Как-то утром, часов в девять, когда О., уже одетая, собиралась выходить из квартиры, она вдруг услышала звук поворачиваемого в замке ключа. Решив, что это Рене (он уже несколько раз приходил примерно в это время), она с криком "Любимый!" бросилась к двери. Но это был сэр Стивен. Он поздоровался и, улыбнувшись, предложил позвонить Рене. Но у того были какие-то дела на работе, и он мог уйти оттуда не раньше, чем через час. О. почувствовала, как сердце начало часто и гулко биться в ее груди, и она не могла понять почему.

Сэр Стивен усадил ее на кровать, взял руками ее голову и, притянув к себе, страстно поцеловал ее в губы. У О. перехватило дыхание, перед глазами все поплыло, и она непременно упала бы, не поддержи он ее. О. не понимала, что с ней, откуда вдруг такое смятение и этот страх, сжавший горло? Что же с ней такого мог сделать сэр Стивен, чего бы ей ни доводилось испытывать? Он попросил ее раздеться. Что, разве она не привыкла стоять голой перед ним, разве ее пугают его молчание и резкие приказы?
5. Нет. Дело было не в этом. Она вынуждена была признаться себе, что главная и единственная причина ее неожиданного смятения все та же: ее вновь лишали права распоряжаться собой. С той лишь разницей, что сейчас это было для нее куда более ощутимо: у нее больше не осталось прибежища, где бы она могла оплакать эту потерю, не было больше желанной ночи, дававшей ей отдых от дневных забот, и слились воедино сон и явь. Реальность ночи и реальность дня стали неразличимы, в это солнечное майское утро. "Наконец-то, - подумала О. - Не будет больше этих тягостных разрывов, ожиданий, неизвестности. Потому что, тот, кого все время ждали, уже здесь, он пришел, и она принадлежит ему".
О. понимала, что между нею и Рене установился некоторый паритет, который можно было бы объяснить их почти одинаковым возрастом, и это значительно притупило в ней ощущение покорности и рабства. - Как правило, то, чего он требовал от нее, совпадало с ее желаниями. С сэром Стивеном все было иначе. Она беспрекословно подчинялась его приказам и была благодарна ему за его суровость. Как бы он не обращался к ней - на "ты" или на "вы", говорил ли он по-французски или по-английски - независимо от всего этого в знак своего уважения и восхищения перед ним она звала его исключительно сэром Стивеном, хотя находила, что слово "сеньор" подошло бы еще лучше, (а не решалась произнести его). Себя же она называла "рабыней" и была при этом счастлива, потому что Рене любил ее и любил в ней рабыню сэра Стивена.
И вот сейчас, положив одежду на кровать, обнаженная, в туфлях на высоком каблуке, О. стояла, повернувшись к облокотившемуся на подоконник сэру Стивену, и, опустив глаза, ждала. Яркое майское солнце сквозь муслиновые, в крупный горошек, шторы врывалось в комнату, и О. чувствовала бедром тепло нагревшейся ткани. Она подумала, что может ей стоило бы немножко побрызгать себя духами или подкрасить соски, сделав их потемнее. Потом она вспомнила об облупившемся на ногтях ног лаке и подумала, как хорошо, что на ней сейчас надеты туфли. Стоя, окруженная тишиной в залитой солнечным светом комнате, О. вдруг поймала себя на мысли, что она с надеждой ждала, что сэр Стивен сейчас жестом подзовет ее, прикажет опуститься перед ним на колени, и она, расстегнув ему брюки, будет ласкать его.
Продолжение следует...