Тут же перед ее глазами появилась старая, до боли знакомая, картина, и она почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Так бывало всякий раз, стоило ей только вспомнить тот грязный гостиничный номер, себя пятнадцатилетнюю и, развалившуюся в большом кожаном кресле, красавицу Марион, которая, закинув правую ногу на один подлокотник кресла и запрокинув голову на другой, самозабвенно ласкала себя, издавая при этом короткие негромкие стоны. Марион тогда рассказала ей, что однажды она вот так же ласкала себя в своей конторе, когда неожиданно туда вошел ее шеф и, естественно, застал ее за этим.

О. бывала у Марион на работе и хорошо помнила ее контору. Это была довольно большая пустая комната, с бледно-зелеными стенами и окнами, смотрящими на север. Мебели там было: стол, стул и кресло, предназначенное для посетителей. "И что ты сделала? - спросила О. - Убежала?". "Нет, - засмеявшись, ответила Марион. - Шеф запер дверь, подтащил кресло к окну и, сняв с меня трусики, заставил начать все сначала".
О. была в восторге от Марион, но все же наотрез отказалась ласкать себя в ее присутствии и поклялась в душе, что никогда и ни перед кем она не будет этого делать. "Посмотрим, что ты скажешь, когда тебя попросит твой возлюбленный", - сказала Марион.
Рене ее никогда об этом не просил. А если бы попросил - согласилась бы она? Конечно, хотя от одной только мысли, что это могло бы вызвать у него отвращение, сродни тому, что испытывала она наблюдая за Марион, ей становилось не по себе. И вот теперь она должна это делать перед сэром Стивеном. Казалось бы, ну что ей до него, до его возможного отвращения, но нет - не могла. И снова она прошептала:
- Я не могу.
Сказано было очень тихо, но сэр Стивен услышал. Он отпустил ее, поднялся с дивана и, запахнув халат, резким голосом приказал ей встать.
- И это ваша покорность? - рассерженно спросил он.
Он сжал левой рукой оба ее запястья, а правой со всего размаха влепил ей пощечину. Она покачнулась и, не придержи он ее, рухнула бы на пол.
- Встаньте на колени и внимательно слушайте меня, - зловеще произнес сэр Стивен. - Боюсь, что ваш возлюбленный слишком плохо воспитал вас.
- Для Рене я сделаю все, что угодно, - тихо сказала она. - А вы путаете любовь и покорность. Вы можете подчинить меня себе, но ничто не заставит меня полюбить вас.
Произнеся это, О. почувствовала, как поднимается в ней, разгоняя кровь, волна неведомого ей доселе неуправляемого бунта. И она воспротивилась своим же словам, своим обещаниям, своим согласиям, своей покорности. Она презирала себя за свои наготу и пот, за свои дрожащие ноги и круги под глазами, и, сжав зубы, яростно отбивалась от навалившегося на нее англичанина.
Но он легко справился с ней и, поставив на колени, заставил ее упереться локтями в пол. Потом он немного приподнял ее, взявшись за бедра, и мощным единым толчком, разрывая плоть, вошел в отверстие между ее ягодицами. Поначалу она пыталась сдерживать рвущийся из нее крик, но боль с каждым новым толчком становилась все сильнее и вскоре она не выдержала. В ее крике была и боль, и ненависть. Сэр Стивен это прекрасно понимал и, безжалостно насилуя ее, заставлял кричать еще сильнее. Бунт был подавлен.
Когда все было кончено, он поднял ее и, прежде чем отослать, указал ей на вытекающую из нее густую липкую жидкость - это была окрашенная кровью сперма. Ее анус являл собой сейчас развороченную кровоточащую рану.
Продолжение следует...