Капельки влаги стекали по бокалу вниз. Они скользили, опускаясь на дно, но так его и не достигали, разочарованно касаясь стола, они понимали внезапно, что находятся с другой стороны хрустальной преграды. А стол своей полированной поверхностью принимал их и радовался этому прикосновению. Тонкие изящные пальцы обвили бокал и он взмыл в воздух, увлекаемый не менее изящной рукой. Полет этот длился всего лишь мгновение. В конечной точке край бокала встретил жаркий поцелуй и влага что покоилась внутри него игристой волной потекла между чуть приоткрытых пурпурных губ сладко пахнущих цветочным ароматом.
- Вы хотели видеть меня, сир… - голос томный, и слегка хрипловатый прошелестел по комнате обвораживающее. Шторы на окне легко затрепетали. Такие чувствительные к перепадам настроения, они почувствовали скрытую дрожь в этом голосе. Ветерок, что так легко касался их, был навряд ли тому причиной. Шторы давно перестали обращать на него внимание, надоедливый поклонник был абсолютно лишен возможности сделать, что либо еще, кроме как мимолетно прикасаться, и едва-едва шевелить их. Даже когда, набравшись смелости, он врывался в комнату, и под этим внезапным порывом они взмывали в подобии неудержимого танца, даже тогда не было столько сладкой истомы в их движениях, как движения рожденные соприкосновением с этим голосом.
– Я право не смею…
День еще только рождался. Небо, надломленное в своей глубине было согласно на приход нового дня. Оно в тайне надеялось побыть еще какое-то время в тени. Подремать и понежиться в прохладном одеяле из звезд и облаков, подсвеченное тонким серпом месяца. В такие утра, особенно долгие, оно щурило взгляд и лениво потягивалось, от чего облака простирались тонкими линиями, перехватывая поясками все пространство небесного свода. Но день приближался, и небо не могло противиться этому. В приходе света тоже была своя прелесть, своя гармония, своя жизнь. И хотя звезды прятались скрываемые солнцем, и месяц уходил за горизонт, оно не расстраивалось. Вот и сейчас, оно готовилось жить дальше. Оно заглядывало в окна, будило людей. Тушило фонари на улицах, и город ленно оживал с пробуждением его.
-О, сир… право же не стоит, - голос перешел на срывающийся шепот, комната наполнилась дыханием. Шелест тысяч песчинок ниспадающих с губ рассыпался в безмолвии, прячась в тенях. Тишина уже не успевающая прикрыть свою наготу уступала напору зарождающейся энергии. Шуршание ткани, падающей на пол и легки полустон, полностью разрушили гармонию безмолвия, так долго царящую в этой спальне. Она уживалась с этим местом так долго, что разрыв этот произошел почти болезненно, но боль эта была сладкая и чуть терпкая на вкус. Она растекалась по комнате, обволакивая предметы, и едва ли норовила выскользнуть между штор в глубину мира, не способного понять и принять эту боль, пусть даже такую утонченную и искусную.
Кровать укрытая шелковыми покрывалами и хранящая прохладу ночной темноты была похожа на небо, она так же принимала утро, так же она встретила и тепло кожи, ласково обволакивая и погружая в себя это нежное и трепетное чувство прикосновения. Простынь взметнулось облаком, но тут, же опала, признав над собой власть и не смея больше сопротивляться. Дыхание над ней стало глубже, чаще касаться воздуха, захватывая новые порции и стирая остатки угасающей тишины.
В комнате возникло движение. Слабое, оно текло как запах цветов, едва преломляясь на гранях бокала на столике. Недопитое игристое вино шелестело пузырьками воздуха, всплывающими со дна, всплывающими что бы быть подхваченными воздухом, слиться воедино с ним, раствориться в нем, стать его частью. И уже не вернуться никогда.
Стон разорвал безмолвие. Долгий и сладостный он сжег остатки спокойствия, оставив пылать пламя страсти. Он слетел с губ и мгновенно наполнил собой всю комнату, но тут же рассыпался на мелкие кристаллики вздохов, что бы воскреснуть вновь. И вновь. И вновь. Пока не превратился в единое пение столь приятное для слуха, столь долгожданное и столь же желанное. Пение самой любви рвущейся на свободу из столь тесного заточения. Пение самой жизни и ее зарождение на кончике острия солнечного лучика пронзающего собой упругую плоть.
Ветер ворвался в комнату, подкинув занавески вверх, под самый потолок. Он распахнул окно во всю ширину, и утро ворвалось в полутемную спальню. Оно затопило ее своим светом и теплом, разорвав остатки теней и ночного присутствие в клочья. Взрыв подобный рождению сверхновой ослепил, заполнил до краев, смял, заставляя душу вылететь из тела…

Дверь отворилась и в спальню зашли люди. Экскурсовод пальчиком поправила очки на переносице и обводя растрепанный интерьер спальни рассеянным взглядом, монотонным голосом начала свой рассказ:
- Это спальня императрицы Жозефины де Богарне одна тысяча семьсот шестьдесят третьего года рождения. Здесь, основываясь на достоверные факты, она в одиночестве проводила все свое время, придавалась мечтам о своем муже, Наполеоне Бонапарте, все свое время проводившим за военными компаниями…