Знатная отрава - твоя трава:
Вдох - тебе и правда не тридцать два.
Как хранят ладони тепло щеки,
Я тебя запомню совсем таким,
С безмятежным смехом не по годам.
Жаль, что тут замешан лишь Амстердам.
Я жила бы в порно, там все свои,
Там любовь упорнее нелюбви.
Ущипни до боли, проверь - жива?
Мне теперь поболе, чем тридцать два.

"Где ты, с кем ты - это уже не суть,
Хватит интернета, не обессудь,
Не люби засранца и не грусти:
Я и не старался тебя спасти."

http://en-ondes.land.ru/

передачи 90х годов про знаменитых французских певцов. но Дассена или Матье вы там не найдете. а вот ценителей по-настоящему серьезной, поэтической песни порадуют имена Ферра, Ферре, Сольвил и Греко. Bonne écoute!

плохо ли, хорошо ли - но я теперь опубликован тут www.ijp.ru/razd/pr.php?failp=09900601220

Грядущее так мутно, что в него
Смотря, бесспорно, углядишь затмение.
Что разума, что сферы огневой -
Одно другого иногда не менее.

И на земле по имени Земля
Всколышутся магнитные поля,
Нас делая слабей и раздражительней.
Поэтому заранее болят
Виски и сердце твоего сожителя.

Большой человек
Не закончил поэмы.
Все божики мира
И глухи, и немы.
Седая смотритель
Закрыла квартиру:
"Что ни говорите,
Вы все - ротозеи."
Над домом-музеем
Советское небо.
Вовек.

даром, что издалека
даром, что речь легка
голос недобрый
никак не спадает с плеч
"пшел нахуй" при маме срывается с языка
хочется лечь
и чтобы река сквозь ребра
в грудь нанесла песка

это ведь не со зла
любишь - так искалечь
чтобы не удрала

Мне двадцать один год. Я здесь.
Наверно, что-то в этом есть.
Но только что? Вот в чем вопрос!
Блокнот чернилами оброс,
А я ни разу не Лепрест
(Он - Пушкин заграничных мест).

Хотела поменять страну -
А не берут меня одну,
Пока еще не в браке я.
Вот это демократия -
Предельно избирательна.
Жаль, на арабку не тяну,
Права - у этой братии.

Грядущий год несет облом -
Я гордо получу диплом
"Учитель иноязыка".
Махну ощипанным крылом
И дам из школы драпака,
Спасая тем ученика.

Поэтессы! (вот слово-то) Не надоело
О мифических "девочках" с томным телом,
Совершающих бред, что их автор хотел бы,
Но не может - ввиду пресловутого несовершенства?
Ненавижу стихи по-женски.
Собственные поэтому - тоже, впрочем.
Но меня никто никуда не прочит.
Нет, кривлю душой, было дело,
Но в сием опять виновато тело,
Потому что писала я крайне коряво.
Считайте - давно и неправда.
Я не в моде - не феминистка,
Но сейчас в феминизме не больше риска,
Чем в being politically correct.
Это может любой субъект,
Это должен субъект федерации
И тем более - конституция,
Даже самая куцая,
С минимальнейшим ratio.
Поэтессы, и трезвые, и в подпитии,
Стороной меня обходите вы,
А не то из меня как полезет критик,
Трещиной в нашем общем корыте.

у меня угнали перевод и перебили номера. а когда я указала на пару царапин на двери и протекающий сальник, мне сказали - а номера-то другие.
в свете этого родилось восьмистишие:

В конце концов, всегда искусство право,
Пускай оно не на глазах у всех.
Переводить французам Окуджаву
Приятнее, чем собственный успех.
Важней, чем след в истории, к примеру,
Чем толстый уважаемый журнал -
Не обмануть читательскую веру
В прозрачный, как слеза, оригинал.

Я безумно влюблена
В миф,
То ли в этот, то ли в тот —
Взвесь!..
Тот в любые времена
Жив,
Кто безудержно живёт
Здесь.

Розовеют облака
Чуть.
Самолёта ровный гул
Глух.
Бездна неба глубока —
Жуть!..
Вижу радугу-дугу —
Ух...

Сквозь пространства отворив
Дверь
В волнах радуги омой
Взор.
Ничего, что это миф —
Верь:
Он реальней, чем любой
Вздор,

Что подносят нам молва,
СМИ,
Что диктует нам мораль
Масс...
Я свободна и права!
Мир,
Пусть несут твои ветра
Нас!

На ладонях у ветров —
В миф!..
Это, собственно, и есть
Лёт
Через грани всех миров —
Их
Во Вселенной и не счесть.
Вот.

А. В. Ямпольская
2001

на отъезд последнего в Квебек

Ласково морщинится залив,
Словно тоже сердцем бережлив.
Только море между ним и ней,
А вода слезы не солоней.

Были много хуже времена,
Их боится вспоминать она.
Миллионы тонн словесных руд
Покалечат, но не заберут.

Ты - раскрытой книги переплет,
Где закладкой плановый прилет.
Потерпи, родная, не впервой,
Пусть он далеко - зато живой.

Булат Окуджава

Арбатского романса знакомое шитье,
к прогулкам в одиночестве пристрастье;
из чашки запотевшей счастливое питье
и женщины рассеянное «здрасьте»...

Не мучьтесь понапрасну: она ко мне добра.
Светло иль грустно — век почти что прожит.
Поверьте, эта дама из моего ребра,
и без меня она уже не может.

Бывали дни такие — гулял я молодой,
глаза глядели в небо голубое,
еще был не разменян мой первый золотой,
пылали розы, гордые собою.

Еще моя походка мне не была смешна,
еще подошвы не поотрывались,
за каждым поворотом, где музыка слышна,
какие мне удачи открывались!

Любовь такая штука: в ней так легко пропасть,
зарыться, закружиться, затеряться...
Нам всем знакома эта мучительная страсть,
поэтому нет смысла повторяться.

Не мучьтесь понапрасну: всему своя пора.
Траву взрастите — к осени сомнется.
Вы начали прогулку с арбатского двора,
к нему-то все, как видно, и вернется.

Была бы нам удача всегда из первых рун,
и как бы там ни холило, ни било,
в один прекрасный полдень оглянетесь вокруг,
и все при вас, целехонько, как было:

арбатского романса знакомое шитье,
к прогулкам в одиночестве пристрастье,
из чашки запотевшей счастливое питье
и женщины рассеянное «здрасьте»...

Булат Окуджава

Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем.
У каждой эпохи свои подрастают леса.
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
Поужинать в "Яр" заскочить хоть на четверть часа.

Теперь нам не надо по улицам мыкаться ощупью,
Машины нас ждут, и ракеты уносят нас вдаль.
А все-таки жаль, что в Москве больше нету извозчиков,
Хотя б одного, и не будет отныне, а жаль.

Я кланяюсь низко познания морю безбрежному,
Разумный свой век, многоопытный век свой любя.
А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему
И мы иногда все холопами числим себя.

Победы свои мы ковали не зря и вынашивали.
Мы все обрели: и надежную пристань, и свет.
А все-таки жаль: иногда над победами нашими
Встают пьедесталы, которые выше побед.

Москва, ты не веришь слезам — это время проверило:
Железное мужество, стойкость и сила во всем.
Но если бы ты в наши слезы однажды поверила,
Ни нам, ни тебе не пришлось бы грустить о былом.

Былое нельзя воротить. Выхожу я на улицу
И вдруг замечаю: у самых Никитских ворот
Извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается.
Ах, завтра, наверное, что-нибудь произойдет.

наверно, многие себя так чувствуют сейчас

Ну что с того, что я там был. Я был давно, я все забыл.
Не помню дней, не помню дат. И тех форсированных рек.
Я неопознанный солдат. Я рядовой, я имярек.
Я меткой пули недолет. Я лед кровавый в январе.
Я крепко впаян в этот лед. Я в нем как мушка в янтаре.

Ну что с того, что я там был. Я все забыл. Я все избыл.
Не помню дат, не помню дней, названий вспомнить не могу.
Я топот загнанных коней. Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня, я бой на дальнем рубеже.
Я пламя вечного огня, и пламя гильзы в блиндаже.

Ну что с того, что я там был. В том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл, я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне, война участвует во мне.
И пламя вечного огня горит на скулах у меня.

Уже меня не исключить из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить от тех снегов, от той зимы.
И с той зимой, и с той землей, уже меня не разлучить.
До тех снегов, где вам уже моих следов не различить.
 

Юрий Левитанский

Аллену Лепресту 

За окнами грохочет колея -
То утро село в первые трамваи.
Кого бы занесла сюда кривая,
В гостиничную койку без белья -
Когда б не я?

Горбатый ветер тащится порожний.
Все к лучшему в страннейшей из природ:
Чужой талант не переходят вброд,
Погоня за собой - себе дороже,
И перевозчик железнодорожный
Тебя назад немедля заберет,
Подальше от святого места -
Чужого детства.

Не запрещает к вывозу таможня
Морщинками у рта - чужую речь,
Двухдневный запах долгожданных встреч
И знание того, что невозможно
Себя в дороге целиком сберечь.
 

Эту запись бойкотируют французские СМИ.
Франческа Сольвиль поет а капелла культовую песню Ферра "Ma France".

Salut revolutionnaire. (c)

Эти люди сделают меня коммунистом. Скоро на экранах города.

 

Пусть и тут будет, раз выложила.
Концертный альбом.

http://stream.ifolder.ru/16863647

Martainville
by Allain Leprest
Album: 2
 

Viens, on fait un feu de cageots
Qu'on y jette fleurs et couteaux
La table, le vin, la bouteille
Les jours de fion, les soirs sans paye
Une valse, un tango, un twist
Un bras d'honneur et un vieux christ
Une bille, un ciel de marelle
Marabout et bout de ficelle

{Refrain:}
Oh l'étoile, pourquoi tu brilles
Sur Martainville ?
Tu peux éteindre l'abat-jour
Sur le faubourg
On a pendu l'accordéon
Sur un réverbère au néon
On a tranché les marronniers
Du vieux quartier

Ca flambe toujours dans la cour
Qu'on y jette sang et velours
La charrette, la bicyclette
Les fringues et les trous de nos vestes
Jetez-y l'armoire et l'horloge
Les deux bras, le ventre et la gorge
Le buffet, la rue, le trottoir
L'important et le dérisoire

{au Refrain}

Mets ce que tu veux dans la braise
Mets-y le pupitre et les chaises
Une craie, un baiser d'amour
Une gifle aller et retour
Juin, juillet, août et les dimanches
La rancune et l'indifférence
Les chevaux de bois du manège
Les poignées de sous et de neige

{au Refrain}

Y a encore un peu de fumée
Jette ce qui reste aux nuées
Les dominos, les dés, les brèmes
La haine, la peine et la Seine
Les perdus, les morts, les vivants
Le printemps, la pluie et le vent
Le beau bûcher, les belles flammes
Le beau soir, le beau feu de larmes
 

Сегодня на творческом вечере Евтушенко узнала об этом самобытнейшем поэте, к сожалению, рано ушедшем от нас. 
А вечер был интересный. Хоть и Евтушенко - не самый мой любимый поэт. 

Но об этом не сегодня. Сегодня - несколько стихотворений Аркадия Кутилова.

XX век

Что сверкает сквозь туманы и снег
так заманчиво, упорно и броско?
Это новый позолоченный век -
не поэзия, не проза, а прозка.

Рифмоплеты! распусти пояса!
Вашим глоткам будет пир несказанный.
Спор идет во всю планету и за,
спор о том, кто нынче самый-пресамый.

Самый розовый - какой-то француз -
самым кислым умывается квасом.
Самый сильный не Христос Иисус,
самый сильный - ломовик Юрий Власов.

И действительность - она такова:
не поверим мы в Христосовы стоны.
Крест - он весит, может, центнера два -
Юрий Власов поднимает полтонны.

Самый зоркий человек увидал:
падал с храма самый трезвенький патер.
Он ударился о камни и стал
самый лучший на планете оратор.

Есть и самая большая свинья,
есть и самые душистые трупы...
Самый умный человек - это я,
потому что мой сосед - самый глупый.

Две ромашки у меня в волосах,
потому что мой соперник с рогами.
Я мыслитель! Потому что в лесах
бродит кто-то, обделенный мозгами.

И сверкает сквозь туманы и снег
вся в бензиновых разводах полоска.
Это самый позолоченный век,
не поэзия, не проза, а прозка!

*
Деревня Н. не знала гроз.
Покой и тишь - ее основа...
Но в каждом доме был Христос
с лицом Емельки Пугачева.

Читать далее

 

                        Стихи Дмитрия Сухарева
                                      Музыка Владимира Борисова

Падают снежинки - невесомы, неслышны,
Падают пушинки из высокой тишины,
Вниз, да вниз, да вниз, да вниз -
Снег над городом повис,
Первый снег ложится на землю легко,
Первый след ушел по снегу далеко.

А может, в белой тишине
Следы воротятся ко мне,
Следы твои воротятся ко мне?
Ты скажешь: "Глянь, как все бело,
Как много снега намело -
И как светло на белом свете, как светло!"

Где ж это, когда ж это такое началось:
Шли следы всё рядышком - и вдруг пустились врозь?
Если нет тебя со мною,
Значит, я тому виною,
Значит, я теперь отсюда не уйду,
Постою, и посмотрю, и подожду.

А может, в белой тишине
Следы воротятся ко мне,
Следы твои воротятся ко мне?
Ты скажешь: "Глянь, как все бело,
Как много снега намело -
И как светло на белом свете, как светло!"

Снег, ты мои хороший, ты глаза мне запуши,
Нежно, осторожно усыпи и оглуши,
Первый снег, иди, иди,
С неба на землю пади,
Первый снег, пушистый снег, иди, иди,
Усыпи, и оглуши, и не буди...

 

Настоящих людей так немного,
Все вы врете, что век их настал.
Посчитайте и честно и строго,
Сколько будет на каждый квартал.

Настоящих людей очень мало.
На планету - совсем ерунда.
А на Россию одна моя мама.
Только что она может одна?
 

Предательство, предательство,
Предательство, предательство -
Души незаживающий ожог.
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал над мёртвыми рожок.
Зовёт за тридевять земель
Трубы серебряная трель,
И лошади несутся по стерне.
Но что тебе святая цель,
Когда пробитая шинель
От выстрела дымится на спине?

Вина твоя, вина твоя,
Что надвое, что надвое
Судьбу твою сломали, ротозей,
Жена твоя, жена твоя,
Жена твоя, жена твоя,
Жена твоя и лучший из друзей.
А все вокруг - как будто "за",
И смотрят ласково в глаза,
И громко воздают тебе хвалу,
А ты - добыча для ворон,
И дом твой пуст и разорён,
И гривенник пылится на полу.

Учитесь вы, учитесь вы,
Учитесь вы, учитесь вы,
Учитесь вы друзьям не доверять.
Мучительно?- Мучительно!
Мучительно?- Мучительно.-
Мучительнее после их терять.
И в горло нож вонзает Брут,
А под Тезеем берег крут,
И хочется довериться врагу!
Земля в закате и в дыму -
Я умираю потому,
Что жить без этой веры не могу.

Предательство, предательство,
Предательство, предательство -
Души незаживающий ожог.
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал над мёртвыми рожок.
Зовёт за тридевять земель
Трубы серебряная трель,
И лошади несутся по стерне.
Но что тебе святая цель,
Когда пробитая шинель
От выстрела дымится на спине!

1977
 

  Давиду

Привычное небо Руана
Укутало низкие кровли.
Оплакали мертвую Жанну,
Поставили памятник новый.
Свобода всегда - слишком рано,
К свободе у нас не готовы.

Замшелые стены соборов -
На вздохе бока динозавров.
Ребром выпирают опоры,
Прикрыты усталые ставни.

Вечернее солнце алеет,
Руан приближая к закату.
Огромный сверкающий лебедь
Бредет по траве косолапо
На женский картавящий лепет
За порцией листьев салата.

А рядом, на площади мэрии
Заморские два идиота
Любуются небом и верят,
Что нет самолета в субботу,
Что время не знает отсчета.
 

В. Высоцкому в роли Галилея

Но кто в наши дни поет? -
Ведь воздух от гари душен.
И рвут мне железом рот,
Окурками тычут в душу.
Ломает меня палач
На страх остальному люду,
И мне говорят : "Заплачь!"
А я говорю: "Не буду!"

Пихнут меня в общий строй,
Оденут меня солдатом,
Оденут медаль - герой!
Покроют броней и матом.
Мне водку дают, как чай,
Чтоб храбрым я был повсюду,
И мне говорят : "Стреляй!"
А я говорю: "Не буду!"

А мне говорят: "Ну что ж,
Свою назови нам цену.
Объявим, что ты хорош.
Поставим тебя на сцену."
Врачуют меня врачи,
Кроят из меня Иуду.
И мне говорят: "Молчи!"
А я говорю: "Не буду!"

А. Городницкий
 

В бараках лет,
Где надсмотрщику рад человечий отряд,
Бумага хлеб
Заменит надолго, собрат?

Чему доверял
Историк, истории жертва?
Культуры горят,
Расстрелы - царям,
А люди бессмертны, бессмертны.

В краю, где грабеж - обряд,
Не знает никто утрат -
Терять, кроме жизни, нечего.
Из тех, кто ушел с утра,
Не все доберутся к вечеру.
На память стихи зубрят
Писатели в лагерях -
Ответчики за человечество.

Ребра проспектов - в ряд,
Тянется черный след.
Где же ты, Ленинград,
Кто ты, город-скелет?
Над головой визжит
Очередной снаряд.
Люди вцепились в жизнь,
Молча стихи зубрят.

Веришь - даже сейчас,
Как и сто лет назад,
Пара-тройка из нас
Тихо-тихо зубрят,
Провоцируя бога,
Колыхая отряд,
Марширующий в ногу.
 

 

Пусть ищут Атлантиду эхолоты
И под водой скользят материки,
Покуда будут живы Дон Кихоты
И крузенштерновские моряки.

Суда несет попутный ветер,
Ведь у причала вслед смотреть им
Остался кто-то из своих.
Не потеряться им на свете
Среди приливов и столетий,
Пока на суше помнят их.

Пока еще в дуэли со стихией
Сильнее механических махин
Рука в мозолях и глаза - сухие,
Всё будут живы на Земле стихи.

Не будет им конца и края,
Пока поют и повторяют,
Пока их ждут и смотрят вслед.
На свете им не потеряться
Ни через пять, ни через двадцать,
Ни через сотни тысяч лет.

Свои слова на каждой параллели,
Но цель у них останется одна:
Чтобы в сердцах живущих поколений
Когда-нибудь окончилась война.

ИЗ МАРТИНА НИМЕЛЛЕРА


Полицейской машины рев по ночам,
Звонки у соседних дверей.
Когда брали евреев, я молчал,
Потому что я не еврей.
Когда коммунистов везли в лагеря,
Молчал я , душою чист,
Поскольку любому известно, что я,
Конечно, не коммунист.
Когда за католиками потом
Пришли через пару лет,
Сидел я снова с закрытым ртом,-
Ведь я не католик, нет.
А ветер холодный выл за стеной,
На Германию ставя печать.
И когда пришли, наконец, за мной,
Некому было молчать.
 

25.04.2006