабый, безвольный и зависимый, решился протестовать, взбунтовался. ведь я в детстве, будучи кем-то вроде старшего, всегда защищал тебя, дрался за тебя до разбитого в кровь носа, ссорился со своими теперь уже бывшими друзьями, всегда был на твоей стороне - а ты в действительности оказался сильнее меня. как же глупо я себя чувствую… ненавижу тебя за это! я благодаря тебе узнал, каково ощущать себя ненужным…

давно уже за окном темно, но я не зажигаю верхний свет - лишь протягиваю руку и включаю ночник на своём рабочем столе. комната озаряется неясным, тусклым светлом. мне не хочется вставать, терять остатки твоего тепла, и без того растворившегося в морозной свежести одной из таких ночей, которые только и бывают поздней осенью. и вот я сижу, тупо уставившись на твой учебник физики. беспокойство никак не проходит.

как ты посмел?.. ты смог быть лучше меня, смог освободиться от зависимости, от покорности нашей слишком властной и требовательной матери. если я смотрю на тебя, то больше не вижу себя самого. и дело даже не в том, что ты сделал со своей внешностью – это лишь яркая, цветастая ширма, нарисованная тобой картинка, на которую мне было бы легко не обращать внимания, будь ты прежним внутренне. но нет, ты сумел вырасти, в отличие от меня. ты действительно смелый, раз смог быть не таким, как все, наплевать на условности и нормы; ты не обращаешь внимания на ядовитые, злые насмешки в свой адрес… даже на мои, хотя я знаю, что они вовсе не безразличны тебе – но ты сильный. и я ненавижу тебя, это чувство болезненно и неотступно. в тебе есть всё, чего нет во мне. кажется, будто бог в насмешку, создавая нас, наполнил тебя всем, а меня оставил совершенно пустым, бесполезным. он дал тебе талант: ты создаёшь музыку и стихи, ты пишешь картины – я не умею ничего из этого. в моей голове с трудом умещаются формулы и необходимые номера телефонов, не то что ноты или сюжеты… но даже если бы я владел и этим талантом, разве решился бы я показать свои мысли, свой внутренний мир кому-то ещё? это означало бы для меня вывернуть свою душу наизнанку, нет, ни за что на свете…

и я ненавижу тебя, потому что ни черта я не лучше, я только лишь твоя копия, причём неудачная, а ты – совершенство, немного не от мира сего, но ты – гений, это твоё неотъемлемое право… что с того, что я принят? я всё равно никому не нужен, я только играю и притворяюсь, у меня нет ничего настоящего, я сам – не настоящий, подделка, заржавевший механизм, что-то искусственное, почти неживое. и я ненавижу тебя за эту твою идеальность, всей душой ненавижу! и я заставлю тебя страдать ещё сильнее, чем сейчас я. пока точно не знаю, каким образом, но обязательно узнаю!.. благодаря твоим же записям. и я надеюсь, что ты не выдержишь, ты сломаешься, ведь не бесконечно же твоё терпение, твоя сила! я хочу видеть тебя таким же слабым, как я, слабым и беспомощным, как это было прежде, когда я всегда был рядом, когда безоглядно бросался на твою защиту. я хочу, чтобы всё было как раньше, с той лишь разницей, что я больше никогда не буду таким наивным дураком. то есть, лучше, чем раньше… боже, как же я этого хочу!..

_to_be_continued, вообще гет не всегда интересен, но я нашла просто нереальные рассказы, которые убийственно затягивают)

Fine_Wrist, да)) я уже полистала твой альбом и поняла,что читатель ты разносторонний )) точнее разноперенговый хDD..
у меня гета всего 2-ин рассказ)

_to_be_continued, у меня просто разные пейринги, от слеша до гета, о яоя до анимэ и ориджинала)

в моей коллекции только 200 с хвостиокм +)).. но я совсем страшные удаляла) но чтоб СТОК ОО +)

Девочка с черными волосами и серо-голубыми глазами, несущими груз Справедливости...
- Мари... - хором произносим я и Билл.
- Я, мои ангелы...
- Что скажете вы? - Голос почему-то меняется на более мягкий.
- Носитель невиновен!
- Так решила Святость! Да будет так! Да свершится Суд!!!
"Годы идут...
Люди живут...
Времена плывут...
Реки судьбы...
Пали мосты...
Остались кресты...
Осталась Надежда...
Вернется все к "прежде"...
А годы идут...
Да свершится Суд!"
Песня со всех сторон... красивые голоса... они сгущаются, окружая Судью...
Смотря обреченно на Билла, прижавшегося ко мне спиной, он шепчет:
- А все-таки мир не ваш...
Отголоски песни затихают вдалеке, а его уже нет... Свобода падает на твои плечи также внезапно, как и когда-то Ноша... над головой нет серого тумана, испарившегося вместе с ней... с тихим звоном падает и растворяется Меч и шлем... и лишь крылья все так же с нами...
Первым исчезает Нейтральность, но стук ее молота остается...
- Да свершится Суд...
За ним растворяется Закон, добавив эхо своего:
- Свершено...
Исчезают постепенно девушка, подростки и мальчик... за ними, молча, безразлично, как любые мертвые растворяются Джек, Айхлер и остальные... осталось двое...
- Удачи тебе, Билл... найди себя... До встречи... - шепчет старик и тоже исчезает...
- Спасибо, герр Мюллер... До свидания... - дрожащая счастливая улыбка трогает твои губы...
И тот парень...
Невесомое прикосновение к твоей щеке и улыбка...
- Молодец, Билли... живи и помни...
- Я никогда не забуду тебя, Дэнни... - одинокая слеза
- Прощай... и будь счастлив... - эхом раздается рядом.
Улыбнувшись напоследок, и шепнув:
- Мои ангелы...
Исчезает Мари...
Пустота плавно вползает в сознание... вокруг даже не подвал... вокруг снова свет...
- Ну что ж, Билл... пора, - справа вновь Правда.
- Ты смог, ты сделал это... - слева Ложь.
- Я... что теперь будет, девочки? - ты не можешь прийти в себя...
- Ты должен сам знать ответ, - улыбается Ложь.
- Подожди, он может не знать... Зато знает Том, - лукаво смотрит на меня Правда.
- Я?
- Ты. Помни... вы - это мир...
- А как же вы? - Билл
- Ну а что мы? Нам ведь пора... - улыбаются
- Но куда?
Отвечу я, мое солнышко...
- Им пора... взрослеть.
- Неужели..? - изумление на твоем лице
- Да, Билл
- Верно
- Так мы сейчас...? - столько изумления за один раз... мне даже смешно...
Приобнимаю мое маленькое удивленное существо.
- Мы сейчас Выше...
- Томми... откуда ты знаешь?
- Отец сказал...
- Папа?
Смеюсь и указываю вверх...
- Нет, Он...Тоже смеешься... сколько же времени я не слышал этот смех...
- Ну что, мы пойдем? - спрашивают.
- Да, только...
Приседаешь и неожиданно прижимаешь обеих девочек к себе...
- Без вас я бы не справился...
- Осталось немного... - шепчет на ухо Правда
- Осталось исправить ошибку... - заканчивает Ложь
- Прощайте, мои девочки...
- Прощай...
И мы снова одни. Мы рядом. Как и когда-то. Неразделимы. Едины. Близнецы...
Вытираю твои слезы...
- Не плачь, милый... пора.
- Куда?
- Закончить все...
Легкий кивок... Ты тоже понимаешь...
Несколько шагов... взмах рукой... окно...
Мы снова в Гамбурге. Только солнце сияет вовсю, только люди радуются ему... и не видят нас.
- Идем, Томми... - тянешь меня за собой...
Мягкая трава, теплая земля...
Ты подходишь к только тебе известному камню... Я догадываюсь, где мы...
Припав к земле на могиле, ты что-то шепчешь ей... твоя рука гладит куст шиповника, давно отцветший и ушедший в осень... Губы шевелятся...
Но он слышит тебя, качая ветвями в безветренный день, кивая твоим словам... ты прощаешься... навсегда.
- Еще одно...
- Какое?
- Эмили.
- А ты еще не понял?
- Что?
Взмах рукой...
- Это Эмили. Ее имени не было с ней в момент начала новой жизни...
- Так значит...
- Да, Мари - это Эмили. И она счастлива с новыми родителями...
- Как ты думаешь, она нас увидит?
- Смешной ты... вспомни, кто она.
- Святая?
- Да... у нее здесь своя миссия...
- Но все-таки в последний раз...
- Пойдем.
Серо-голубые глаза смотрят в небо... она опять бегает по парку, радуясь солнцу...
- Мари... малышка... - тихо зовешь ты.
Она оборачивается. И улыбается... невинная детская, но в то же время такая взрослая улыбка...
- Билли... и Томми... значит, все-таки вы ангелы?
- Может быть... Когда-то мы были Воин и Носитель... теперь мы просто братья...
- Вам пора... Желаю удачи в новой жизни... Может быть, мы встретимся там...
- Может быть...
Обнимаем ее... действительно святая...
- Прощай...
- Или до встречи... - машет она.
А ведь нам действительно пора.

Светлый туман неба и окно...
- Пора, Билл...
- Что это?
- Увидишь, все увидишь... это дверь в нашу новую жизнь...
- В рай?
- Глупыш... на землю... мы - это мир...
Рука в руке... поцелуй... и шаг. Туда, где нам дозволено быть вместе...

- Хватит с меня! Надоело! Развод!
- Он не виноват! Делай что хочешь, только не трожь мальчиков!
Резкий разворот, жгучий взгляд...
- Не трогать?! И это после...
Слеза по мужской щеке... но решение принято.
- Прощай, Симона. Мальчиков я не трону...
Дверной хлопок...
Проносятся вперед года и лица, голоса и события...
Прожектора слепят глаза, руки касаются жесткого чего-то... на плече какая-то тяжесть...
Ты передо мной, а перед нами... мир. Люди, лица, толпа...
Мы вместе, мы рядом, мир наш! У наших ног целый мир. Он ждет нас, он любит нас, он кричит наши имена... Он сверкает безумной толпой, ожидая только нас... Как непрожитая или просто забытая жизнь... Мы вместе, свободны... И так будет всегда...
Твой голос в микрофон:
- А эту песню я посвящаю самому любимому человеку, спасшему меня... Мы заслужили этого...
Мои пальцы как-то автоматически ударяют по струнам, а колонки заполняет голос...
...ich halt mich wach... fur dich
wir schaffens nicht beide...du weisst es nicht
Ich geb' mich jetzt fur dich auf
mein letzter Wille hilft dir raus
bevor das Meer unter mir... zerbricht
ich glaub an dich
Du wirst fur mich... immer heilig sein
Ich sterb'... fur uns're Unsterblichkeit
meine Hand ... von Anfang an
uber dir... ich glaub an dich
du wirst fur mich... immer heilig sein
А ведь ты прав...


- Откуда ты знаешь эту песню? - концерт уже кончился... - Мы ведь здесь...
- Да, впервые... - киваешь ты в гримерке, - Но ведь ты тоже не умеешь играть на гитаре.
- А ведь правда... - вот блин, я даже не подумал... - Скажи, а зачем ты кинул в зал букет, который тебе подарили?
Подходишь ко мне и нежно вытираешь мой лоб теплой ручкой.
- А ты разве не понял? Второй день нашей свадьбы... это в нашу честь...
- И все-таки ты безнадежный... - обнимаю тебя.
- Кто? - черт, зачем же сразу ручкой?...м-м-м...
- Киллер...
- А если я тебя сейчас... убью? - боже, ну ты и мучитель...
- Тогда убей меня ласково, черт возьми!!!

Часть третья - Суд.

POV Том
"- Здравствуй, Том...
- Здравствуйте... кто вы?
Свет мягким ножом режет глаза, без боли, но смотреть невозможно... Утопая в ласке и тепле, тело выдает звуки, равные облачным туманам... И если я все-таки жив, где же я?
- Ты знаешь меня, Том... я с тобой с самого глубокого детства... я был с тобой всегда, с тех пор, как ты родился...
Мягкий голос, отдающийся в рассудке, обдавая его родным теплом, льющимся изнутри... все в нем: голоса родных, шум ветра, зов родины, истина...
- Господи...
- Да, сын мой... ты ведь всегда верил в меня, всегда стремился... я рядом, я всегда был рядом...
- Но скажи, Отец... зачем же я здесь? Неужели я умер?
- Нет, сын мой... Я расскажу тебе эту историю...
- Почему мне?
- Послушай... и узнаешь... смотри...
Мама бежит в церковь... волосы развеваются на ветру... счастливый смех раздается под куполом... на колени перед алтарем...
- Господи... пусть мой ребеночек не будет в этом мире одинок, пусть его судьба будет счастливой, подари ему то, чего не было ни у кого из нас... Прости меня за эти смелые просьбы...
Рука по животику... еще не большому... теплая улыбка... нам...
- Вот так вас стало двое... две половинки одного целого. И быть бы вам вместе всю вашу жизнь... но...
Звук пощечины... крик...
- Хватит с меня! Надоело! Развод!
- Он не виноват! Делай что хочешь, только не трожь мальчиков!
Резкий разворот, жгучий взгляд...
- Не трогать?! И это после... Нет, Симона, я этого так не оставлю!
Дверной хлопок...
- Это возложил ваш отец... Он взял Билла, опустив на его плечи тяжесть своего греха... отобрать у матери ребенка, разбить ваше сердце на двоих... Помнишь ту икону в церкви?
- Иисуса? Да...
- У него были карие глаза... Как у Билла и у тебя...
- Да...
- Ноша пала на него, но он не смог бы унести ее один. Вас двое, вы несли ее через года... но ваш отец уже наказан, уже раскаялся... он тоже заслужил счастья...
- Заслужил...
- Ваша жизнь, Том... ты и Билл. На него пала Судьба. Тебе же выпало вести его. Доверши... ты знаешь, что делать...
- Я не знаю! Подожди, Отец!
- Ты знаешь, Том... ты знаешь...
Свет в окно. Жидкий свет осеннего солнца. Мы сплелись, найдя друг в друге тепло. Я... а я ведь правда знаю...
Немного осталось...
- Проснись, солнышко... Нам пора...
Легкое движение во сне... свет темных глаз...
- Куда пора?
- Настало время, милый. Носитель сбросит Ношу, а Воин - Меч. Нам пора...
- Время? Чего? - прямая спина и удивленный взгляд...
- Время Суда.
- Нет... ты не... - испуг.
- Не бойся, милый... Это я. Верь мне, мы вынесем приговор Судье...

Бог простит, а брат поможет,
Преодолеть всё то, что гложет.
Вернуть разбитые мечты...
Ведь не судья, ведь ангел ты.
Прости, что полюбил, прости, что подарил надежду.
Прости, что дал понять, что не такой, как прежде.
Прости, ведь я не знал. Подарен был ты мне судьбой.
Прости, за всё прости. Забудь, любимый мой...
(с) Djulia

"- Это он?
- Да...
- Ты сможешь?
- Смогу.
- Готовься...
- К чему?
- К встрече Судьбы.
- Тот самый подвал... где меня изнасиловали...
- Нет, Билл. Сейчас это место, где родился Судья... Выпусти его!
- Как?
- Пистолеты... они с тобой. Все это время.
- Откуда ты знаешь?
- Верь мне, Билл. Он попытается меня убить...
- Нет! Нельзя!
- Ты не дашь ему это сделать. Если он это сделает - я умру, а вместе со мной умрешь ты. Останется только он...
- Я не смогу! - слезы...
- Ты плачешь. Зачем? Все получится. Нас двое, мы сможем...
Дрожащей рукой берешь пистолеты. Пора...
- Скажи...
- Что?
- Билл, ты знаешь. Три слова.
- Нет!
- Ты должен!
- Нееет! - крик, слезы, боль...
- Ради нас. Только так...
- Что с тобой, Том?! Ты... другой...
Обнимаю. Тебя. Господи, спаси и сохрани...
- Я такой же, Билли. Верь мне, у тебя получится...
- Я...
- Давай же!
Закрываешь глаза. Поднимаешь стволы. А дрожащие губы выговаривают три слова...
- Да... начнется... Суд...
Стук молотков, крики, бесстрастный Голос... Ваша Честь... И убедительный... Простестую... Громогласное.
- Встать! Суд идет!
Призраками тени... вокруг все тот же подвал... Слышны лишь голоса...
- Судья, вы обвиняетесь в превышении своих полномочий, недобросовестном выполнении функций, возложенных на вас Хозяином! В подавлении воли! Во вмешательстве в Жизнь! Что вы скажете в свое оправдание?
- Что скажу? Винить его! Я - это он.
Справа от меня Билл. Мой, дрожащий, испуганный Билли. А слева... такой же, но в глазах его - пустота...
- Вильгельм Каулитц, Носитель, вы обвиняетесь в создании Судьи, в необоснованном убийстве! В упущении контроля! Что скажете?
- Виновен... но не во всем! Я - это я, а он - это он!
- Снять всем личины! Свидетели!
Один за другим призрачные тела... Убитые парни... старичок... два худощавых подростка... девушка... мальчик пятнадцати лет... парень с серьгой в ухе...
На месте Вселенского Судьи как призрак... его парик и тело... а вместо лица - Сумрак. И имя ему - Нейтральность.
- Прокурор!
Беликая тень, светящаяся сталью. И имя ей - Закон.
- Защитники!
Справа и слева от нас две девочки... Билл шепчет...
- Правда... Ложь...
- Мы пришли защитить тебя, Билл. Верь нам, - девочка с серьезным и справедливым лицом... и металлом в глазах. Пистолеты...
- Судья!
- Протестую! - он смотрит на нас... ощущаю как твоя ладонь вздрагивает... - Я уже сказал. Я - это он!
- Я приказываю! - властный Голос.
- Хорошо... - черный свет озаряет призрачные лица...
На месте Судьи показывается существо... с ужасным лицом... сотканным из ненависти... взгляд приносит Боль, несет Смерть.
- Носитель и Воин!
Это к нам... Господи, что же я увижу сейчас на месте своего Билли... нас окутывает сияние... как во сне...
Полный трепета, поворачиваю лицо...
Окутанный добром лик ангела, озаренный светом от крыльев... Одно крыло белое, другое черное... а вместе нимба - серое туманное кольцо... Ноша.
Улыбаюсь облегченно... Спасибо...
"Томми... а у тебя оба крыла белые... и вместо нимба - шлем. И Меч красивый... Воин..."
Твои мысли... мы снова одно...
- Да начнется Суд! - гремит Голос, - Свидетели!
Вперед выходит парень с серьгой...
- Дэнни? - страх в твоем лице...
- Я, Билли, - он улыбается,
- Дэн, Железный Кулак, сокамерник! Что скажете вы?
- Невиновен! Чист!
- Причина?
- Любовь!
- Следующий!
Девушка со светлыми волосами.
"Я встречал ее..." - твоя мысль.
- Аннет, случайная прохожая! Что скажете вы?
- Виновен!
- Причина?
- Ненависть!
- Следующий!
Пятеро убитых. Почему вместе?
- Ваши дела достойны презрения, потому ваш голос приравнивается к одному! Убитые, насильники, угнетатели! Что скажете вы?
- Виновен!
- Причина?
- Мстительность!
- Следующий!
Два подростка...
- Воры, карманники, орудующие на улицах! Что скажете вы?
- Виновен!
- Причина?
- Жестокость!
- Следующий!
Мальчик...
- Отдавшийся добровольно! Что скажете вы?
- Невиновен!
- Причина?
- Великодушие!
- Следующий!
Старичок...
- Герр Мюллер, приютивший и доверивший тайну! Что скажете вы?
- Невиновен!
- Причина?
- Доброта!
- Свидетели опрошены! Голоса сравнялись! Защита! Кого вы будете защищать? Вильгельма Каулитца, Носителя, пострадавшего, но и создавшего, или Судью, созданного, но превысившего Жизнь?
Ложь...
- Вильгельма Каулитца!
Правда...
- Судью!
"Почему они поменялись ролями? Неужели..."
Я не знаю... я уже ничего не понимаю, мое солнышко...
Господи, помоги...
- Что скажете в защиту Судьи, Правда?
- Был создан с этой функцией! Впитал ненависть! Привязан к Носителю! Отчасти виновен Носитель!
- Ложь, что скажете вы?
- Я скажу не так кратко как вы все... Вспомните условия, в которых он родился. Судья... при изнасиловании. Кто зачал? Жестокость, ненависть, злость. Вот отцы! И что же на это сказать вам?! Далее! Начал отделяться! Превышать полномочия! Велел мстить безвинным! Носитель уже простил, а Судья требовал расплаты! Посему невиновен Носитель!
- Суд зашел в тупик! У кого есть что сказать в дополнение?
Молчание...
- Приговор не может быть вынесен! В случае такого исхода смерть всем! Носителю и Судье, Воин падет также!
Молчание...
- Итак, я говорю свое слово! - нет... нет... так нельзя...
- Стойте! - высокий голос...неужели это..? Что скажет последний свидетель?"

POV Билл
"Я проснулся на рассвете от странного чувства. Мне снилось... море. Глубокая синь прямо до горизонта, уходящая в бесконечность. Я плавал, плескался, купался... Мне было так хорошо, так легко... Я был свободен. А рядом был ты, Томми... Мы были вместе. М ывместе смеялись, брызгались... Мы были вместе, мы были рядом, мир был наш! Это было такое ясное ощущение там, во сне - у нас был целый мир. Он ждал нас, он любил нас, он кричал наши имена... Он сверкал безумной толпой, ожидая только нас... Как непрожитая или просто забытая жизнь... Потерянная в бесконечности кем-то, кто оставил нам только это подобие... Там мы были вместе, свободны... А солнце грело нас счастливым знанием того, что так будет всегда...
Выхожу в сад и сажусь на крылечко. Солнце встречает первыми лучами... Я... дома. Я действительно дома. Там, где меня всегда ждут, любят, где я такой один... Где я кому-то нужен.
Смеюсь... счастливо, задорно смеюсь навстречу небу. Забывая обо всем, утопая в понимании того, что я здесь... а слезы бегут, придавая радости соленый вкус... Слышишь, земля, я здесь, я тоже хочу быть счастливым?!
"Малыш Билли распустил нюни! Я сейчас расплачусь... А, черт, я же не умею! Какая досада..."
Судья? Нет, нет, нет! Зачем ты здесь снова?!
"Билл, хватит ребячиться, у тебя есть задачи и поважнее."
Я не буду мстить больше никому!
"Бла-бла-бла, ты забываешь о своей клятве, малыш"
Я не клялся...
"Милый, ты дал клятву. Мало того, на собственной крови. Твоя месть у тебя в крови"
Ее там нет...
"Это не обещание неведомому богу, Билл, которое ты можешь нарушить. Это - печать. На всей жизни, на всей судьбе. И ты сам наложил ее"
Нет...
"Не помнишь? Так я освежу! Помнишь, когда тебя изнасиловали, ты был почти без сознания... но его хватило, чтобы произнести клятву. А кругом была твоя кровь. Она приняла ее, Билл. Поздно..."
Я не клялся судить всех и каждого! А ты ведь этого хочешь!
"Позволь напомнить. Ты сказал: "Я клянусь, никто из тех, кто причинил мне боль, не будет существовать безнаказанно, пока жив я!" Возможно, это было чуть более пафосно сказано, но не в этом суть."
Я уже завершил месть!
"Только пятерым. А сколькие причиняли тебе боль?"
Но не такую!
"А ты не утотчнял! А крови все равно. Ты поклялся, Билл, никуда от этого не убежать!"
Они не заслужили твоего суда...
"Откуда тебе знать, что они заслужили? Ты можешь думать как угодно, но только я могу вынести приговор!"
Я не буду этого делать.
"О, можешь даже не беспокоиться! Ты этого не увидишь, я, созданный тобой для этого, все сделаю сам. Но, так и быть, я позволю тебе посмотреть на результаты..."
Я не дам тебе этого делать, ненавижу тебя!
"Ай-ай-яй! Кто бы спросил тебя?"
- Нет!
Боль становится почти физической...
- Билли, почему ты здесь? Что-то случилось? - из дома выглядывает папа. Боже, спасибо тебе...
- Да просто сон...
- Кошмар?
- Нет, очень хороший... Пап, побудь со мной...
- Конечно, - садится рядом, - Как будем начинать новую жизнь?
- Я хочу чтобы наш дом был прежним... У нас ведь все получится? Скажи, что все получится...
- Конечно, Билл, но...
- У нас все получится, пап! Мы можем все, надо только захотеть... Мы устроимся на работу, все сделаем...
- Конечно, мальчик мой, конечно...
Я, повинуясь внезапному порыву, прижимаюсь к его пропахшей сигаретами старенькой куртке.
- А еще... я хочу, чтоб мы веранду вместе починили...
Он смеется. Я тоже. И так хорошо и тепело от этого... А внутри меня просыпается тот, кого я так долго отвергал, тот, кто казался мне давно мертвым, но кого смог увидеть Том... ребенок... малыш-Билли... который прижимается к большому и сильному папе...
Но он вырос, а отцу нужно помогать... правда же?
Я чувствую, я знаю, мальчик кивает... он поможет...
Но как же Судья? Что мне делать с ним? Как изгнать его? Часть меня... Как?[/B][/COLOR]


Разбираю сумку в свой старый шкаф... в своей комнате... Мы решили пока жить в гостиной, там есть камин. Отопление отключили за неуплату уже давно, а ведь почти зима. Камин остался от прежних хозяев, а мы не стали его убирать в декоративных целях. Теперь он обещал помочь нам перенести зиму в случае чего.
Что-то со звоном падает на пол. Наклоняюсь... На ладонь ложится маленькое невзрачное колечко... а на нем надпись: "спаси и сохрани". У меня такого точно не было... а еще, кажется, пропал один из моих перстней... Ну кто же это еще мог быть?
Улыбаюсь... Спасибо, Том, что оставил мне маленькое напоминание о себе...
Надеваю его на безымянный палец левой руки. И становится почему-то так спокойно...
Спасибо тебе, большое спасибо, Томми... мне сейчас очень нужна поддержка...

- Надеюсь вы понимаете, что ваша внешность очень... э-э-э... специфична... и мы... но если бы вы подходили...
- Так вы не берете меня?
- Мы позвоним, если что.
- Понятно. Всего доброго.
- До свидания.
Выхожу из тринадцатого по счету за этот день кабинета. Ничего... даже на самые тяжелые вакансии... но я должен, должен найти работу, чтобы мы могли начать жить заново...
"Какие святые намерения, Билли! Этого ты хотел?"
Шайсе! Ну что еще тебе от меня нужно?
"Тебе не кажется, что твои благородные порывы упираются в сказку? А реальный мир жесток..."
Ты ли это мне говоришь?
"Ну же, перестань маяться дурью... К тому же, если будешь хорошим мальчиком и не станешь сопротивляться, не увидишь последнего вздоза свего обожаемого папули..."
Что?! Ты не посмеешь!
"Не кипятись, это будет последняя стадия... Еще я забыл сказать, что когда это случиться Билл Каулитц перестанет существовать. Останусь только я. А Правда и Ложь станут моими орудиями..."
Так почему бы тебе не взять их и прост оне пристрелить сразу всех?!
"Ну... если бы я мог, то сделал. Досадно, конечно, но у них свои принципы... Детки любят только папочку, а чужой дяд их не прельщает..."
Тебе обидно? Но ведь я это ты! В чем же дело?
"Внешне. Но эти крошки тонко чувствуют все! Пока мы с тобой были относительно согласны друг с другом, они мне подчинялись, но как только ты начал бунтовать..."
Что?
"Девочки приняли твою сторону! Их суть должна была вести их ко мне, я им более близок, но нет же! Ты вложил в них слишком много человеческого! Сантименты, благодарность... черт бы их побрал!"
Они со мной?
"А если бы не были, то я бы избавился от всех, кто мне мешает... И в частности, твоего обожаемого папули!"
Не смей! Я не дам! Никогда...
"Ненадолго. У меня большая власть над твоим сознанием, кроха... Боль - вот чего боятся люди. И ты не исключение. Пока живи, но как только... и прощай малыш-Билли... пиф-паф..."
Замолчи...
"Да пожалуйста! Но много ли толку?"
Молчишь... Шайсее, как я хочу от тебя избавиться! Я так хочу зажить нормальной жизнью!
Но Правда и Ложь со мной... они могут помочь...
Вот и дом. Но хороших новостей нет... но ведь это же первые шаги!
Открываю дверь...
Мне снится? Господи...
- Том? Как ты здесь..."

POV Том
"Неужели я в Гамбурге? Да и почему мне раньше не приходилось выезжать за границу Берлина? Хотя...
В отличие от нашего города, здесь я чувствую то, что чувствует рядовой турист. Что-то из разряда "как-то не очень". Переливаюсь из состояния "неуютно" в "крайне фигово"... Может, это связано с тем, что этот город - оплот боли моей второй половинки, моего брата-близнеца, моей единственной любви? Однако, я поэт...
Но я все-таки бывший полицейский... и естественно, узнать адресок не составило труда.
Только я нервничаю... очень нервничаю... чертовски нервничаю... Черт, я НЕРВНИЧАЮ!
Тереблю в кармане успокоительный перстень... почему я его не надел?
Потому что так же, как я отдал ангела-хранителя тебе, ко мне может прийти часть твоей сущности... какая часть? Я не знаю... а что, если Судья станет мной? Сделаю ли я лучше или наврежу? Не знаю... поэтому, пока не буду.
Солнце немного согревает и ободряет. Но все-таки...
Так запросто идти к своему отцу, которого не видел ужасно много лет, с сознательного возраста... Я не знаю его, совсем не знаю, все что у меня от него есть - имя, фамилия, адрес и внешние черты.
Гамбург большой, и ты мог бы пойти куда угодно... Ведь долгое время твоим приютом были его улицы, кололния для несовершеннолетних. Ты мог уйти к своим приятелям, сокамерникам, в притон, просто возвратиться в мир одиночества улиц и подвалов... Но я точно знаю, ты этого не сделал. Ты изменился, я изменил тебя, Билл. И ты хочешь домой, хочешь в единственное родное место...
Меня уже много времени что-то не пускает в твое сознание. И я знаю, что. Как обезумевшая собака, она не признает меня, рычит и грозится разорвать... но и тебя она не выпускает из дома... А знаешь почему?
Она рвется с поводка в лес, быть волком, жить на свободе... но она не понимает, что не сможет выжить без вкусной пищи и теплого дома, без ласковых рук хозяина... История ее безумия ужасна...
Она была верна своему хозяину, охраняла его, была частью его. Любой его обидчик испытывал на себе ее зубы... И в эти моменты, когда кровь покрывала ее морду, когда рваная плоть кусками лежала у ее лап, она почувствовала ЭТО... Это была власть, безграничная власть над жизнью, мгновение силы, мгновение воли, когда она была сама за себя, когда она была сильнейшей... Но мгновение быстро уходило, а она шла в дом за хозяином.
Так было очень долго, много кто хотел причинить боль хозяину, а собака рвалась мстить... за этой минутой, за этой дозой власти. Она упивалась ею, она впадала в безумие, медленно, но верно...
Но хозяин почему-то стал меняться... теперь он прощал, придерживал ее на поводке... и как же она могла простить ему это? Он лишал ее этих минут, этих чувств, принижал ее, снова делал только собакой! А она хотела большего!
Но все же она была привязана к хозяину, она хотела бы сама найти преступников, но не знала, как и почему люди причиняют боль... Что ей было делать? Она не могла уйти...
И как наркоман изобретает хитроумный план, чтобы достать дозу, в собачий ум пришла мысль. В прошлом хозяина! Он забыл, но память имеет свойство хранить. И она была готова бежать куда угодно...
Но тут встал хозяин. Поводка не хватило... злость и безумие охватили ее. Ее лишали этого! И она осмелилась - она укусила хозяина. И никого не подпускала к нему, но и его не выпускала. Но поводок был короток...
Зубами прогрызла все двери, она ворвалась в дом. И посмотрела в глаза хозяину... И яд был в зрачках... он медленно, но верно отравлял обоих.
Теперь хозяин был как слепой, она могла вести. Но так было не всегда. Он сопротивлялся, он затягивал на ее шее поводок, он прикрикивал на нее, не давал.
Ей хотелось убить, но она не могла... собачья природа не давала уйти ей от хозяина... она была навеки с ним. До смерти. Привязанная.
Ее безумие зашло так далеко, что она может силой заставить хозяина указать на "преступника". Боль, она научилась причинять боль...
Это Судья, Билл. Это его суть. Он лишь твоя собака, охранник, вышедший из-под контроля.
Но что делать? Заставить ли вспомнить теплые руки и миску с едой или просто застрелить, избавив от мук жажды крови? Я не знаю...
Но все-таки иду. Иду, чтобы быть рядом, когда это случится.
Едва видный номер на облупившемся красном заборе. Он-то мне и нужен. Что ж, пора... Настало время взглянуть в глаза прошлому, чтобы открыть дверь в будущее... Дверь - в глазах прошлого. Поняв свои ошибки, мы прокладываем дорогу дальше.
Вздохнув, толкаю калитку. Она отзывается скрипом давно не смазываемых петель. Сомневается... Не сомневайся, я ведь тоже часть этого дома.
Осенний сад выглядит печально, траву собрали и сожгли чьи-то заботливые руки... иду по едва заметной каменной дорожке к дому...
Обветшалая веранда приветствует меня скрипом половиц. И тебе здравствуй...
Набрав побольше воздуха, стучусь в дверь. Пора...
Из-за нее хриплый, но не старческий голос, в котором угадывается большая сила воли, видная только в голосе и чертах лица:
- Кто там?
Что же ответить? Пошутить? Но я никогда не оскверню честь дома моего брата, значит, и моего тоже...
- Это я, папа...
Я ответил честно. Я знаю, это он. Не помня голоса, я угадываю что-то родное и забытое...
Дверь открывается, на меня смотрит мужчина с поседевшими волосами, залегшими у глаз морщинами, в старой одежде, небритый... я бы не узнал его, если бы не карие глаза, такие как у нас с тобой, которые полны молодого блеска и которые так и говорят: "Не смотри на кажущуюся немощность, я еще силен, я все так же горд!" Но в мгновение они наполняются удивлением и испугом...
- Томас?! - он пятится назад.
- Я... папа, неужели ты не рад меня видеть? - совершенно искренне...
Наконец, поняв, что я пришел не искать ссор, он обнимает меня, по-настоящему крепко, по-отечески... так никогда не обнимал меня Гордон. Я слышу всхлипы на плече...
- Томми... мой сыночек... ты так... ты такой... Господи, спасибо тебе, ты услышал мои молитвы! Ты простил старика! Ты дал мне второй шанс... Господи...
И еще всхлипы... Я чувствую, что слеза чертит линию по моей щеке... я долго не понимал, мне казалось - я забыл его, я не помню, он мне не нужен. И только потеряв тебя, я понял, насколько был не прав, считая отца чужим...
Он неожиданно отстраняется и спешно вытирает лицо.
- Ой, что же я... садись! Только... у меня и нет ничего, чтоб угостить-то...
- Да ладно, пап, - улыбаюсь, - У меня с собой. Сейчас достану... - тянусь к сумке.
Он садится на диван и закрывает лицо руками. Плечи трясутся.
- Что с тобой, пап? - я сажусь рядом.
- Томми... до чего же я докатился... мне так стыдно, так больно... ты пришел ко мне, а я! Я, старый дурак, мне нечем даже тебя накормить, не показать даже где я живу! Вот! - он обводит руками дом, - Этот дом когда-то был красивым! А теперь... от него, как и от меня, мало что осталось... Смотри, кем стал твой отец...
- Папа, мне неважно кто ты и где ты живешь! Я пришел к тебе, и пусть бы даже ты был никем, ты в первую очередь был бы моим отцом, слышишь?
Он наконец-то поднимает глаза.
- Значит, ты готов принять меня таким? Значит, ты простил меня? Ведь это я разлучил вас...
Обнимаю его, как не обнимал никого. Такие объятья предназначены только отцу...
- Я приму тебя любым, буду любить тебя хоть каким. Я давно простил тебя, хоть и недавно понял, насколько сильно хотел увидеть тебя и вот так обнять... Я простил тебе все и очень давно...
- Спасибо, сынок... а ваша мать? Симона не простила?
Вздыхаю.
- Я не знаю точно... но думаю, твой отъезд и тебя она приняла. Вот только Билла она тебе до сих пор не простила...
- И я бы не простил. Знаешь, там... Очень неприятная история...
- Но ты должен ее мне рассказать. Я должен знать.
- Я понимаю... Я тогда был молод, горд. Мне не хватало терпения. Вы тогда еще недавно совсем родились. Мы жили в Берлине. У вашей мамы был один давний поклонник. Можно сказать, она отказала ему, выйдя замуж за меня. Не знаю, почему... Но даже после свадьбы он не прекращал приходить к нам, играть с вами, дарить ей небольшие подарки. Ничего больше. Но мне, молодому, этого было достаточно. Я пытался прекратить это по-всякому... но Симона защищала его. В итоге, я не выдержал. Но я не мог уехать просто так, не отомстив. И я взял Билла. потому что он был младшим и любимчиком мамы. Я уехал сразу после оформления развода, спрятав все следы. Потом я понял, что совершил глупость, но моя чертова гордость... Я перестал скрываться, но надо было жить дальше...
- Его звали Гордон?
- Да. Как она сейчас?
- Замужем за ним. И знаешь, она счастлива. Он очень нас поддержал в начале, обеспечил... Теперь он мой отчим.
- Я правда рад за нее, она заслужила счастья...
- А что дальше?
- Мы купили этот дом, отремонтировали его. А веранду даже делали вместе с Билли. Но как-то я понял, что мы не сможем жить в достатке, если я буду так много времени уделять дому. Можно было нанять няню, я даже пытался. Но выходило каждый раз одно и то же. Они не могли делать все в доме и следить за Биллом. Он ведь маленький был шебутной... А тут я встретил Элену. Она была матерью-одиночкой, симпатичной, образованной. Она никогда не говорила, кто был отцом ее Джека, избегала об этом рассказывать. Как-то обоюдно мы решили жить вместе. Это не было любовью, скорее симпатией, взаимовыгодой. У нее и сына была крыша над головой, еда, одежда... А взамен она делал все дома, воспитывала сыновей, готовила. Она была неплохим человеком, Билли никогда на нее не жаловался. Она наказывала его не очень строго, проверяла уроки, водила в зоопарк и кино.
Когда оба мальчика были уже взрослыми, моя карьера пошла в гору. Чтобы обеспечить нашу семью всем необходимым, я пропадал на работе, мне нужно было это повышение. Поэтому мне некогда было разбираться в жалобах Билла на издевки Джека, которые я принимал за подростковое. Мне некогда было разбираться, откуда взялись синяки у Билли, почему он красится и отчего жмется в угол. Я не успевал реагировать на компании Джека, его частое пропадание, пьянство и курение. Я предоставил все Элене. Как оказалось, это было моей фатальной ошибкой.
Я, кстати, случайно узнал, чьим сыном был Джек. Это был известный насильник из Диссельдорфа. Его взяли за год до переезда Элены и Джека в Гамбург. Гены сказались...
- Я знаю эту историю. Я несколько недель проработал в полиции Берлина. расследовал дело Джека и всех его приспешников...
Я не хочу рассказывать, что это дело было и делом Билла тоже...
- Значит, он пошел по стопам отца...
- Да.
- И что с ним теперь?
- Погиб.
- Понятно... А как же ты? Кем стал ты?
- Да никем особенным. Сначала учился, потом закончил кадетское, устроился в полицию. Но потом меня подстрелили в плечо, я лежал в больнице. Мы познакомились с Биллом, начали общаться... Меня поразило наше внешнее сходство и одна фамилия. Совпадение раскрыла мама... Она рассказала мне все.
- Мой мальчик... а я так и не смог рассказать все Би...
Звук открывающейся двери... на пороге изумленное лицо Билла.
- Том? Как ты здесь...
- Здравствуй, Билли... - подхожу и обнимаю его. Он явно не ожидал, но...
Но его руки ответно обвиваются вокруг моей шеи, а тело обмякает. Я с трепетом тычусь носом в его шею, понимая, как скучал, как мне его не хватало... Я стою спиной, поэтому рискую немного... тихо целую тонкий изгиб шеи... боже, как все изменилось... то, что я ощущаю к тебе - это прежде всего неизъяснимая нежность, которой нет названия... То, что ведет меня через все... одна только жажда твоей улыбки, твоего слова, твоего прикосновения... Это и есть любовь... настоящая любовь. И брата, и друга, и парня... и просто человека... перед чьей силой воли я готов преклониться... только ты...
- Я так скучал... - шепчешь ты мне на ухо.
- И я... не мог уже без тебя...
С неохотой отрываюсь от приятного ощущения твоего тела рядом. Поворачиваюсь к папе. На его лице снова слезы... только это уже другие... Он улыбается, он счастлив.
- Мои мальчики, мои детки... - он поднимается и тоже обнимает нас, - Мы вместе. Теперь мы точно сможем все... Все-все...
И правда, вместе мы больше, чем семья... Мы - это мир...

Ночной холод врывается в окна. Камин согревает нас от нее, объединяет. Пап спит на диване, а мы сидим. Мы вспомнили все, рассказали друг другу жизнь... мы сблизились как никогда. Я знаю, больше мы не расстанемся. Почему так странно быть здесь, не давая себе воли прикоснуться к самому дорогому что у нас есть - друг к другу.
- Почему нас разлучили?
- Почему мы прошли такой большой и жестокий путь, чтобы быть вместе?
- Почему не можем просто быть собой?
- Почему не можем все вернуть и исправить?
- Это все...
- Большая ошибка.
- Но нам надо бороться.
- Ты понял, кто такой Судья?
- Да. Но почему сейчас он молчит?
- Преграда любви самая непробиваемая.
- Ты знаешь, что делать?
- Нет. Но догадываюсь.
- Сейчас?
- Нет... сейчас нет.
- А что сейчас?
- Мы...
Ты встаешь, подавая мне руку... Я беру ее, поднимаясь с пола. Ты ведешь меня наверх, туда, где холодно... но так мы сможем быть еще ближе, отдавая друг другу тепло... Холодная комната... твоя комната. Ты садишься на кровать. Я рядом. Беру твою руку и подношу к губам... Столько боли принесла она... но я знаю, она умеет быть ласковой. Губы натыкаются на привкус металла. Колечко... мое колечко...
Улыбаюсь и достаю из кармана твое. Снимаю с твоего пальчика свое...
- Почему? - вопросительный взгляд.
- Я хочу иначе...
- Как?
Вместо ответа шепчу.
- Согласен ли ты, Вильгельм Каулитц, быть со мной в радости и в горе, в богатстве и бедности, в здравии и в болезни, в жизни и в смерти, каждый день, каждую минуту?
- Согласен, - улыбка озаряет твои губы. А я одеваю кольцо вновь на безымянный палец твоей руки...
- Теперь ты, - протягиваю твое кольцо.
- Согласен ли ты, Томас Каулитц, быть со мной в радости и в горе, в богатстве и бедности, в здравии и в болезни, в жизни и в смерти, каждый день, каждую минуту?
- Согласен, - на моем пальце теперь символ нашей неразрывной связи...
- А теперь... - шепчешь ты,
- Скрепим... - заканчиваю я.
Наши губы плавно касаются, окутываясь в момент прикосновения, момент нежности... Я чувствую твой теплый язычок у себя во рту, отвечаю... Только наша ночь, только наша любовь...
Руки сплетаются, ободряя теплом... тела сплетаются, сливаясь в одно... теплые губы, нежные прикосновения, странные ласки... мы вместе, наша ночь... это не брак, хоть и очень похоже, это выше, это свято...
Долгие минуты ласк, тянущиеся бесконечно, пока ветер снаружи играет ветками деревьев, пока ночной холод сгоняет всех вместе, пока луна любопытно заглядывает в окно. Их зависть, их удивление, их грусть и радость тоже наши... как свадебные подарки, но это не свадьба... это таинство... священный обряд... это свято...
Как ночь и день, тьма и свет, ангел и дьявол, молитва и проклятье, кровь и святая вода... несовместимы, но братья... разлучены, но вместе... только мы...
Момент, и мы одно... мы больше, чем рядом, больше, чем люди, больше, чем братья, выше, чем любовники... Наша любовь другая... движение... стон... еще одно - вскрик... песня любви, музыка ночи, слова тел... в нашем исполнении...
Еще раз... еще один... и заключительный аккорд...
- Я люблю тебя, Билли...
- И я тебя, Томми...
- Теперь мы навсегда вместе...
- Навечно...
- Мы все исправим...
- Мы сможем все вернуть...
- Нам никто не помешает...
- Никто...
Я не ошибся... Мы - это мир..."

POV Билл
"И почему это в раю так холодно? Или в аду? В любом случае, ТАК не должно быть... Запах воды...
Слышу голоса...
- Заслужил ли он такой участи?
- А то ты сама не знаешь!
- Перестань.
- Почему? Лояльность не в нашем стиле!
- Посмотри на него... Что ты видишь?
- Слабака, труса, человека... Достаточно.
- Ты права. Но...
- Ты слишком справедлива и лояльна! Он не заслужил!
- Неправда.
- Не любишь мое имя? Давай, скажи его!
- Ложь!
- Правда. Мы - не из тех, кто прощает отказ и предательство! Мы - это то, что дается на всю жизнь!
- Да. Но его жизнь стоит дорого. А ты и так нарушила правила, заговорив с Томасом.
- Ну и что? Я пыталась оградить его!
- Но ты позволила себе это. И я сказала: жизнь.
- Не заслужил!
- Может.
- Месть завершена! Пора!
- Не время.
- Что еще?
- Вставай, Вильгельм! - раздается резко.
Я открываю глаза... я встаю, боясь взглянуть на них... но все-таки поднимаю глаза...
- Господи! Кто вы? - мне страшно... мне жутко...
Они стоят рядом. Двое. Маленькие фигуры, закрытые тенью. И тем страшнее... это были дети...

Правда...

Ложь...

[COLOR="blue"][B]- Мы? А ты не узнаешь друзей? - вперед выступает одна девочка... глаза спокойны, глаза красивы, глаза... металлического цвета...
- Но вы же...
- Верно, металл. Но ты вложил в нас это! - вторая... с серьезным спокойным лицом... и такой же ртутью в глзах...
- Как??? - не может быть...
- Так. Ты создал нас детьми. Детьми с умами жестоких взрослых... - смотрит в глаза Правда, кажется... - Ты постиг слишком много от сути вещей, Билл. Потому и появились мы. Ты отдал нам себя, свою боль, свои слезы...
- И дал эти имена, вложив все побочное...
- Но почему дети? - я убит, я сметен, я в страхе...
- Потому что обида такая! Потому что бороться не научился. Потому что без нас не можешь и не умеешь, - отрезает Правда.
- Мы такие, какими нас сделал ты. И мы никогда не уйдем. Ты без нас не сможешь, Билл. Ты пустышка, ты большой комок детской ненависти, которую принес сюда. Ты по ошибке человек. Ты не высший. Даже суд ты вершишь посредством Судьи внутри тебя!!!! Ты никто...
- Нет! Нет!!! - закрываю глаза, бегу, не знаю куда... а издалека только презрительное:
- Вставай и иди. Живи с этим знанием.
Я кричу, силясь вырваться из паутины... Я брыкаюсь, бьюсь обо что-то...
Асфальт, серое небо, ветер, запах воды... набережная...
В руке пистолет... Правда... в кармане Ложь.
Я... не умер?
Осечка...
За что?!
Встаю... меня трясет от пережитого. Сон или видение? Видение... на волосок от смерти сны - это лишь сообщение.
Я никто... почему? За что... нет!!!
Я не Судья... я даже не человек... а кто же я?
Иллюзия, ошибка...
"Перестань, Билл! Встань и иди своей дорогой."
Зачем? Чтобы снова и снова быть никем?
"Нет. Чтобы стать выше. Суди, будь Судьей. Это выход."
И что дальше? Опять жить местью?
"Ищи сам. Ты найдешь"
Опять один... Опять ни с кем. Куда податься?
"Вспомни юность. Сколько еще было тех, кто недолюбливал тебя и в открытую издевался?"
Много... Но что из этого?
"Иди. Покажи. кто ты теперь. Вспомни все..."
Зачем?
"Чтобы вынести приговор."
Смерть? Нет! Хватит!
"Почему смерть? Высшая мера. Попробуй маленькое наказание..."
Зачем?
"Тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?"
Я имею право! Я не хочу!
"Но будешь. Это больно, Билл..."
Нет!
Шайсееее!!! В глазах мутнеет, голова просто раскалывается единым взрывом... Что это... Боже. прекрати, не надо, нет!
"Нравится?"
Перестань! Не надо! Нееет!
Мир возвращается на прежнее место, голова перестает взрываться, но все еще гудит.
"Как тебе это, Билл?"
Ты не можешь мной управлять!
"Прости, но ты сам это сделал... Правда мило так мне удружить?"
Ненавижу!
"Себя? Ты ненавидишь себя, милый мой. И только. В Гамбург."
Когда-нибудь ты за все поплатишься...
"Чем? Единственный, кто мог хоть что-то сделать, был Том, но ты же сам не принял его..."
Слеза... вторая... третья...
Я - марионетка, кукла... Теперь я никто по-настоящему... Все, что дала мне жизнь - был ты.
У меня нет другого выхода... Зато есть Судьба, которая стоит на месте...
ну что ж, раз ты не хочешь прийти за мной, я сам приду к тебе... Туда, где все началось, к началу начал, в Гамбург..."
***


"Я снова здесь... Такой знакомый вокзал... И запах... Поездов и скрытой жизни. Той, что не видно сразу, но которая процветает здесь. Хотя... эта жизнь не процветает, она опускается все ниже... Но порой это единственный способ выжить. Я помню здесь каждый закоулочек, потому что сам прошел их...
Здесь я грелся... прятался, находил таких же жалких и свободных как я... Почему-то так больно об этом вспоминать... Прошло совсем немного времени, а как будто целая жизнь. Я уже не прячусь, не шарахаюсь от каждого звука, спокойно смотрю на охрану... а ранше старался проскользнуть как можно незаметнее... Мне казалось, здесь была их власть, пусть и только исполнительная, но они были сильнее и могли себе позволить иногда побить нас или вышвырнуть...
Затягиваюсь сигаретой и подхожу к одному из них.
- Как погода? - спрашиваю непринужденно...
- Неплохо, парень. Обещают солнечные дни... - отзывается дружелюбно и лениво.
Усмехаюсь и смотрю на его лицо... знакомое... когда-то он вышвырнул меня из-за того, что я случайно показался возле киоска...
Тоже смотрит на меня. Но не как тогда, презрительно и враждебно, а с ленивым интересом.
- Как у вас тут, спокойно?
- Да не жалуемся. Слушай, может, дашь прикурить?
- Конечно.
Достает сигарету, протягиваю ему зажигалку. С видимым наслаждением затягивается.
- Ты не местный? - спрашивает.
- Вроде того, - довольно улыбаюсь.
- Подсказать что-нибудь? - вполне дружелюбно.
- Да разберусь... Сильно много у вас на вокзале беспризорников?
- А что, уже свистнули что-то?
- Да нет, просто видел...
- Где? Я потом найду и вышвырну. Натаскивают грязь, маленькие твари...
- А если им больше некуда идти? - смотрю в глаза так, как когда-то смотрел, моля, чтобы мне позволили остаться и погреться...
Вздрагивает.
- Нечего сбегать из дома! Или из приюта! Государство дает им шанс, но некоторые почему-то думают, что улица лучше! - раздраженно отводит взгляд.
- Наверное... Всего хорошего... - направляюсь к дверям.
- И тебе того же, парень!
Прохладный ветерок, рваные пухленькие тучки. Обещают солнце...
Не узнал. Таких, каким был я десятки. Почему?
Понимаю... Тогда на него смотрели испуганные глаза подростка, не знающего, куда ему деться и где быть... беззащитного совсем. А сейчас спокойные и уверенные глаза взрослого человека. И пусть я вырос совсем не так сильно, меня можно узнать... Дело не во внешности. Мои глаза могли бы сказать ему об этом, у беспризорников есть общая черта в глазах: либо ожесточение, либо испуг, либо решительность. Значит, их там больше нет... И я знаю почему...
Все дело в тебе, Судья. Я уже ненавижу тебя...
"А что я тебе сделал такого, чего ты сам не хотел? Желания, Би, имеют свойство исполняться. Ты хотел - я дал. Никто не виноват, что ты сам не знал, чего хотел."
Ненавижу тебя... хочу, чтобы ты ушел...
"Но для меня твоя ненависть не больше, чем твоя любовь - ноль."
Зачем я здесь?
"Чтобы вспомнить все. И закончить. Приговорить часть прошлого. Будь тем, кто ты есть."
Я не Судья.
"Кому ты это говоришь? Глупый..."
Иду... просто вперед. Я здесь не заблужусь все равно, но может быть, куда-нибудь и приду.
Улицы... сероватые, мокрые после дождей. Все знакомые, все привычные... Кое-где что-то и изменилось, где-то нет...

Я потерял уже счет времени. Бесцельно брожу по городу, обдумывая жизнь. Зачем я здесь? Все это и так живо в моих воспоминаниях.
Бордовая крыша... симпатичный дом был когда-то наверное. А сейчас кажется почти заброшенным. Стены и окна заросли плющом и вьюнами, теперь пожухлыми, веранда давно не ремонтирована... Заросший сад, желтый от мертвых трав, облупившийся красный забор... Забытый, никому не нужный... Что с твоими хозяевами, дом? Случилось ли что-то с ними, а может, они просто уехали, забыв о тебе? Бывает же в жизни так...
Иду дальше, бесцельно скользя взглядом по всему... Другие дома, безразличные прохожие...
Еще шаг и десяток шагов... И другая улица, но все такие же люди и дома... Гамбург - красивый, но безликий... Может быть потому, что каждое место здесь наполнено прошлым...
- Билл?!
Вздрагиваю и останавливаюсь. Галлюцинации? Кажется, сзади. Нет, не оборачивайся... Это только показалось...
Да, действительно. Шум жизни улицы, никаких знакомых до боли голосов.
- Билли!!! Постой! Подожди! - резко и испуганно оборачиваюсь. Не может быть! Кто это?
- Билли, мальчик мой, милый мой, хороший! Это ведь ты, это ведь правда ты? Скажи, что я не сошел с ума, скажи! - на меня смотрят глаза в кольце морщин, напоминающие мне кого-то... Недавно я видел их, только без морщин и лучистые...В этих же дрожит безумная надежда.
Пожилой человек, бледный, с трясущимися руками и блеклыми покрасневшими глазами, в старой потрепанной одежде, с редеющими седыми волосами...
- Кто вы? - шепчу я... боясь узнать ответ...
- Сыночек, неужели ты не узнаешь меня? - отчаянная боль в старческих глазах, слеза, теряющаяся в морщинах... - Это же я...
- Папа? - сглатываю...
- Билли! Мой маленький Билли!!! Это ты, это ты, ты вернулся! - он бросается мне на шею, обнимает, цепляется трясущимися руками, бормочет что-то бессвязное... Я слышу, он плачет...
- Папочка... папа... - шепчу я, крепко обнимая его, не в силах сказать что-то еще..."

На обычной улице, в пасмурный день, когда всем все равно, а жизнь течет своим чередом... Маленький лучик солнца, как кусочек надежды, освещает эту картину: блудный сын и отец... Оба много перенесшие, оба много страдавшие... Жизнь снова свела их вместе, быть может, чтобы дать шанс на счастье для обоих?
***
"- Так это наш дом? - выдыхаю я с грустью, видя ту самую бордовую крышу. Я ведь даже не узнал его...
- Да, сынок... Я расскажу тебе все, пойдем! - отец ведет меня по дорожке через сад, поросший сорняком... Ветхая веранда, которую мы делали вместе. Я помню это, как ни странно. Папа сам делал ее, а я помогал. Хотя, я просто подтаскивал гвозди, молоток, тогда тяжеленный для меня, маленькие досочки. Но папа тогда гордился мной и говорил: "Мы с сыном вместе веранду делаем!" Дверь скрипит давно не смазываемыми петлями.
Внутри теперь не лучше, чем снаружи... Обои выцвели и наполовину отклеились, окна грязные, на полу мусор... вся мебель очень обветшала...
И сам папа стал таким же, как полузаброшенный дом...
Я помню его бодрым мужчиной, пусть и постоянно уставшим от работы, но волосы его были темно-русыми. Всегда гладко выбритый, в костюме, он любил порядок дома и охотно работал в саду. Но что хуже: он никогда не пил, разве что по праздникам. А теперь я чувствовал запах дешевой водки, а по всему дому валялись пустые бутылки...
- Садись, садись, парень! Я сейчас... чего-нибудь... - он стал бестолково носиться по дому в поисках чего-то... только и так ясно, что безуспешных...
- Пап, прошу тебя, сядь, - говорю я. И даже сам слышу тоску в своем голосе... Какой не помню уже давно...
Он непонимающе садится рядом со мной на старый диван, прикрытый потертым грязным пледом неясного цвета.
- Что случилось, пап? Почему все так... - обвожу рукой дом, - Расскажи мне... Я знаю, виноват я... но все-таки...
Вздыхает и опускает глаза. Он так постарел... а ведь прошло так мало времени... И я - всему причина...
- Ну же, пап... Я знаю, это нелегко, но я должен знать... Помнишь, я сбежал из больницы?
- Такое не забыть, Билл... - хрипло говорит он, - Нам сообщили об этом на следующий день. Я хотел обратиться в полицию, но Элена убедила меня, что ты сам вернешься... И я поверил, хоть и очень не хотел. Джек молчал. Он вообще старался не попадаться мне на глаза, но тогда я не понял всего...
Целую неделю я ходил сам не свой. Элена продолжала меня убеждать, что все нормально, что надолго ты уйти не мог... Но ты так и не вернулся. В конце той адской недели я впервые напился до бессознательности... А потом обратился в полицию. Они обыскали все приюты, все известные скопления беспризорников, но тебя нигде не нашли... Я не знаю, как я смог выдержать эти недели... Хотя... сначала я бегал с полицией везде, сам пытался что-то делать... а через месяц я стал пить, много пить... Меня уволили, я все равно пил. Или спал. Или просто смотрел в потолок.
Она пыталась меня вывести из запоя, мы постоянно ругались, а я винил ее в том, что ты ушел... А она кричала, что всему виной мое воспитание, что ты уже наверняка умер, что мне надо перестать пить, чтобы воспитать хотя бы Джека... В один из таких моментов я не выдержал, кричал что она думает только о своем сыне, что это он во всем виноват и сорвавшись, побежал к парню в комнату. Я нашел его пьяным... Схватил, тряс его, чуть не избил... Она пыталась как-то помочь, хотела вызвать полицию... но по счетам было не заплачено и телефон не работал... В итоге этот щенок признался во всем... Как они издевались над тобой, как били и изнасиловали... А я ведь не верил тебе... Еще эта с*ка наверняка ведь обо всем знала... Сыночка прикрывала! Я тогда единственный раз в жизни стукнул ребенка... Хоть его нельзя назвать ребенком... тварь, ненавижу... выбл*док!
Я вышвырнул их из дома тем же вечером. Элена даже ничего не сказала, просто быстро собрала вещи и ушла вместе с Джеком. Я ничего о них не знаю и знать не хочу. Только вот с тех пор живу вот так... Ты прости меня, я ведь уж давно потерял надежду...
- Я сам давно потерял ее, пап... не вини себя... Я понимаю...
- А что с тобой было? Все ведь было хорошо, правда? - с надеждой смотрит.
Вздыхаю... как я могу соврать?
- Нет, пап. Все было ничуть не лучше. Я жил на улицах. Пока хватало денег. Но потом денньги кончились, а я попал в полицию за то, что украл из киоска булку... Дальше оказался в обезьяннике. Сидел там... Освободился и поехал в Берлин.
- Зачем?
- Мстить.
- Кому? - удивленно.
- Элена отправила Джека в Берлин учиться. Там же и его компания. Была. Теперь нет.
- Что с ними? - испуганно.
- Нет их. В полиции, - нет, он и так слишком много испытал, чтобы узнать про меня такое... Хотя... они в полиции, просто в полицейском морге...
- Значит, ты теперь свободен?
- Да. И я хочу... начать жить по-другому, пап... Давай исправим все... - слабо улыбаюсь
- Давай! А с чего начнем?
- С того, что ты бросишь пить, и мы сделаем дом прежним... - встаю, - Ну что, приступим?
Поднимается. И мы идем. Возвращать к жизни наш старый дом.

Вечерние сумерки сгустились над домом. Но теперь уже не над тем жалким заброшенным зданием... И пусть забор выглядел все таким же облупившимся, а веранда полуразрушенной, плющ больше не заслонял окна сухими ветками. И пожухлые травы и мусор из дома собраны в большую кучу...
- Гори ясно! - кричит отец под треск огромного костра.
- Вместе с нашим прошлым! - кричу я.
Мы жарим на костре хлеб и сосиски - скромную, но первую за столько лет совместную и счастливую трапезу над горящим прошлым, которое трещит болью и страданием, но нам уже все равно..."



Мари



POV Том
"Я иду по улице. Туман рассеялся и ушел вместе с тобой... Солнце выглянуло, потеплело... Ощущается что-то хорошее, что-то теплое, как будто надежда... Это что-то добавляет мне решимости. Я все делаю правильно. Я приду к тебе... все равно найду тебя...
Иду с легкой душой. На ней больше ничего нет, кроме тебя. Теперь я Искатель... А еще я как будто романтик... Усмехаюсь. Надо же...
Плечо заживает, хоть и болит. Ты научил меня не жаловаться, научил терпеть, быть сильным. Каждый раз, когда боль начинает поглощать сознание, я представляю тебя, твою жизнь и, стиснув зубы, иду дальше. Я вытерплю все ради тебя. Только бы ты смог снова стать собой, и я узнал своего настоящего брата... и, теперь, когда я понял, это стало так легко сказать, свою единственную настоящую любовь.
Буквально недавно при слове инцест я бы передернулся, а теперь... пожму плечами и улыбнусь, вспомнив о нас с тобой. Разве может быть это пороком? Разве может это быть чем-то грязным и плохим? Это прекрасно...
Ради тебя я отказался от мечты, уволился из полиции. Но это даже лучше - я приобрел настоящую мечту... И она ведет меня через все. Такая неправильная, такая странная, но такая волшебная... Как сказка, как колдовство и как единственная в жизни человека, только ему понятная Истина...
Все-таки скоро будет зима. А это прохладное тепло лишь маленький отголосок.
- Молодой человек, не подскажете, как пройти к собору? - поворачиваюсь. Маленькая опрятная бабуся щурится рядышком.
- Конечно, - улыбаюсь, - Вам нужен собор святой Софии?
- Да-да, - кивает поспешно.
- Могу даже проводить, если хотите. Сам давно не был... - протягиваю ей руку.
- Ой, спасибо вам большое... - берет под руку, и мы идем по улице, - Вы, молодой человек, верующий?
- А кто же нет? Каждый человек на земле во что-то верит... Нет ни одного, кто бы не верил ни во что.
- А в Бога вы верите? - поправляет платок.
- Верю, - киваю, - Только хотел бы узнать... Прощает ли он месть? - как-то сразу грустно...
- Месть - это большой грех... И наверное, потом воздастся... Но ведь Он всемилостив... Наверное, простит... Если человек искренне покается...
- А если это очень хороший человек? - с надеждой взираюсь на набожную старушку.
- Поставь за него свечку и помолись. А потом, если покается, пусть сам придет... Если хороший человек, то Господь простит, - серьезно говорит она.
- Ну вот мы и пришли...
Своды собора смыкаются сверху. Почему церкви во время служения как другой мир? Теплый, радушный, светлый, пахнущий ладаном, наполненный красивой песней дом. Именно дом, ведь здесь тебе все рады... Светлые лики смотрят на тебя с икон, дышится легко... Здесь и люди не такие как везде. Не спешат никуда, ведь сюда приходят ни на пять минут по-быстрому, а подумать, погрузиться в божье тепло, раскаяться в содеянном. И те, у кого нет дома, находят приют в этих сводах, где никому нет отказа. Почему же не ты?
Старушка идет куда-то в глубь, кивнув на прощание. А я осматриваюсь... куда же идти, где найти прощение?
Мимо идет служитель...
- Батюшка, можно вас спросить?
- Конечно
- У... у какой иконы лучше каяться? - выдыхаю смущенно.
Улыбается тепло... Каждый бы человек так улыбался... По-отечески, покровительственно.
- Видите? Икона Иисуса Христа. Вот ему и покайтесь. Он всех принимает... - кивает мне в ту сторону.
Подхожу... Страдальческий лик... Так и ты, Билли... много выстрадал. Господи... помоги ему, охрани его, освободи... Пусть он будет счастлив. Ты прости его, не виноват он ни в чем. А если и виноват, отдай мне его вину, я все искуплю...
Смотрю прямо в карие глаза... такие же, как твои... Грустные, но такие добрые и смиренные... Я все сделаю...
И хоть мир не засверкал белым светом, и своды передо мной не расступились, но я знаю, он слышал...
Выхожу. Я бы побыл там еще немного, но надо идти. Вот уже весь день я тереблю в кармане твой перстень. Часть тебя, твоей жизни...
Снова иду, смотря куда-то вперед и думая о своем. Чувствую что-то возле ноги... надо же, мячик...
- Дяденька, пните нам мячик! - раздается в нескольких метрах. Там несколько мальчуганов играют в футбол.
Улыбаюсь и несильно, но так чтобы долетел, пинаю им. Один радостно ловит его, и игра продолжается.
Мне вдруг становится интересно... Присаживаюсь на лавочку рядом с полем.
Когда-то и я был таким. И я гонял мяч по полю, с визгом падал на траву или на песок, обдирал колени... Таким было мое беспокойное детство. А каким было твое? Играл ли ты в футбол с мальчишками или уже тогда твоя жизнь сводилась к одиночеству? Были ли у тебя друзья, которым ты мог доверять, лазил ли ты по деревьям, крича что-нибудь веселое и задорное? Так хочется надеяться, что да... Но разум подсказывает: только в раннем детстве.
Тебе рано пришлось повзрослеть, рано понять, как жесток мир. Почему именно так ты решил поступить? Неужели отец не мог помочь? Почему ты не мог мстить иначе? Ведь даже думая низко, изощренный ум подростка мог дать многое...
Пока ответа нет. И вряд ли я найду его без твоей помощи. Ведь откуда-то появился Судья. Он внутри тебя, его как бы нет, но он движет тобой иногда. Может, это тяга к справедливости, которой тебе не хватало в детстве? Или твой воображаемый друг? Не знаю...
И почему пистолеты живы? Для чего ты дал им имена, а вместе с ней и жизнь? Неужели никому нельзя было довериться, рассказать? Неужели проще было сжать металл и заговорить с ним, чем обнять живого человека и позволить себе помочь? Где ответ? Рядом с тобой...
- Дяденька, а вас как зовут? - ко мне подошла маленькая темноволосая девочка с красивыми серыми глазами, - Вы очень похожи на одного моего знакомого...
- Правда? - улыбаюсь, - Может, я его знаю? Зовут меня Том. А тебя?
- Мари... Может быть, знаете. Он ангел, - серьезно говорит она.
- Ангел? А какой он? - наверное, девочке приснилось.
- Он очень красивый... Он приходил, когда мне было очень плохо. Я потерялась. Он отвел меня к маме. А потом я видела, как он плакал. А ведь ангелы не плачут, правда?
- Не знаю, Мари... Наверное, плачут. Если их кто-то обидел...
- Он сказал, что сделал очень плохо. Он нечаянно, правда... Он такой хороший... - она как будто ищет поддержки.
- Ну конечно. Разве могут ангелы сделать плохое специально? А если ты его позовешь, он придет? - может, ребенок даст ответ?
Грустнеет.
- Сейчас нет... почему-то он не идет. Может, ему плохо? Но ведь он такой сильный, он помогает всегда...
- А как ты его зовешь?
- Его зовут Билли... У него длинные черные волосы и глаза такие же, как у вас... правда-правда. Вы вообще очень на него похожи...
Что?! А если...
- Он был в черном плаще? И у него красивый бархатный голос? - спрашиваю с безумной надеждой.
- Да... а откуда вы знаете его? - улыбка, - А-а-а, так он и к вам приходил?
- Нет, глупышка... - беру ее ручку, - это мой младший брат...
- Так вы тоже ангел? - широко раскрывает серо-голубые глаза, - Я знала! Вы так похожи! Вы тоже очень добрый! А что с ним, почему он не приходит?
Что ответить ребенку?
- Он ушел...
- А он вернется?
- Конечно, Мари. Мы вместе вернемся... Хочешь, мы поиграем все вместе?
- Конечно! Я буду ждать! А когда? - такой огонек радости...
- Скоро... очень скоро... А теперь я пойду?
- За Билли?
- Да...
- До свидания!
- До встречи, малышка...
Странно, как ребенок видит столько... Но главное: она дала мне один очень важный ответ. Кто такой Судья"