Стихи о войне, написанные женщинами...

* * *

 Да, у войны «Не женское лицо»,
но сколько баб познало горе,
и обручальное кольцо,
тоскливо – вдовьим стало вскоре,
да, у войны «Не женское лицо»
А сколько красок у Неё-
оттенков чёрно – бесконечных,
в полях жирело вороньё,
плодился "множитель" увечий.
А сколько красок у Неё….
В зловонно липкой пустоте,
в котле сражений и ударов,
распято Время на кресте,
над мешаниною кошмаров,
В зловонно-липкой пустоте…
Дух Одержимый в Преисподней,
не обретёт свою обитель,
Земле и Небу очень больно,
покоя нет, и не просите.
Дух Одержимый в Преисподней...

  Шахиня

 ПАМЯТИ ДРУГА

 И в День Победы, нежный и туманный,

 Когда заря, как зарево, красна,

 Вдовою у могилы безымянной

 Хлопочет запоздалая весна.

 Она с колен подняться не спешит,

 Дохнет на почку, и траву погладит,

 И бабочку с плеча на землю ссадит,

 И первый одуванчик распушит.

 1945

 Анна Ахматова

* * *

 Мне предначертано в веках,

 из дома изгнанной войною,

 пройти с ребенком на руках

 чужой лесистой стороною,

 узнать дорогу до конца,

 хлебнуть мороза, зноя, пыли,

 и плакать каплями свинца,

 которыми тебя убили.

  Маргарита Алигер

  * * *

 Я иду по местам боев.

 Я по улице нашей иду.

 Здесь оставлено сердце мое

 в том свирепо-великом году.

 Здесь мы жили тогда с тобой.

Был наш дом не домом, а дотом,

 окна комнаты угловой —

 амбразурами пулеметам.

 И все то, что было вокруг —

 огнь, и лед,

        и шаткая кровля,—

 было нашей любовью, друг,

 нашей гибелью, жизнью, кровью.

 В том году,

       в том бреду,

              в том чаду,

  том, уже первобытном, льду,

  тебя, мое сердце, найду,

 может быть, себе на беду.

 Но такое,

      в том льду,

            в том огне,

 ты всего мне сейчас нужней.

 Чтоб сгорала мгновенно ложь —

 вдруг осмелится подойти,—

 чтобы трусость бросало в дрожь,

 в леденящую,— не пройдешь!—

 если встанет вдруг на пути.

 Чтобы лести сказать: не лги!

 Чтоб хуле сказать: не твое!

 Друг, я слышу твои шаги

 рядом, здесь, на местах боев.

 Друг мой,

      сердце мое, оглянись:

 мы с тобой идем не одни.

 Да, идет по местам боев

 поколенье твое и мое,

 и — еще неизвестные нам —

 все пройдут по тем же местам,

 так же помня, что было тут,

 с той железной молитвой пройдут...

 1964

 Ольга Берггольц

Аня

 Сестричка новая к нам в госпиталь пришла,
Росточка малого, одна нам с ней беда:
Носилки с раненым она не подняла.
– Прислали нам помощницу, бессильная она.

 Она зверьком затравленным носилась день и ночь,
Сестра бойцам израненным старалась всем помочь.
Там скажет слово доброе, немного посидит…
Глядишь, она, бессменная, повязки кипятит.

 Нужна, всем стала, Анечка, кричат и там и тут,
Бойцы сестричку милую Дюймовочкой зовут.
Она умеет ласково с больными говорить,
В руках её все ладится, всё спорится, горит.

 От боли кто заходится, она к тому спешит,
Души куски разбитые ему соединит.
Анюточка-Дюймовочка, тебе большой поклон
От тех, кому смягчила ты от боли дикий стон.

 Не стала ты бездушною от страшных лет войны,
Твоей улыбкой доброю те дни озарены.
Как жить всем нам с сочувствием, советом подскажи,
О своей трудной юности потомкам расскажи.

 Ириада Мордвина

 
* * *

 Я ушла из детства в грязную теплушку,

 В эшелон пехоты, в санитарный взвод.

 Дальние разрывы слушал и не слушал

 Ко всему привыкший сорок первый год.

 Я пришла из школы в блиндажи сырые,

 От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,

 Потому что имя ближе, чем «Россия»,

 Не могла сыскать.

              Юлия Друнина

 * * *

 Ждала тебя.

       И верила.

              И знала:

 Мне нужно верить, чтобы пережить

 Бои,

   походы,

      вечную усталость,

 Ознобные могилы-блиндажи.

 Пережила.

      И встреча под Полтавой.

 Окопный май.

 Солдатский неуют.

 В уставах незаписанное право

 На поцелуй,

        на пять моих минут.

 Минуту счастья делим на двоих,

 Пусть — артналет,

 Пусть смерть от нас —

                 на волос.

 Разрыв!

     А рядом —

          нежность глаз твоих

 И ласковый

       срывающийся голос.

 Минуту счастья делим на двоих...

 Юлия Друнина.

 
* * *

 Целовались.

 Плакали

 И пели.

 Шли в штыки.

 И прямо на бегу

 Девочка в заштопанной шинели

 Разбросала руки на снегу.

 Мама!

 Мама!

 Я дошла до цели...

 Но в степи, на волжском берегу,

 Девочка в заштопанной шинели

 Разбросала руки на снегу.

 Юлия Друнина.

 НОЧЬ

         (Зима 1942 г.)

 Смеясь и щуря сморщенные веки,

 седой старик немыслимо давно

 нам подавал хрустящие чуреки

 и молодое мутное вино.

Мы пили все из одного стакана

 в пронзительно холодном погребке,

 и влага, пенясь через край, стекала

 и на землю струилась по руке.

Мы шли домой, когда уже стемнело

 и свежей мглою потянуло с гор.

 И встал до неба полукругом белым

 морскою солью пахнущий простор.

 От звезд текли серебряные нити,

 и на изгибе медленной волны

 дрожал блестящим столбиком Юпитер,

 как отраженье крохотной луны.

А мы купались... И вода светилась...

 И вспыхивало пламя под ногой...

 А ночь была как музыка, как милость

 торжественной, сияющей, нагой.

 . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 Зачем я нынче вспомнила про это?

 Здесь только вспышки гаснущей свечи,

 и темный дом, трясущийся от ветра,

 и вьюшек стук в нетопленной печи.

Проклятый стук, назойливый, как Морзе!

 Тире и точки... точки и тире...

 Окно во льду, и ночь к стеклу примерзла,

 и сердце тоже в ледяной коре.

 Еще темней. Свеча почти погасла.

 И над огарком синеватый чад.

 А воткнут он в бутылку из-под масла

 с наклейкой рваной - "Розовый мускат".

 Как трудно мне поверить, что когда-то

 сюда вино звенящее текло,

 что знало зной и пенные раскаты

 замасленное, мутное стекло!

Наверно, так, взглянув теперь в глаза мне,

хотел бы ты и все-таки не смог

увидеть снова девочку на камне

в лучах и пене с головы до ног.

Но я все та же, та же, что бывало...

Пройдет война, и кончится зима.

И если бы я этого не знала,

давно бы ночь свела меня с ума.

 1942

 Вероника Тушнова