После кремации собаки я лежу в кровати мужа и смотрю церемонию вручения Королевских Наград в мире животных. Программа называется не так, но суть примерно такая же – они вручают призы животным за выдающиеся выступления в кинофильмах, на телевидении и в рекламе. В прошлом году победил бык из рекламы солодового ликера из Шлица. За некоторое время до этого – какаду Фред. Его звездным часом тоже была реклама спиртного – он выпил целую бутылку и потом падал и катался по полу, совершенно пьяный. Мой муж, Флэй, сказал, что это было лучшим из всего, что он когда-либо видел на телевидении.
После смерти Флэя, я слежу за привычками.
На телевизоре лениво моргает Чак. Его хвост свисает на экран. На комоде рядом с телефоном стоит маленькая коробочка из сосны, в которой покоится прах Нэшвилль.
В этот раз приз зрительских симпатий получил лев по имени Нэйль. Ведущий говорит, что Нэйль сейчас находится в Африке, а награду за него получит его правнук, Уинстон. Женщина поднимается на сцену с двухмесячным детенышем в руках, и публика вопит от умиления. Могу поспорить, что у всех, кто сейчас смотрит шоу по телевизору, наблюдается похожая реакция. После вручения приза львенку, все победители этого года появляются на сцене. Я думаю о том, сколько уколов с успокоительным понадобилось, чтобы они не набрасывались друг на друга.

* * *

У меня своих дел по горло. Чаку, с его воспалением мочеиспускательных путей, нужен томатный сок. Борису и Кирби нужны пивные дрожжи, чтобы выводить блох. Кроме того, я забыла убрать пылесос, и теперь говорящий скворец пронзительно визжит. Глупые птицы считают, что шланг пылесоса – это змея.
Флэй оставил практику после паралича, так что теперь мне нужно ухаживать только за ними. Они всегда были частью этого зверинца, нашего дома.
Мой муж, Ф. Ли Форест, был ветеринаром.
Клиника находится прямо возле нашего дома.
Изначально спонсором Флэя была я. Я построила клинику на деньги от яблочного пюре. Мой отец всю жизнь делал яблочное пюре, потому что не считал себя акулой бизнеса. Достаточная часть его сбережений досталась мне, так что у меня всегда было все, чего бы я ни захотела. Я построила Флэю клинику, потому что я могла себе это позволить.
Уилл Роджерс однажды сказал, что ветеринары – самые искусные доктора, потому что их пациенты не могут объяснить им, где болит. Ветеринар сам должен это понять, и он вкладывает в поиски душу.
Думаю, именно поэтому я влюбилась в мужа. Его участие обнадеживало; я думала, что оно распространится и на меня. То, что этого не случилось, а точнее, случилось, но на том же уровне, что и участие к пациентам, и ни на йоту больше, сбило меня с толку. Я думала – моя любовь так прекрасна, почему она не вызывает ответные чувства?
Все могло разрушиться уже тогда. Но неистовая забота, которую он проявлял к животным, давала мне надежду и заставляла ждать.

Изначально я не имела к работе мужа никакого отношения. Начнем с того, что у меня аллергия на кошек. Последние двадцать лет я регулярно прохожу иммунотерапию. И это не таблетки, это уколы.
До семнадцати лет я думала, что ветчина – это название животного. И ничто не помешало мне придти сдавать анализы для разрешения на работу в ветеринарную клинику.
Я начала со скворца – убрала пылесос с глаз долой. Эта птица, когда не вопит, может выговорить только одно. Флэй научил его. Он повесил на клетку табличку со словами «Скажи мне, что я тупой».
– Ну ладно. Ты тупой, – говорите вы, на что птица саркастично отвечает:
– Я умею разговаривать – а ты умеешь летать?
Флэй мог бы работать в Вегасе с этим трюком. Но там нет казино для птиц.
Он уйдет первым, этот скворец. Вторым, если считать Нэшвилль.
Я пообещала мужу, что позабочусь о животных, и я забочусь. Я сама выбираю им новых хозяев.

Нэшвилль была его любимицей. Это была серая салюки с пушистыми лапами и изумрудными глазами. Помните тех тощих собак, изображенных на египетских горшках? Это салюки, и в те в ремена люди им поклонялись.
Флэй вел себя так, будто он – из древних египтян.
Он кормил эту собаку финиками.
Раньше я наблюдала, как она аккуратно выплевывает косточку, прежде чем схватить следующий. Она сидела как сфинкс, пока Флэй залезал ей в рот, чтобы помассировать ее лакричные десны. Она позволяла ему снимать зубной налет ногтем.
Сейчас я последний раз в жизни объясню, откуда взялось такое имя. Отца собаки звали Мемфис. Предполагалось, что у всего помета будут египетские имена. Флэй неправильно понял и назвал своего щенка Нэшвилль. Еще одна женщина назвала своего Бостоном.

В конце каждого лета Флэй возил Нэшвилль в Центральную Долину. Там они охотились на кроликов, обитавших на виноградниках. Это называется охотой «по зрячему», когда с вами борзая собака. Своим острым зрением Нэшвилль распознавала кролика и указывала мужу, где искать. Однажды она посмотрела прямо на небо – он рассказывал, что проследил за ее взглядом и увидел самолет, пересекающий солнце.
Иногда я ходила с ними, и однажды мы взяли Бориса с собой на охоту.
Борис – русский волкодав. Он размером с платформу на ежегодном Параде Роз.
Он настоящий собачий подросток, если бы у него не было шерсти, то явно были бы прыщи. Он сгрызает две пластиковые кости в неделю, а однажды слопал коробку с гвоздями.
Да-да, именно – коробку.
В день, когда мы спустили Бориса на кроликов, он выпил чашку кофе. Флэй дал ему этот кофе, наполовину разбавленный молоком, потому что кофеин повышает скорость собаки. Но Борис был так возбужден, что не мог отличить добычу от всего остальных. Он даже укусил меня – он, сто фунтов волкодава, заведенный чашкой Максвэлл Хаус. Теперь я ограничиваю его охоту парком, где он гоняется за голубями и облезлыми белками.
Первыми словами, которые Ф. Ли произнес через три недели после инсульта, было «ханки-панки». Я уверена, что они были обращены к Борису. По крайней мере, Борис был единственным, кто мог толкать инвалидное кресло мужа. На ровных парковых дорожках он мог даже разгоняться. Когда он подпрыгивал, его передние лапы упирались в спинку кресла, заставляя Флэя катиться вперед с удивительной грацией.
Я спросила, как он смог научить Бориса этому трюку, а он сказал, что не учил.
Я могла бы полюбить такого пса, если бы муж не полюбил его раньше меня.

Я придумала неплохой способ, чтобы наконец немного поспать. Я сплю в кровати мужа. Таким образом получается, что пустая кровать, на которую я смотрю, всего лишь моя.
Холодными ночами я надеваю его носки на руки. Я читаю в его постели. Люди, которые следли за колонкой Флэя, все еще присылают письма. Он писал о животных в газете. Забавно, что новый ветеринар в клинике постоянно присылает письма. Вот одно из тех, которые мне понравились –– парень предположил, что его кот – гей.
Письмо начинается так: «Мой кот Фрэнк (это не его настоящее имя)...»
В дополнение к носкам мужа, я ношу его часы.
Многие из нас так делают.
Так мы узнаем друг друга.
Перед сном я думаю о том, как Нэшвилль спала с Флэем. Должно быть, по ощущениям было похоже на мешок с деревяшками. Я читала историю о том, как брак развалился из-за того, что муж позволял своему афганцу спать в постели.
У меня была отдельная кровать. И я спала в ней одна, кроме тех случаев, когда нам нужна была близость, не сексуальная, но секс помогал нам ее почувствовать.

По утрам я не одна. Когда пропала Нэшвилль, появился Чак.
Чак – белый голубоглазый кот, он не глухой, в отличие от многих, но не настолько, чтобы приходить по первому зову. У него очень густая шерсть, точно как у бобра; на ней можно увидеть дорожки от пальцев.
По поведению Чак – та же Нэшвилль, только среди котов. Но самое любимое его занятие – разматывать рулоны бумажных полотенец. Когда он слишком разыграется, я успокаиваю его расческой. Флэй научил меня. Царапанье ногтями зубьев расчески заставляет кошек зевать. В это время с ними можно делать что угодно – с любой кошкой, вне зависимости от породы и характера.
Животные чисты, часто говорил Флэй. В них нет ничего обманчивого. Я готова поспорить с этим: подумайте о кошках. Они опрокидывают вазу с цветами, а потом мгновенно начинают вылизываться. Притворство – это обман, а кошки притворяются: «Кто, я?» Они уйдут к соседу, если еда там будет вкуснее, а потом встретят тебя на улице и не вспомнят твоего имени, и даже своего.
Но когда по утрам Чак мурлыкает мне в шею, это звучит как молитва.
Утро – это время, когда я молюсь.

Почтальон передумал насчет птицы, и когда миссис Кайзер пришел за Кирби и Чаком, я не смогла найти ни одного из них. Я положила сумку с их вещами у двери – с томатным соком и игрушечной мышью Чака и молоком с растворенными таблетками магния для чистки зубов Кирби.
Такого можно было ожидать от Чака. Но Кирби ответственная. Она появилась здесь первой, небольшой золотистый ретривер, выдрессированный специалистами для телевизионных съемок. Она должна была сниматься в сериале, но так и не доросла до необходимого размера. В общем, она умеет исполнять много бесполезных трюков. В зале ожидания в клинике всех приводил в восторг фокус с арестом собаки.
–– Кирби, –– говорил Флэй. –– Боюсь, мне придется тебя арестовать.
При этих словах собака пятилась к стене.
–– Мне нужно обыскать тебя, Кирби, –– и она опиралась передними лапами о стену, спокойно стоя, пока Флэй ощупывал ей бока.

Миссис Кайзер зашла после того, как ее собака умерла.
Когда Кирби положила лапу на ее колени, старушка зарыдала.
Я подумала – Бог любит предприимчивых собак.
Правда в том, что Кирби очень стеснительна и всегда протягивает лапу вместо того, чтобы позволить себя погладить. Но миссис Кайзер тронул этот жест. Она согласилась взять и Чака, когда я сказала, что ему нужен дом без детей. Он ревнует к детям и у него начинается астма. Про себя я подумала, что без Чака я смогу, наконец, повесить омелу и купить молочай на рождество.
Когда они так и не появились, я сказала миссис Кайзер, что сама принесу их, как только найду. Она стояла в холле и разговаривала с Борисом. Точнее, она озвучивала Бориса.
–– О, какая хорошая косточка. Скажи, можно мне эту хорошую косточку?
Борис отошел и обрушился на плетенный коврик.
–– Боже, – продолжала комментировать она. – Боже, как я устал.

Миссис Кайзер носит часы своего мужа уже много лет.
Когда она оказала любезность уйти, животные появились в поле зрения. Чак нес в зубах полусъеденного бурундука. Он бросил его на пол кухни, как напоминание о жестокости мира, где главным приоритетом является еда.
После смерти Ф. Ли некоторые спрашивали меня, как я справляюсь. Я отвечала, что теперь у меня достаточно вешалок в шкафу. Не думаю, что я имела в виду именно это. А может, и имела.
Нэшвилль умерла от горя. Она отказывалась от еды. Началась инфекция.
В конце концов, я собственноручно вколола ей натрий пентобарбитал.
Я чувствовала себя так, будто эта собака меня унизила, можете вы в это поверить?
Но, в конечном счете, я думаю, что каждый из нас был любим одинаково. Любовь, которую Флэй давал мне, была точно такой же, как любовь, которую он давал им. Он не говорил животным, что будет любить их, если они не будут гадить на ковер. Он бы любил них ни смотря ни на что.
Я получала то же самое.
Но мне хотелось условий.
Господи, как вам понравится это признание?

Мой муж говорил, что животное не может тебя разочаровать. С этим я бы тоже поспорила. Конечно, может. Как насчет собаки, которая гадит на ковер? Каково это, когда все твои попытки ее перевоспитать ничего не стоят?
Я знаю, каково это.
Я бы хотела думать более возвышенно. Но у меня, кажется, нет ни одного воспоминания о нашей совместной жизни, в котором не было бы животных.
Кирби по-прежнему приносит газеты мужа по воскресеньям.
Она любила смотреть, как Флэй решает кроссворд. Он делал вид, что она помогает ему:
–– Я понимаю, почему ты предложила слово «пес», но разве ты не видишь, что «кот» тоже подходит?
Борис и Кирби по-прежнему дерутся из-за его тапочек. Но, как Флэй любил говорить, проблема редко переживает ее создателя.
Мы все по-прежнему здесь. Борис, Кирби, Чак и – прах Нэшвилль. Перед сном я говорю скворцу, что, пусть он не немой, но все равно тупой.

На нашу годовщину пришли цветы. В открытке было сказано, что отправитель роз – Ф. Ли. Когда я позвонила цветочнику, он ответил, что у Флэя было «любовное страхование». Это услуга, которую они оказывают людям, которые забывают о важных датах. Ты говоришь цветочнику число, и в этот день он посылает цветы.
Такой подарок меня порядочно напугал. Я думала, что выброшу их где-нибудь подальше от дома.
Перед тем, как уехать, я дала Чаку Лаксатон. После потепления ему нужно выводить из организма комочки шерсти. После этого я поставила его миску с кормом в небольшое блюдце с водой. Потом добавила в воду ложку моющего средства для посуды. Чак ест свою порцию на протяжении всего дня; мыльный ров ограждает от миски насекомых.
По пути в город я пришла в себя.
Две вещи поспособствовали этому.
Первой был нищий. Он сидел на обочине. Старый колли со слезящимися глазами спал рядом с ним. Перед мордой пса стояла красная пластиковая миска и табличка.
«Пожалуйста, пожертвуйте на еду для собаки».
Собака была такой же, как тысячи собак, которых Флэй вылечивал, а потом качал на руках, пока сходила анестезия.
Проехав пару кварталов, я купила фунт говяжьего фарша.
Обратно я почти бежала.
Эти двое по-прежнему сидели у дороги, в миске лежала пара монет. Я почувствовала прилив бодрости, пожертвовав еду. Я чувствовала себя прекрасно, пока, обернувшись, не увидела мужчину, который наблюдал за мной. Он прислонился к решетке закрытой обувной мастерской, у него ног стояла маленькая кружка. Он все видел. И я не дала ему ничего.
Как вы относитесь к таким ситуациям? Думаю, принимаете их очень близко к сердцу. Мы даем, что можем – пока нам велит наше сердце.
Это происшествие было первым из двух, заставивших меня повернуть домой. Вторым был обыкновенный дождь.