За несколько дней О. сделала больше пятидесяти снимков Жаклин. Никогда прежде она не получала такого удовольствия от своей работы, как сейчас. Хотя справедливости ради надо заметить, что и подобной модели у нее никогда еще не было. О. удалось подсмотреть у девушки и передать в своих фотографиях ту, столь редко встречаемую в людях, гармонию души человека и его тела. Казалось бы, манекенщица нужна лишь для того, чтобы более выгодно показать богатство и красоту меха, изящество тканей, блеск украшений.

Но в случае с Жаклин это было не совсем так - она сама являлась произведением искусства, творением, которым природа может гордиться. В простой рубашке, она выглядела столь же эффектно, как и в самом роскошном норковом манто. У Жаклин были слегка вьющиеся белокурые волосы, короткие и очень густые. При разговоре, она обычно наклоняла голову немного влево и, если при этом на ней была одета шуба, то щекой она чуть касалась ее поднятого воротника. О. удалось однажды сфотографировать ее такой, улыбающейся, нежной, щекой прижавшейся к воротнику голубой норковой шубы. И (скорее, правда, не голубой, а голубовато-серой, цвета древесного пепла), с взлохмаченными ветром волосами. Она нажала на кнопку фотоаппарата в тот момент, когда Жаклин на мгновение замерла, чуть приоткрыв губы и томно прикрыв глаза. Печатая этот снимок, О. с интересом наблюдала как под действием проявителя, из небытия, появляется лицо Жаклин. Спокойное и удивительно бледное, оно напомнило ей лица утопленниц. Делая пробные фотографии, она намеренно осветлила их.
Но еще больше О. поразила другая фотография сделанная ею с Жаклин, ( на ней девушка стояла против света, с оголенными плечами), в пышном вышитым золотом платье из алого толстого шелка. На голове - черная вуаль с крупными ячейками сетки и венчиком из тончайших кружев. На ногах - красные туфли на очень высоком каблуке. Платье было длинным до самого пола. Оно колоколом расходилось на бедрах и, сужаясь в талии, волнующе подчеркивало форму груди. Сейчас такие платья уже никто не носил, но когда-то, в средние века, - это было свадебным нарядом невест. И все то время, пока Жаклин стояла перед ней в этом необычном наряде, О. мысленно изменяла образ своей модели: сделать немного уже талию, побольше открыть грудь - и получится точная копия того платья, что она видела в замке на Жанне; такой же точно шелк, толстый и гладкий, такой же покрой, те же линии... Шею девушки плотно обхватывало золотое колье, на запястьях блестели золотые браслеты. О. вдруг подумала, что в кожаных колье и браслетах Жаклин была бы еще прекраснее.
Но вот Жаклин, приподняв платье, сошла с помоста, служившего сценой, и направилась в гримерную, где переодевались и гримировались приходящие в студию манекенщицы. О. обычно не заходившая туда, на сей раз направилась следом. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку и не сводила глаз с зеркала, перед которым за туалетным столиком сидела Жаклин. Зеркало было просто огромным и занимая большую часть стены, позволяло О. видеть и Жаклин, и саму себя, и костюмершу, суетившуюся вокруг манекенщицы. Блондинка сама сняла колье; ее поднятые обнаженные руки были походили на ручки старинной благородной амфоры. Под мышками было гладко выбрито, и на бледной коже поблескивали мелкие капельки пота. Потом Жаклин сняла браслеты и положила их на столик. О. показалось, что звякнула железная цепь. Светлые, почти белые, волосы и смуглая, цвета влажного морского песка, кожа... О. почувствовала тонкий запах духов и, сама не понимая почему, вдруг подумала, что алый цвет шелка на снимках, почти наверняка, превратится в черный...
В этот момент девушка подняла глаза, и их взгляды встретились. Жаклин не мигая, и открыто смотрела на нее, и О., не в силах отвести глаз от зеркала, почувствовала что краснеет.
- Прошу меня простить, - сказала Жаклин, - но мне нужно переодеться.
- Извините, - пробормотала О. и, отступив назад, закрыла за собой дверь.
Продолжение следует...