Рассветами вдохновлен, вдохами оживлен, жизнью одарен - мечтаю.

Ветрами обдуваем, духом освящен, солнцем ослеплен - мечтаю.

Сам собою вылеплен, шедши сам собою, мечтал - и мечтаю.

Двадцать разменяв, путь чуть начав, себя замечаю.

И все когда-нибудь, и все обязательно.

О чем мечтаю.

Теплое море. Южная ночь. Мы шагаем в прохладных шлепанцах по асфальтовому причалу. Волны тихо накатывают на россыпи гальки в нескольких шагах от нас. Светит луна.
Справа темными, непрозрачными силуэтами нависают кусты. Мы проводим по ним рукой, и на руке остается терпкий травянистый запах. Наши шаги - лишь тихий шорох посреди влажной морской ночи.
Мы всё идем, задирая временами голову к звездному небу, и шагаем так, не боясь упасть. На темно-синем, почти черном небе серебрятся облака, подсвеченные яркой луной. Ночь густеет.
Разбрелись. Тихонько сели кто где. Замолчали. А волны все катят и катят, омывая блестящую гальку. Вглядываемся в далекое лунное отражение на дрожащей поверхности моря, молчим. Молчим и вдыхаем южную ночь.
Я взял камень, повертел его в руках. Затем, гладя, очистил от песка, немного погрел его ладонями и, размахнувшись, бросил. Камень прорезал темным диском яркий лунный свет, стелющийся перед нами, скакнул упруго несколько раз и с глубоким низким звуком воткнулся в морскую гладь. И опять наступила тишина, лелеемая звуком волн.
Теплое море. Южная ночь.
Ночь.

Трамваи ходили по кругу. Небо прогиналось под тяжестью дней. Было ветрено. На его скамейке, как всегда, было пусто. Старые, потертые доски, нежно объятые кружевами металла, были влажными. Он сел ровно посередине и стал смотреть вдаль. Туда, где море сходилось с небом. Он смотрел, не замечая ничего вокруг: ни причала, ни звуков волн, бьющихся о каменные глыбы, ни криков чаек. Его сердце, заключенное в его теплое тело, было спокойно.
- Мир есть наши о нем мысли, а мысль непостоянна и скоротечна. Как только я перестану думать, перестанет существовать и мир...
- Надо купить белого хлеба. Есть хочется...- вдруг подумалось ему.
Он привычно теребил в голове свои обычные мысли, поскребывая пальцами краску на скамейке. В последнее время что-то туманное мерещилось ему, что-то невероятно далекое, но грозящее вот-вот произойти. Он усердно думал об этом, настраивался на "те" волны, задавал себе наводящие вопросы и заглядывал во все комнаты длинного коридора своего сознания. В данный конкретный момент ему казалось, что он увидел какую-то тень в одной из комнат, поймал ее за полог. Он было погнался за ощущением...но ему дико захотелось белого...да, именно белого хлеба.
- Ты такой же, как во сне...
Он ошарашенно посмотрел на незнакомку, подсевшую к нему, пока он думал о вселенной. Девушка смотрела на него с любопытством. Однако в этом любопытстве был какой-то привычный ритуал, словно она знала его давно и сейчас просто вспоминала его черты.
- Простите?! - выдавил он из себя, не переставая почему-то думать о том, как приготовит себе еды и с удовольствием ее съест.
- Ну что, любишь меня? - словно риторически спросила девушка, глядя на море.
- Эммм...с утра, вроде бы, не любил, - глупо ответил он, потихоньку возвращаясь в этот мир.
Девушка повернулась и пристально посмотрела в его глаза:
- Нет, любишь, я же вижу.
Это его застало врасплох. Сердце почему-то учащенно забилось, будто его в чем-то уличили. Но он решил подыграть.
- Ну и как твои дела? - резонно спросил он, сам удивляясь своим словам.
- Мои? Вполне. Даже, наверное, хорошо,- задумчиво проговорила она, гляди себе в ноги. - А о чем ты сейчас думаешь?
- О тебе, наверное. Точно не знаю.
- Неужели ты не можешь точно сказать, о чем ты думаешь в этот момент? - искренне удивилась она. - Я вот сейчас думаю, что волосы у тебя темнее, чем я думала, что ветер холодный, что забыла полить цветы...
- А что ты еще обо мне думаешь? - не зная, что еще сказать, спросил он.
- Ну...что мы созданы друг для друга. У нас будет двойня, дом, и каждое лето мы будем уезжать подальше от моря. Там, где не слышен шум прибоя и воздух сух и прозрачен, мы будем просыпаться все вместе, завтракать и уходить в лес гулять. Иногда ты будешь ругаться на детей за то, что они неосторожны, но дети будут только смеяться в ответ и вешаться тебе на шею. Я буду смотреть на вас...
- А временами мы вдвоем будем встречать рассвет на веранде. Я буду теребить твои волосы, ты - гладить мои плечи.
Она говорила, а он молчал. Его взгляд бродил где-то в другом измерении, иногда он уходил совсем далеко, наверное, куда-то вовнутрь. Девушка сжималась от ветра, посильнее заворачивалась в свое серое пальто и временами поправляла бестелесный платок, обвивавший ее шею. И говорила, много и долго. Рассказывала в мельчайших подробностях, иногда улыбалась и сощуривала по-детски глаза, пока он наконец не посмотрел на нее.
- Мир есть наши мысли о нем. Ты как считаешь?
- Хм...- на мгновение призадумалась она, смешно насупив брови и посмотрев куда-то вбок. - Да, ты прав. Ты, определенно, прав. - сказала она улыбнувшись.
- Ну так как? Любишь? - неожиданно спросила она.
На этот раз вопрос его не удивил.
- Мир есть наши мысли о нем, а они скоротечны и переменчивы, - медленно начал он. - Таков, соответственно, и мир. Но как только мы перестанем думать о мире, он исчезнет. Исчезнет для нас, так как кончится наша жизнь. Жизнь тоже скоротечна и переменчива, потому что зависима от того, о чем мы мыслим. Наша жизнь как трамвай в ночи, а наши мысли - это свет его фар. Трамвай едет по бесконечным рельсам, а то что видно в свете, это и есть наш мир. И поэтому, наверное...Да, именно поэтому я люблю тебя...Я хочу думать так, как ты думаешь об этом мире. - сказал он, упирая на "ты". - Говоришь, что мы будем встречать рассветы вместе? Я тоже теперь буду так думать. Чтобы этот мир не кончался. Чтобы он начался.
- Так вот, - сказала она после секундной паузы, словно знала наперед, что он скажет. - Еще у нас будет два велосипеда с багажниками для детей. Вечерами мы будем ездить к морю и мочить там ноги в накатах волн...
Ее голос звучал спокойно и уже знакомо. Слова уносились куда-то в сторону моря. Он приобнял ее, а девушка, не переставая говорить, оперлась на него, привычно обвив себя его теплыми руками. Ветер утихал.

Каждый рисует по-своему. Кто-то не рисует вовсе, а просто берет тюбики с краской и кладет их на лежащее полотно. Краска плавится потихоньку, вытекает наружу и разливается по полотну, превращаясь в один густой слой, который в один прекрасный момент под своей же тяжестью дает трещину.
Некоторые просто отдают свою палитру кому-нибудь другому. Родным по крови художниками, ну, или просто первому попавшемуся. А потом морщатся, когда смотрят на готовую картину, и всем, кто тоже с недоумением смотрит на полотно, говорят: "Вот тут, да, именно тут я бы не так черканул. Тут бы тон другой использовал. Определенно. Но уже, наверное, поздно, ага, краска-то засохла".
Другие злостные ценители искусства хоть и не рисуют по-настоящему, но, по крайней мере, делают вид. Нарисуют нужные очертания, посопят, походят вокруг полотна, примерятся, сощурив глаза, а потом еще пририсуют чего-нибудь значительного. Чтобы было. Пустоты избегая. И все, можно перекурить. А там посмотрим.
Есть художники посмелее. Учебнички по перспективе, сборники работ мастеров - что вы, увольте. Они рисуют рублеными движениями, брызгая краской на полотно. Главное, чтобы быстро. Чтобы результат не заставил себя ждать. Нужно лицо? Нате вам точку, точку, запятую. Нужен дом? Без проблем. Квадрат, в нем квадрат поменьше, сверху треугольник, ага. И спиралька еще от треугольника вверх и вбок. Дым, тепло, уют...А рисунок-то на поверку - фигня.
Бывает и так, что творец нарисует что-нибудь в порыве страсти. Нарисует резко, иногда талантливо. Но тут что-то ему не понравится. Он возьмет и замажет все к чертовой матери - и сверху по новой. А потом еще и еще, пока вдруг не закончится краска. Да и поздно уже, ночь, темно. А полотно, вроде бы не голо, но в то же время и пусто. Парадокс.
Есть еще, дорогой дневник, и другого толка мастера. Такой художник разлинует, расчертит карандашиком полотно. Понюхает краску, кисточку испробует пальцем. Выдавит на палитру краски, смешает. Посмотрит. Потом добавит еще краски, добиваясь нужного тона. А потом, наконец, начинает выводить готовый эскиз уже красками, черточку за черточкой. И рисует, пока не закрасит на полотне все белые пятна. Бывает поверх очертания нарисует другое, закрасив старое. Если приглядеться, старые мазки, конечно, будут видны. Но ведь картины, писаные маслом, надо смотреть на расстоянии, ведь так?! С расстояния прожитой жизни.
А некоторые могут вскочить посреди ночи и в едином порыве, не останавливаясь и не дыша, нарисовать что-то гениальное. То, чем будут потом любоваться. То, что осядет в учебниках. То, что не будет просто картиной.

Каждый рисует по-своему, в меру своих возможностей и способностей. Некоторые рисуют простенько, но основательно. Картина у них получается понятная и без ненужных изысков. Другие могут наполнять свое творение скрытыми идеями, многими смысловыми уровнями. Кто на что горазд. Главное, чтобы краска не простаивала. Дали тюбик - действуй, дорогой дневник.

Уходя, он сжег до конца все свечи, закрыл окна, сорвал с холодильника свои записки. После этого он выбрал из пепельницы окурки своих сигарет и собрал все свои вещи. Будто бы его и не было.
Уходя, он замазал себя корректором на всех фотографиях, потом долго оттирал от стенки в коридоре метки, которыми он периодически измерял свое чувство к ней, а затем снял с двери в ванную полотенце и повесил его на крючок. Она никогда не любила эту его привычку.
Уходя, он удержался от того, чтобы посмотреть на нее. Он просто прикрыл за собой дверь.
Она сидела на подоконнике, плотно обхватив колени руками. За окном было хмуро и слякотно.
Он все сделал так, как она просила. В первый раз за все время.

Виртуальные лица, смех, слезы и голоса. Виртуальные друзья, виртуальные знакомые, виртуальные нужные люди...
- Привет! Мне нравится твой жж. Отлично пишешь...Будем френдами?!

Нет необходимости видеть глаза. Есть формат, удобный и ущербный. Поболтать, выпятить достоинства, затолкнуть подальше недостатки...
- Всем чмоки в этом чате!

Виртуальный город. Объединяется по принципу сети, провайдера. Муравейник ников, калейдоскоп аватаров. Эти люди могут никогда не увидеться в реальной жизни. Но
- Дарооооооова, как давно не контачили, уже соскучился по твоему...аватару =)

Виртуальные голоса, виртуальные должности, виртуальные комментарии, виртуальная работа - виртуальный я... Я никогда их не увижу, я никогда их не узнаю.
-Здравствуйте, вас беспокоят из журнала...Меня зовут...Мог бы я поговорить с ...
-Здравствуйте,...! Это...Мы с вами уже говорили. Да-да-да...Так вот, на этот раз нам бы хотелось....
- Здравствуйте. Это....Что? Да, имя интересное. Да, необычное. Хм, возможно. Надеюсь, поможет когда-нибудь. Вот. А вообще, я вот по какому вопросу...

Город живет. Его голос звучит в телефонной трубке. Какой бы номер ни набрал, звучит его голос, уже привычный, всегда одинаковый. Город не спит.
- Банк..., здравствуйте. Страховая компания..., здравствуйте. Агентство..., добрый день.
- Московское время...часов...минут...секунд.

Ему нипочем. Мы часть. Мы целое в этом мегаполисе.
- Погода: 12 градусов тепла. Пробки: 2 балла. Дороги почти свободны.

Радиоволны. Пробивают сердце насквозь и не трогают его.
- Вас приветствует радио...Сегодня...число, суббота. Приятных вам выходных . И нашей следующей композицией станет...
- Абонент выключен или находится вне зоны доступа...мля

Можно быть в одиночестве, но быть окруженным людьми. Голоса, образы, имена, фразы.
- Подойди поближе и ты услышишь.

Город нараспашку. Сотни путей для ухода. Сотни дорог, чтобы дойти. Город-город-город. 77 регион. Ему уже 860.

Открытость и искренность считается отклонением от нормы. Доброта - тоже. И ведь правильно считается, правильно. На эти проявления смотрят с интересом и удивлением. Как в зоопарке. Могут подкормить положительным словцом, улыбнуться, при этом думая снисходительно: "Ну дает...". Очень редко кто войдет в клетку, чтобы быть на равных. Все посмотрят - и идут дальше. И, наверное, это нормально. Каждый определяет для себя круг людей, с которыми он может быть Человечищем. Для которых он может пожертвовать чем-то важным. Невозможно жить, раздаривая себя. Никто по-настоящему этого не оценит, а скорее сведет это к удачному совпадению. Вроде: хорошо сложились обстоятельства, повезло. Если и будет чувство благодарности, то оно будет на поверхностном уровне. И это не неверие в лучшие стороны человеческой души, нет. Просто так решила природа. Ответное соизмеримое добро на добро - аномалия. Хотя человека эта аномалия и выделяет, но никто по-настоящему не знает, как это происходит в остальном, нечеловеческом мире.
Думаю, многие подпишутся под тем, что "спасибо" не положишь в карман. И даже не в циничном, денежном смысле. Если и делается добро, то оно делается просто так, по доброте душевной, как бы избито и легковесно это ни звучало. Человек может устать даже от многочисленных "спасибо". Ему может осточертеть постоянное чувство благодарности от окружающих. Не зря кто-то сказал, что для человека лучше, чтобы его кто-то один любил по-настоящему, чем сотни людей были бы ему благодарны. Избирательность для человека правильнее. Эта мысль в пику основам буддизма - и вполне обоснованно. Доброта, которая становится для какого-то человека обыденностью, теряет ценность и для окружающих. Искренность и открытость точно так же. Естественно, бывает, что иногда люди оценивают сделанное (единожды или неоднократно) добро. Однако привязанность на основе благодарности, как мне кажется, ужасна. Если человек тебе просто благодарен, опять же по доброте душевной, то это больше грустно, чем хорошо. Лучше сразу устранять такую привязанность. Она обременительна, как мне кажется, для обеих сторон. Она вынужденная, хотя благодарный человек может этого не понимать.
Вот так мне кажется.

Окольцованный осенью накрепко,
Похороненный в мыслях заживо,
Не успевший вернуться засветло,
Уезжаю, чтоб возвратиться.

Проглотив маячки осознанно,
Утонув сотни раз бессмысленно,
Не узнав себя утром в зеркале,
Не прощаюсь, как говорится.

За спиною оставлю года,
Километры, людей, города,
Окунусь с головой в никуда,
На чуть-чуть, вернусь до рассвета.

На чуть-чуть, никто не заметит.

Кем-то вымечтан,
Проклят кем-то,
Я почуял ночь
Асфальтовым сердцем.

Надо мной луна
Полумесяцем горьким,
За спиной земля
Замурлыкала громко.
Впереди дорога,
Повилась от дверцы,
Я почуял путь
Асфальтовым сердцем.

Стынет воздух влажно
Моего пути.
Я приду однажды,
А пока - прости.
Я собрал оружье
И украсил тельце,
Я учую жизнь
Нерезиновым сердцем.

Я ведь близнец. Я чувствую, что есть родное. Что где-то рядом, под самым звездным небом, живет душа. Она жива, как и моя, проста. Я не стараюсь отыскать ее, я не ищу. Она придет сама.
Она придет - а за окном весна. Она найдет меня - а я сыграю дурака, обрадуюсь и улыбнусь, как это делают, любя. Накрою скатертью зеленой стол, цветов я раздобуду. Тюльпанов горсть, а может, незабудок.
А на далекой башне, там, среди морей, где отражается луна, я буду, свесив ноги, вспоминать. О том, какой была она. О том, какою может стать. На той далекой башне, на смотровой площадке, я обхвачу прохладные перила. Устану вдаль глядеть - пройдусь, как карнавал, по миру. Устану я ходить - уйду наверх, тропинки позабуду. И буду каждый день крутить пластинки диско, и модно танцевать. И птиц морских пугать, и с башни той плевать.
И как там, в песне, я уйду, а птица будет петь, как пела. И виноградники цвести, и вновь весна поспела, а я все буду меж полей брести, держа кого-то за запястье. Часы на тумбочке будут чертить круги, а рядом затаится счастье.
Таков мой план, я им живу порой. Я намечаю битвы, своей войны герой. А вам, друзья мои, скажу: я не люблю абстракции, я среди них живу.

Мне снится-снится-снится запах тайги, таежные, спокойные мне снятся сны, словно перерезаны вены мои и реками кровь полноводными - по порогам, по мшистым таежным дорогам, как по венам моим перерезанным. Мне снятся-снятся-снятся сны, где под кронами темными я втемную иду, купивши тишину за крону одну, отшельником тихим бреду. За спиною в котомке повисли слова, зачарованно как-то, неловко что ли, по моей же собственной, человеческой воле. Я шагаю часами солнечными, засыпаю тихо кострами, расставляю хитро капканы и ловлю рассветы с поличным я; настроениями жонглирую. Я волшебник таежной страны, словно Гудвин я вижу сны о волшебной-волшебной стране, глаза изумрудные в них снятся мне. В пересветах между ветвей я бегу скорее за ней, что глазами мою тишину осчастливила. А на небе, где тучи сливами зависают над томной тайгой, вихрь носит домик ее.
И мне снятся снова и снова рек таежных густых переливы, что бегут словно кровь, по оврагам, по порогам, по мшистым дорогам...Перерезаны наши пути, словно вены мои полноводные, словно линии на ладони. Словно кольцами сплетены.

Собрать вещи быстро и спокойно, одеться, застегнув молнию на куртке. Молния при этом издает приятный жужжащий звук. Выйти на улицу, дойти до метро, спуститься по заснеженным ступенькам. Затем привычным движением, как будто все по-обычному, приложить карту к турникету и пройти сквозь, чуть приподняв сумку, скользнуть на эскалатор. Оглядеться, оправить куртку, включить плеер, опереться о убегающие поручни и начать потихоньку вглядываться в лица справа. С кем-то встретиться взглядом.
Спрыгнуть и дошагать до края платформы. Дождаться поезда - и проехать 4 станции. Выйти к вокзалу, вдохнуть холодный воздух, задрать голову к гигантской, висящей над платформами крыше, щедро испещренной трубами. От них отражается женский голос, мерно объявляющий номера прибывающих поездов. Вокруг снуют люди с сумками, поклажами: кто-то парами, кто-то семьями, кто в одиночку и быстро. Где-то в области периферического зрения светится табло, судя по нему:

поезда огромными змеями ползут под толщей темного, холодного, зимнего воздуха. В их утробах видят сны сотни, тысячи людей. Просыпаются на промежуточных станциях от света фонарей, больно бьющего в окно, уютно отворачиваются к стенке с полочкой и вафельным полотенцем и вновь впадают в полудрему. Через какие-то мгновения сквозь пелену сна слышат бодрый голос проводницы. Вагон за вагоном поезд оживает, собирает белье, складывает его в разорванные накануне полиэтиленовые пакеты, идет умываться. Поезд прибывает, врываясь в сонный город стуком шпал, шипением и светом фар...

Пойти в кассы, уткнуться в окошко и взять билет далеко-далеко. В Бразилию. На входе в 7 вагон показать билет проводнице, заскочить внутрь, найти свое место, отдернуть шторы и начать вглядываться в светлеющее небо, желтые фонари, красноватые лица людей, стоящих в очереди ко входу. Замереть на минуты, на долгие-долгие минуты. И очнуться в Бразилии:

поезд катится по рельсам, тяжело лежащим вдоль побережья. В красноватом рассвете угадывается жаркий, тропический день. Волны катят на пляж. Сосед по койке снизу потягивается, бодро соскакивает и идет куда-то. Через минуту начинает звенеть ложкой в стакане. Утро.
В Бразилии, как дожди, идут карнавалы и оживляют горячую землю. Там вечные, теплые ночи, там звезды. Белозубые улыбки и песочное счастье. Бродить по мощеным тротуарам, держась за руки под звуки самбы, играть в игры, не играть в жизнь, дышать.
Мы развеваем желтый флаг, бежим по побережью, оставляя следы на песке. Океан слизывает их, словно верный пес, урчит и ластится. Мы с улыбкой пьем коктейль из запахов, ветра и мелких капель. Невероятные. Нездешние. Мы.
Невероятные. Нездешние. Мы.
Мантрами усыпленные наши тревоги, черно-белые мысли, разукрашенные ярким солнцем. Невероятные. Быть. Потихоньку. Женский голос. Небо.
Понимание по умолчанию.

Я хотел написать о пустых глазницах окон, что зияют на стенах домов, о заброшенных улицах, что словно застывший крик, о том, как ветер, беспризорный, одинокий ветер устало обходит все закоулки, раз за разом, снова и снова, и не находит того, кого ищет.
Я хотел написать о том, как рвется струна, издавая глухой предсмертный треск, полосуя руки и обжигая пальцы, о том, как рвутся нервы, сжимаются зубы и долбится сердце о стенки тела.
Я хотел написать, накидать образов, слов и букв, чтоб, словно водяной знак, в тексте проявилось слово г-р-у-с-т-ь. Я хотел, я уж было собрался...
Но ведь это так пошло - писать о грусти, играя словами, рисовать блеклыми красками серые картины. Чтобы проявить слово г-р-у-с-т-ь, вытащить его буквально за волосы и пальцами опустить уголки губ. Это так легко, так просто. Снял с полки готовый образ - ту же заброшенную улицу, с полиэтиленовыми пакетами, листьями и хлопающими от ветра дверьми - и вперед, эксплуатируй его. Ровно в два с половиной раза сложнее написать о радости. Ровно в 2,5. В два раза - чтобы выправить уголки губ до обычного состояния. И еще половинка усилия - чтобы намекнуть на радость, чуть-чуть, ненавязчиво, не пошло.

Холод правит бал. Посверкивая окнами, серыми молчаливыми глыбами застыли дома. Словно кристаллы, они наросли на промерзшей земле, словно своды пещеры, гулко замерло небо. Стылое пространство под завязку заполнено тишиной, лишь трещат обледенелые провода, тужась передать все сигналы, а в воздухе со звоном разлетаются радиоволны.

- Ты женился бы на мне вот такой?
- Конечно, без проблем.
- Интересный ответ... То ли ты не понял вопроса, то ли действительно женился бы.
- Ну да, вот так взял бы и женился, чего думать-то.

Где-то в облаках, за толщей из серого цвета шумит самолет, оставляя не видимый снизу белесый хвост. Застывшие птицы тревожно вслушиваются в этот гул, потягиваются и вновь примерзают к проводам. В это время маленькие сердца исправно гоняют кровь по их тельцам.

- Понятно. Вот паскудство, холод дикий на улице, да и вообще...
- Странная ты, не могу.
- Значит все-таки не женился бы?
- Женился бы именно поэтому.
- Ха! Странный ты.

Где-то на горизонте из огромных труб бесшумно вытекает густой молочный дым и клубами поднимается вверх, а коченеющий ветер размазывает этот дым по небу, отчего местами оно становится чуть светлее.

- Тебе только кажется. Я обычный.
- Тогда и тебе все это только кажется.
- Думаешь?
- Не знаю...И все-таки холодно.
- Да, скорей бы уж весна.

Этот дневник создается как альтернатива ЖЖ, и посты тут будут выкладываться исключительно из ЖЖ.