Человека можно пронзить лишь единожды. Дальше остаётся только медленно вытекать через полученное отверстие, затыкая его время от времени чем придётся. Грязные бинты, философия, какие-то мелочи. Типа рыбок в аквариуме. Седьмые сутки истекали, седьмые сутки погружались в воду и что-то там за окном тонуло, тонуло, молило о пощаде, стояло под зонтиком, держа в тоненькой белой лапке тусклый фонарик, еле-еле пробивавшийся светом сквозь густые сумерки - седьмые сутки открытой язве не хватало расходного материала. Шорох льющегося дождя. Он почти не обращал на него внимания, прикасаясь холодными тонкими губами к белой маленькой чашке. Маленькими глотками пил остывший кофе с замоченными сигаретами - это не добавляло романтики, хотя ярко давало почувствовать себя жертвой обстоятельств. И, возможно, полюбить хоть немного. Сырой асфальт, заляпанный сквозящими пятнами уличного освещения. Мутные ручейки выливали электрическое солнце в канализационные стоки. Вечером, на седьмые сутки циклона, у него неожиданно разболелась голова. Во рту сделалось вязко и кисло, потом подскочила температура, и он рухнул на кровать. Жизнь возможная и произошедшая оказались немного разными вещами. Самым неприятным теперь было то, что он не знал - что же, собственно, ожидалось. В общем-то мир продолжал оставаться заманчивым - где-то в своей глубине. Там снились опалённые закатом дома, ночное небо замечательного цвета густого вина, её руки, обвивающие шею, прогулки по набережной, а потом оказалось, что ад незаметно раскрылся в нём самом.